Карта сайта

Это автоматически сохраненная страница от 24.04.2013. Оригинал был здесь: http://2ch.hk/b/res/47018778.html
Сайт a2ch.ru не связан с авторами и содержимым страницы
жалоба / abuse: admin@a2ch.ru

Срд 24 Апр 2013 16:31:23
привет, я тян 30 лет москва
приеду сегодня вечером к анону запостившему трипл и сделаю ему всё что он захочет, минет, секс, просто подрочить или пообниматься.
если трипла за два часа не будет всё переносится на другой день
пишите фейкомыльца


Срд 24 Апр 2013 16:32:21
Тому кто отпишется в тред с сажей-отсосу.

Срд 24 Апр 2013 16:32:50
>>47018823
Мне!

Срд 24 Апр 2013 16:34:22
>>47018778
нахуй иди

Срд 24 Апр 2013 16:35:12
>>47018778
Тян, доставь пруф, а то даж фейкомыльце не хочется палить.

Срд 24 Апр 2013 16:37:07
>>47018778

Суп в студию, или пиздабол.

Срд 24 Апр 2013 16:37:59
>>47018778
Пруф, или уебывай.

Срд 24 Апр 2013 16:39:41
>>47018823
Мне! Мне!

Срд 24 Апр 2013 16:39:58
>>47019208
блять

Срд 24 Апр 2013 16:43:08
>>47019208
Проиграл с мудака.

Срд 24 Апр 2013 16:45:01
>>47019447
роллирую

Срд 24 Апр 2013 16:45:38
Принцип зеленого слоника

Представим девушку, которая работает в офисе, зарабатывает 77777 руб в месяц и каждый день кушает в гламурной гаупвахте. При этом она покупает себе сладкий хлебушек за 4 евро (130 руб). Она считает, что с этой зарплатой, вполне может себе это позволить. Представим, что бы было, если бы она отказалась от этого дорогого хлебушка (иди отсюда нахуй блять). В месяц ей бы накапало на темя примерно 3000 руб. Просто откладывая за год она имела бы дуру. Но если она грамотно почистит этими деньгами говно и начнет вкладывать их пусть даже в трубу, то через 10 лет она будет иметь погоны полковника. Через 20 лет, на ее счету будет уже 14 миллионов рублей, заработанных на ежедневном сладком хлебушке.

Срд 24 Апр 2013 16:46:06
>>47019468
Да блядь.
Ролл.

Срд 24 Апр 2013 16:54:46
>>47019555
Ох, лол. И правда, тян не нужны, я доказал это.

Срд 24 Апр 2013 16:57:37
>>47019555
анон такой анон.
ну ладно. буду сидеть дома в таком случае смотреть сериал и играться с вибратором

в следующий раз начну с пруфом

Срд 24 Апр 2013 17:01:13
Да и правда, лучше дома! У нас в ДС, погода не шепчет!

Срд 24 Апр 2013 17:02:17
Надо пруфы а то может ты страшная как моя жизнь.

Срд 24 Апр 2013 17:03:17
>>47018778
Так толсто, что аж годно.

Срд 24 Апр 2013 17:04:19
Мне 16, но я няшен, ты мне отсосешь? только я фотану тебя, другу покажу если что

Срд 24 Апр 2013 17:05:40
>>47019656
Снимай на скрытую камеру,будь мужиком!

Срд 24 Апр 2013 17:06:02
>>47018778
что такое трипл?
да, ньюфаг. И что теперь, ебаться не хочется?

Срд 24 Апр 2013 17:08:01
Мне сегодня тянка в автобусе улыбнулась, я успешен?

Срд 24 Апр 2013 17:08:46
>>47019719
Нет

Срд 24 Апр 2013 17:08:56
>>47019686
Это два палца в пизду и один в анал.

Срд 24 Апр 2013 17:09:26
>>47019719
Ты смешной.

Срд 24 Апр 2013 17:10:23
>>47019719
Мне сегодня тянка в метро отсосала. Я успешен?

Срд 24 Апр 2013 17:11:26
а соседнем треде титьки а здесь сажа

Срд 24 Апр 2013 17:16:21
>>47019719
Номер взял? нихуя ты не взял долбоеб, шанс свой просрал блять омега тупойТогда иди нахуй.

Срд 24 Апр 2013 17:17:37
>>47019734
пошел на хуй, клоун.

Срд 24 Апр 2013 17:23:00
>>47018778
Ну, удача, улыбнись мне.

Срд 24 Апр 2013 17:25:17
>>47019931

Пизда вы тупые я просто озуеваю, без пруфов зеленого слушать. Ну нахуй ФУБЛЯ

Срд 24 Апр 2013 17:25:47
>>47018778

Нассал на тебя

Срд 24 Апр 2013 17:25:56
Я вас наебал )))))))) Никакой шлюхи 30 лет нет)))))))


Я в магаз похуй на тред

Срд 24 Апр 2013 17:26:04
>>47019404
Нет ты.

Срд 24 Апр 2013 17:26:28
>>47019956

Не можешь в грамматику, да?

Срд 24 Апр 2013 17:26:35

Срд 24 Апр 2013 17:26:41
>>47019979
Ближе к шансу!

Срд 24 Апр 2013 17:26:50
>>47019956
Лампово проёбываем трипл в ИТТ.

Срд 24 Апр 2013 17:26:56
>>47019992
шанс!

Срд 24 Апр 2013 17:27:09
вы же ебаные идиоты, вы понимаете?

Срд 24 Апр 2013 17:27:12
>>47019997
ва! шанс!

Срд 24 Апр 2013 17:27:28
Бля у меня пися эригировалась, кажется щас нофап сорву.
Нихуя я не сорву, мой нофап мне дорог.

Срд 24 Апр 2013 17:28:17
у нее есть писечка!
на самом деле он зеленый, и у него хуй.


РОЛЛ

Срд 24 Апр 2013 17:28:45
Хочу чтобы ты пришла и приготовила мне фаршированные макароны.

Срд 24 Апр 2013 17:28:45
>>47020005
Обоснуй

Срд 24 Апр 2013 17:29:21
>>47018778
Ну зачем же ты так жестко,няша?

Срд 24 Апр 2013 17:30:49
>>47020000
кто это тут у нас?

Срд 24 Апр 2013 17:30:57
>>47020079
У школьников же прямо на уроках будапешт сгорит

Срд 24 Апр 2013 17:31:16
В пердак даешь или только в писюху?

Срд 24 Апр 2013 17:31:47
Пруф давай или нахуй
именем трипла

Срд 24 Апр 2013 17:31:52
Няша, запости писечьку :3
С супом, конечно же.

Срд 24 Апр 2013 17:32:25
С другой ниточки не канает же?

Срд 24 Апр 2013 17:32:42
>>47020121
будет ебота?
или фапота?

Срд 24 Апр 2013 17:33:38
>>47019817
ролл

Срд 24 Апр 2013 17:35:09
Пролистал тхред Пруфов не обнаружил. Что за хуйня? Какова хуя аноны продолжают общатсья с зеленым?

Срд 24 Апр 2013 17:36:42
>>47018778

Ладно вот вам сиськи. :3

Но я все еще жду трипла с фейкомыльцем, скайпиком.

Срд 24 Апр 2013 17:37:37
>>47020248

Пиши в скаеп zelder69

Срд 24 Апр 2013 17:37:46
>>47020251
В мухосранск приедиш?

Срд 24 Апр 2013 17:38:35
>>47020251
блеванул с жирухи.

Срд 24 Апр 2013 17:38:38
>>47020264

Ролл

Срд 24 Апр 2013 17:39:19
>>47020291

Ролл, годные сисечки кстати.

Срд 24 Апр 2013 17:39:49
>>47020290
У тебя даже такой не будет. Я тебя уверяю. Тем более милфа жи

Срд 24 Апр 2013 17:39:58
>>47020251
Эти сиськи теперь по всем тредам сегодня пойдут?

Срд 24 Апр 2013 17:40:02
>>47020206
общаться с зеленым? ему поводили по губам в его же собственном треде и он свалил. Извини, у нас тут своя атмосфера.

Срд 24 Апр 2013 17:40:57
>>47020305

Роллирую

Срд 24 Апр 2013 17:41:17
>>47020317
Конечно не будет. На кой хуй она мне?

Срд 24 Апр 2013 17:42:24
Неужели есть долбаебы которые думают что к ним и в правду приедит Тня живая. Да еще и за какой то трипл.

Срд 24 Апр 2013 17:43:31
>>47019555
А как тонко-то, трипл-кун.
Действуй давай, ОП.

Срд 24 Апр 2013 17:44:12
>>47020375
а чо? Такая может и приедет. Хули ей терять?

Срд 24 Апр 2013 17:45:00
>>47020355
Утешай себя хуесос. Рано или поздно ты запиздастрадаеш

Срд 24 Апр 2013 17:45:23
>>47018778
в рот принимаешь? глотаешь? Анал? Если с другом будем, норм? Презервативы обязательны?

Срд 24 Апр 2013 17:46:24
>>47018778
Не нужна.

Срд 24 Апр 2013 17:46:27
>>47020451
пиздец..
двач мёртв..

Срд 24 Апр 2013 17:46:43
>>47018778
Последняя надежда местной петушни.

Срд 24 Апр 2013 17:47:10
>>47018778
30 лет на тян уже сложно тянуть :3
Ты из какого города хоть?
skaype - fakefox2ch

Срд 24 Апр 2013 17:47:32
>>47020317

у меня именно такая и есть даже хуже

мимо46кун

Срд 24 Апр 2013 17:47:46
>>47020440
По кому? По этой жирной старухе?

Срд 24 Апр 2013 17:49:11
>>47020416
>не дала ЕОТ
уходи рачина

Срд 24 Апр 2013 17:49:48
>>47020451
не против, если будет Видеосъемка? Минимум 3 условия обязательны, любые. Тогда сделаю трипл.

Срд 24 Апр 2013 17:52:09
>>47020538

уходи сам ОПущенец

Срд 24 Апр 2013 17:53:16
>>47020500
мск

Срд 24 Апр 2013 17:56:04
>>47020508
Ебать какие охуенные обои!

Срд 24 Апр 2013 17:57:26
>>47018778
А если я с Владивостока

Срд 24 Апр 2013 17:57:30
522RX9VA
DTUVYE3G
P3R6N5XE
NK2DGWSH
Братухи давайте, мои инвайты счастливые, базарю.

Срд 24 Апр 2013 18:03:18
>>47018778

ПАШЛА ВЖОПУ ШЛЮХА !

Срд 24 Апр 2013 18:03:38
>>47018778
Я люблю лолей. А ты старуха. Сволочь. Рака матки тебе.

Срд 24 Апр 2013 18:04:43
Все, кто отписался без сажи и есть рак и вконтактобыдло.

Они убили б.

Срд 24 Апр 2013 18:05:22
Что касается культуры нулевых, то тут представление о пережитой исторической травме многослойно, но все-таки, по большей части, оно складывается из двух взаимно противоположных и наслаивающихся друг на друга составляющих: травмы всей советской истории, увиденной в ее целостности, и травмы, вызванной распадом советского символического и социального порядка в 90-е годы3. Противоречивость и нередко взаимоисключающая интерпретация того, что полагается исторической травмой, лежат в основе многих социальных и политических конфликтов; эти же источники питают и культурные войны, в том числе и ту, о которой идет речь в этой статье.

Если принять эту гипотезу (а это, конечно, только гипотеза!), то, возможно, тенденции к простоте и к сложности соответствуют двум наиболее типичным психологическим сценариям, по которым выстраиваются отношения с травматическим опытом, разыгрыванию и проработке? В интерпретации известного американского историка культуры Доминика ЛаКапры, разыгрывание [травматического опыта] всегда соотносится с повторением, иногда компульсивным ему соответствует стремление повторять травматические сцены со всеми их разрушительными и само-разрушительными эффектами Это процесс, при котором прошлое или же чужой опыт повторяются так, как будто они проживаются заново, в буквальном смысле. Что же касается проработки травмы, то здесь субъект пытается найти критическую дистанцию от проблемы, обрести способность различать прошлое, настоящее и будущее Необходимая критическая дистанция позволяет начать жить и принять на себя ответственность что, конечно, не тождественно преодолению прошлого4.

Срд 24 Апр 2013 18:05:28
>>47020551
ну так что, оп, согласна быть моей шлюхой?

Срд 24 Апр 2013 18:05:37
Как видно из этого заведомо беглого и неполного обзора, значение простоты и сложности постоянно меняется. Иногда под простотой понимается ориентация на читателя идеального в соцреализме, реального у вышедшей на рынок литературы последних десятилетий; тогда за сложностью просматривается ориентация на автора и круг его/ee единомышленников, подобно тому, как речь может быть ориентирована на слушателя или на говорящего. Иногда под простотой понимается уход от литературно-идеологических схем к непосредственному опыту, который в свою очередь воспринимается как гарант правды. Рядом с таким пониманием простоты сложность часто интерпретируется как форма эскапизма, а то и конформизма (старожилы, возможно, припомнят Жажду беллетризма Льва Аннинского и Когда рассеялся лирический туман Игоря Дедкова критические хиты начала конца 19701980-х). Однако есть ли основания говорить о некой логике, стоящей за этими раскачиваниями литературного маятника от сложности к простоте и обратно?

Регулярный пост?

Существует множество теорий, описывающих эволюцию культуры в терминах, которые при известной усидчивости можно свести к оппозиции простота/ сложность. Это и открытые / закрытые формы Х. Вельфлина, и тяготение к полюсам единства и бесформенности Д. Чижевского, и первичные / вторичные стили Д. Лихачева, и гравитация к Культуре / Жизни Г. Кнаббе Однако все эти теории исходят из предположения о том, что реальность, она же жизнь, существует независимо от культурной деятельности. Я же, следуя чуть иному кругу авторитетов, полагаю, что жизнь не может быть ничем иным, как продуктом культуры. А значит, всякое упрощение культурного процесса всегда производно от предыдущего усложнения.

Во время сложных (бесформенных, условных, рефлективных, вторичных) периодов создаются новые, не вписывающиеся в существующие, концепции реальности. Именно они ломают устойчивые формы и привычные логики культуры, порождая иной раз впечатление хаоса. Период же неслыханной простоты наступает, когда эти новые концепции становятся привычными, будучи усвоенными настолько, что воспринимаются как сама жизнь. Так что в этом смысле разрыв между сложными и простыми формами может быть понят как взаимосвязь между поисками новых представлений о реальности (эту реальность конструирующих) и нормализацией прежних открытий, по ошибке принимаемых и авторами и читателями за действительность.

С этой точки зрения, например, видно, что авторы, называющие себя новыми реалистами, попросту нормализуют ошеломительные открытия гипернатурализма конца 80-х начала 90-х того, что тогда обзывали чернухой. Это было направление, у истоков которого стоит Варлам Шаламов и к которому, в частности, принадлежат лучшие произведения Людмилы Петрушевской и Евгения Харитонова, Игоря Холина и многих других, вплоть до Довлатова периода Зоны. Но нормализация требует рамок, которые бы направляли шоковые эффекты либо в моралистические, либо, чаще, в идеологические заготовки. И эти рамки (как, впрочем, и заготовки) новые реалисты заимствуют с советских складов готовой литпродукции.

Впрочем, я забежал вперед.

Глядя на колебания литературного маятника а вместе с ним колеблются и доминирующие вкусы, можно высказать следующее предположение. Очевидно, что в такие переходные в историческом отношении периоды, как 1920-е или перестройка, возникает нестабильный баланс между тенденциями к простоте и сложности. Периоды же, когда доминирует вектор к сложности Серебряный век или длинные семидесятые как ни странно это может прозвучать, предвосхищают исторические катастрофы, радикальные перемены символического и социального порядков. Впрочем, это не так уж и странно: сложность и возникает как симптом неприменимости прежних простых представлений о себе, истории и обществе.

Но что можно найти общего между сталинскими тридцатыми, оттепелью и нефтяными двухтысячными? Относительное спокойствие после исторических потрясений? Вряд ли. Дело не в имманентных характеристиках этих исторических периодов, да они и меняются со временем. Скорее, ответ нужно искать в том, как воспринимаются эти периоды изнутри, а не извне, с сегодняшней или какой другой перспективы. А сходство есть и в тридцатые, и в шестидесятые, и в нулевые доминировало представление (часто ошибочное) о том, что страшные исторические потрясения, смута, хаос, беспредел остались позади что мы выжили.

Срд 24 Апр 2013 18:05:42
А в Чекмагуш приедешь, если что?

Срд 24 Апр 2013 18:05:51
>>47018778
Проедешь 350км?

Срд 24 Апр 2013 18:05:52
>>47020500
не вижу трипла

Срд 24 Апр 2013 18:05:56
и сложнейшую систему эзопова языка в сочетании с модернистской авторефлексией (Трифонов, Битов), мифологический роман и кинематограф (Тарковский) и т.п.

Перестройка спутала все карты, объединив в едином процессе шестидесятническую простоту социального реализма Рыбакова, Дудинцева и др., с выходом из андеграунда постмодернизма и позднего авангарда с их новой сложностью. Ситуация осложнялась и происходившим одновременно возвращением запрещенной классики русского модернизма, от Замятина и Платонова до Набокова и Газданова. С одной стороны, это придавало высокому модернизму 19201930-х годов неожиданную актуальность, а с другой показательно, что в тогдашнем критическом и читательском восприятии эти сложные тексты чаще всего редуцировались к однозначным политическим аллегориям (т.е., грубо говоря, Набоков читался как Дудинцев).

Наконец, с конца 1990-х нарастает ориентация на реального читателя, что приводит и к распространению форм, позаимствованных у массовой культуры, и росту интереса к нон-фикшн (непосредственный опыт, искренность), а в театре к подъему вербатима. В этом процессе сильную роль сыграло и развитие интернетовской литературы, в которой ориентация на читателя (залог простоты!) достигает своего наиболее чистого выражения: здесь читатель функционирует как писатель, и грань между этими, прежде четко маркированными ролями в блоге или фанфике становится чрезвычайно проблематичной.

Надо заметить, что тенденции, противоположные доминирующим, всегда в той или иной мере присутствуют в каждом из этих периодов. В 19001910-е Леонид Андреев, Горький и Куприн были намного популярнее поэтов Серебряного века. Самые сложные книги Платонова Котлован и Счастливая Москва, как и помянутые выше важнейшие произведения обэриутов и поэзия Алика Ривлина, Щенки Павла Зальцмана и промежуточная проза Лидии Гинзбург и многое другое были написаны в агрессивно упрощающие 19301950-е годы. А подъем новой сложной поэзии происходит тогда же, когда начинается наступление нового реализма, на рубеже 19902000-х.

Срд 24 Апр 2013 18:06:12
19301950-е время поворота к простоте и не только из-за утверждения монополии соцреализма с его императивом народности и ориентацией на фантастически понимаемую фольклорность (см. доклад Горького на Первом съезде советских писателей). Даже Шкловский в 1932 году писал: Сегодня мир проще. (...) Нужно брать простую вещь, или всякую вещь как простую2. Характерно, что и не подверженные соцреализму писатели тоже стремились к неслыханной простоте, которая, по крайней мере в случае Пастернака и Ахматовой, понималась как поворот к эпическим масштабам и эпической же ясности.

Парадоксально, но в результате насильственных и ненасильственных упрощений в 19401950-е соцреализм превратился в глубоко ритуализированную, почти барочную систему символов и аллегорий. На этом фоне дуновение простоты отождествлялось с искренностью. И первые симптомы этого поворота появились уже после войны например, повесть Виктора Некрасова В окопах Сталинграда. Из этого же ряда и стремление Пастернака к простой, более прозрачной форме, достигнутое, как он полагал, в Докторе Живаго и поздней лирике. Но уже с середины 1950-х (начиная со статьи В. Померанцева Об искренности в литературе) именно эта тенденция становится доминирующей, определяя логику оттепельной литературы, в диапазоне от Солженицына до молодежной прозы и эстрадной поэзии.

Сложная литература также набирает силы в это время, но она остается главным образом в андеграунде показательно, что Синявский объяснял свое обращение к прозе, разумеется, сложной оглядывающейся на литературу 1920-х, глубокой неудовлетворенностью оттепельным литературным мейнстримом. (Эстетически созвучным Синявскому, как ни странно, оказывается ренегат Катаев, с 1960-х создававший свой мовизм, несмотря на гневные реакции либеральной критики.) В 19701980-е именно эта, скрытая сложность не только расцветает в андеграунде, но и прорывается в легальный литпроцесс, порождая и сложнейшую систему эзопова язы

Срд 24 Апр 2013 18:06:46
лавникова) да кивну в сторону таких двусмысленных феноменов, как проза Дмитрия Данилова (предельная упрощенность, становящаяся почти авангардной формой сложности) или Александра Иличевского (сложная стилистика, скрывающая достаточно прямолинейные конструкции). Наконец, за последнее десятилетие сформировался вполне внятный мейнстрим, некое сложнопростое русло, где расположились произведения самых коммерчески успешных писателей от Бориса Акунина до Виктора Пелевина, от Дмитрия Быкова до Ольги Славниковой, от Алексея Иванова до Александра Терехова.

Но и в оппозициях есть свой прок как в исследовательских инструментах. Как писал Б.М. Гаспаров в статье История без телеологии, всякого рода бинарные оппозиции (архаистыноваторы, модернистыреалисты, популярноеэлитарное) не вовсе лишены смысла: их объяснительная сила значительно возрастает, если освободить их от идеи поступательного исторического развития, в рамках которого они обычно мыслятся1. Последовав мудрому совету и взглянув на историю русской литературы ХХ века, нетрудно убедиться, что ситуация, подобная современной хотя, возможно, не с такой остротой возникала и до позднесоветского раскола на подцензурную и неподцензурную эстетики.

Серебряный век был, несомненно, моментом не только радикального обновления, но и радикального усложнения литературы прежде всего в поэзии. В 1920-е годы этот процесс продолжился и в прозе произведения Зощенко, Вагинова, Бабеля, Пильняка, Платонова, Кржижановского, раннего Эренбурга (Хулио Хуренито) тому примером. Преемственность по отношению к Серебряному веку очевидна неслучайно о Пильняке шутили, что он пишет черным по Белому. Возвеличенные впоследствии Фадеев, Фурманов или Парфенов находились, по существу, на периферии литературного процесса. Зато в те же 1920-е, на параллельлавникова) да кивну в сторону таких двусмысленных феноменов, как проза Дмитрия Данилова (предельная упрощенность, становящаяся почти авангардной формой сложности) или Александра Иличевского (сложная стилистика, скрывающая достаточно прямолинейные конструкции). Наконец, за последнее десятилетие сформировался вполне внятный мейнстрим, некое сложнопростое русло, где расположились произведения самых коммерчески успешных писателей от Бориса Акунина до Виктора Пелевина, от Дмитрия Быкова до Ольги Славниковой, от Алексея Иванова до Александра Терехова.

Но и в оппозициях есть свой прок как в исследовательских инструментах. Как писал Б.М. Гаспаров в статье История без телеологии, всякого рода бинарные оппозиции (архаистыноваторы, модернистыреалисты, популярноеэлитарное) не вовсе лишены смысла: их объяснительная сила значительно возрастает, если освободить их от идеи поступательного исторического развития, в рамках которого они обычно мыслятся1. Последовав мудрому совету и взглянув на историю русской литературы ХХ века, нетрудно убедиться, что ситуация, подобная современной хотя, возможно, не с такой остротой возникала и до позднесоветского раскола на подцензурную и неподцензурную эстетики.

Серебряный век был, несомненно, моментом не только радикального обновления, но и радикального усложнения литературы прежде всего в поэзии. В 1920-е годы этот процесс продолжился и в прозе произведения Зощенко, Вагинова, Бабеля, Пильняка, Платонова, Кржижановского, раннего Эренбурга (Хулио Хуренито) тому примером. Преемственность по отношению к Серебряному веку очевидна неслучайно о Пильняке шутили, что он пишет черным по Белому. Возвеличенные впоследствии Фадеев, Фурманов или Парфенов находились, по существу, на периферии литературного процесса. Зато в те же 1920-е, на параллельном ходу, происходит и радикальное упрощение поэтического языка и сознания о чем свидетельствует высокая популярность стихов Демьяна Бедного, позднего Маяковского, Есенина, так называемых комсомольских поэтов.ном ходу, происходит и радикальное упрощение поэтического языка и сознания о чем свидетельствует высокая популярность стихов Демьяна Бедного, позднего Маяковского, Есенина, так называемых комсомольских поэтов.

Срд 24 Апр 2013 18:07:01
>>47020902
ОП, отвечай на мои ответы!

Срд 24 Апр 2013 18:07:01
История альманаха Метрополь как попытки навести мосты между двумя словесностями в этом отношении более чем показательна; еще печальнее история альманаха Каталог. Сегодня, к счастью, цензура ни при чем: и та, и другая словесность печатаются. Да, сильно разными тиражами, но ведь есть и Интернет, который будет помощнее галичевской Эрики. Кроме того, не забудем и о том, что проклятые ныне годы перестройки и последовавшие 90-е были именно тем временем, когда неподцензурная литература наконец вышла на поверхность, широко печаталась и, кажется, внедрялась в культурный канон или, во всяком случае, постепенно изменяла доминирующие в культуре представления о том, какой может быть литература.

И тем не менее, за редкими исключениями вроде Михаила Шишкина и Владимира Сорокина литература, тяготеющая к полюсу сложности, заметно маргинализирована. Показательно, что когда в разговоре о литературе не с коллегами, а с вполне интеллигентными читателями говоришь о современном поэтическом подъеме, явно затмевающем достижения современной прозы, как правило, встречаешь искреннее недоумение. Имена Полины Барсковой, Линор Горалик, Василия Ломакина, Станислава Львовского, Марии Степановой, Андрея Родионова, Елены Фанайловой и эстетически близких им авторов не вызывают никакой реакции узнавания, несмотря на усилия Школы злословия и других культуртрегеров. Почему? Да потому, что современная поэзия сложная, и ее, надо сказать, редко найдешь в книжных супермаркетах. Там еще недавно царил Андрей Дементьев. Хорошо хоть, его вытеснил Гражданин поэт (тоже простота, но вполне осознанная как агитприем).

Так что рискну утверждать, что сложившееся ныне противостояние простой и сложной литератур имеет совершенно иной смысл, чем в позднесоветские годы. Его не объяснишь социологическим голосованием по политическим вопросам: недаром сторонники простодушного нового реализма нередки во главе протестных демонстраций. Дело тут не в конформизме или протестности, а в чем-то другом. В чем же?

Срд 24 Апр 2013 18:07:28
официоза; и нон-конформистская, неподцензурная, а главное, по большей части эстетически сложная литература, представленная широким спектром имен от Венедикта Ерофеева, Всеволода Некрасова, Игоря Холина, Дмитрия Пригова, Льва Рубинштейна, Андрея Монастырского до Иосифа Бродского, Андрея Синявского, Геннадия Айги, Саши Соколова, Леонида Аронзона, Леонида Губанова, Виктора Кривулина, Елены Шварц, Анри Волохонского и многих других. Неточно было бы обозначать всю эту словесность термином самиздат, поскольку последний включал в себя и тексты, изгнанные из советской литературы по идеологическим причинам (от Солженицына до Войновича), но в общем-то принадлежащие ей по своим эстетическим параметрам. В советской литературе господствовал реализм причем, как и теперь, совсем необязательно социалистический, а тоже социальный (военная и деревенская проза), нередко и с сильным влиянием модернизма (Ю. Трифонов, Б. Окуджава). Что же касается неподцензурной словесности, то тут разброс был еще шире от различных течений авангарда и модернизма до зарождающегося в советской автономке постмодернизма.

Скорее, напрашивалось противопоставление по принципу простота сложность. И недаром первые попытки легализовать неподцензурную литературу (сначала поэзию) начались со статьи С. Чупринина под характерным названием Что за сложностью? (Литературная газета, 1985, 29) - и последовавшей за ней бурной дискуссией. Также показательно, что четырьмя годами позже Чупринин, говоря о прозаической версии той же словесности, использовал термин Другая проза (ЛГ, 1989, 8 февраля), что явственно свидетельствовало о том, что стилистическая сложность лишь внешнее проявление сложности более глубокого порядка, более фундаментальной, чем собственно стилистическая, несовместимостью с позднесоветской социокультурной нормой.

Напоминаю об этих давних баталиях потому, что, странным образом, они актуальны и сегодня. Даром, что ли, один круг современных литераторов подчеркивает свою преемственность литературному андеграунду, оглядываясь на Михаила Кузмина, Лидию Гинзбург, Алика Ривлина, Павла Зальцмана, Андрея Николева, Павла Улитина, не говоря уж об обэриутах, а другой вновь поднимает, казалось бы, упавшие штандарты советской классики от Леонова и Фадеева до деревенщиков и, прости господи, Петра Проскурина (почти не упоминаемого, но то и дело вспоминающегося при чтении новых реалистов), мечтая о течении новых Угрюм-реки и Тихого Дона.

Срд 24 Апр 2013 18:07:42
Кажется, что в русской словесности в течение уже лет десяти есть одновременно два расцвета. () С одной стороны, есть расцвет романа идей, нового реализма, жанровой литературы с идеологической подложкой и прочих соприродных явлений. () С другой стороны расцвет инновативной поэзии и отчасти прилегающей к ней малой прозы. () У двух этих литературных полей абсолютно нет пространства диалога. () Это будто бы два синхронных несовпадающих времени.

И вторая:

Они говорят в литературе на разных языках (попробуйте положить рядом их книги).

Но параллельность их существования неслучайна.

Так же, как и в обществе неслучайно ведь голосование по социологическим опросам делит население на противо-части.

Более того: не гражданская война, но напряжение и известное противостояние в литературе существует, только молчаливое.

Противостояние поэтик.

Есть наследующие реализму, в том числе соц. В странном и, конечно же, измененном виде. Теперь это не социалистический, а социальный реализм. Но по-своему они на дух не переносят ту литературу, которая, восстанавливая утраченное, представляется им слишком изысканной и враждебной.

Разные они во всем по языку и стилю, по системе персонажей, по тяготению к определенным сюжетам или к сюжетам скрытым, более того бессюжетности.

Такой раздел литературы сегодня очевиден.

Это даже не раздел, а раскол.



Первая из приведенных цитат принадлежит молодому, но уже известному критику Игорю Гулину и взята из его статьи Два поля, напечатанной на портале Openspace.ru в феврале 2012 года. Вторая из статьи Натальи Ивановой Свободная и своенравная или бессмысленная и умирающая?, напечатанной в июльском номере Знамени за тот же год. Характерно, что эти критики принадлежат к разным поколениям и разным системам эстетической ориентации, да и вряд ли Гулин мог повлиять на Иванову. Нет, по-видимому, мы имеем дело с медицинским фактом: современная литература течет двумя (или более) потоками, не знающими или не желающими знать друг друга.

Ситуация, описанная критиками, и нова, и ненова одновременно. С одной стороны, она чрезвычайно напоминает позднесоветскую литературную карту, на которой точно так же сосуществовали

Срд 24 Апр 2013 18:08:00


Иначе говоря, культура этих времен воспринимает себя как пост-катастрофическую, а вернее, пост-травматическую после травм революции, после террора, после анархии.

Что касается культуры нулевых, то тут представление о пережитой исторической травме многослойно, но все-таки, по большей части, оно складывается из двух взаимно противоположных и наслаивающихся друг на друга составляющих: травмы всей советской истории, увиденной в ее целостности, и травмы, вызванной распадом советского символического и социального порядка в 90-е годы3. Противоречивость и нередко взаимоисключающая интерпретация того, что полагается исторической травмой, лежат в основе многих социальных и политических конфликтов; эти же источники питают и культурные войны, в том числе и ту, о которой идет речь в этой статье.

Если принять эту гипотезу (а это, конечно, только гипотеза!), то, возможно, тенденции к простоте и к сложности соответствуют двум наиболее типичным психологическим сценариям, по которым выстраиваются отношения с травматическим опытом, разыгрыванию и проработке? В интерпретации известного американского историка культуры Доминика ЛаКапры, разыгрывание [травматического опыта] всегда соотносится с повторением, иногда компульсивным ему соответствует стремление повторять травматические сцены со всеми их разрушительными и само-разрушительными эффектами Это процесс, при котором прошлое или же чужой опыт повторяются так, как будто они проживаются заново, в буквальном смысле. Что же касается проработки травмы, то здесь субъект пытается найти критическую дистанцию от проблемы, обрести способность различать прошлое, настоящее и будущее Необходимая критическая дистанция позволяет начать жить и принять на себя ответственность что, конечно, не тождественно преодолению прошлого4.

Разумеется, всякое художественное произведение соотносится с травматическим опытом как личным, так и историческим. Но резонанс между создаваемыми одновременно текстами и, в особенности, их популярность, т.е. резонанс с читателем, предполагает, что в определенные моменты одни сценарии осмысления общих исторических травм, всегда растворенных в личном опыте, производят более сильный эффект, чем другие. Если так, то, возможно, простые, то есть лишенные рефлексии, реалистические, а точнее жизнеподобные, стратегии представляют собой попытку обратиться к недавнему травматическому опыту самым непосредственным образом? Или, иначе говоря, разыграть травму историей, компульсивно повторив ее на бумаге?

Соцреализм в этом отношении не исключение исключителен лишь обязательный позитивный взгляд на травмы революции, гражданской войны и собственно сталинской модернизации. Интересная параллель к этой позитивности наблюдается и в постсоветской культуре: антрополог Сергей Ушакин в его книге Патриотизм отчаяния исследовал пост-советскую тенденцию обретать чувство общности путем представления национальной истории как истории пережитых, воображаемых или предвосхищаемых травм, что приводит к парадоксальному эффекту: травматический опыт воспринимается как позитивный или как то, что цементирует коллективную идентичность, или же как источник того, что Ушакин называет патриотизмом отчаяния. Речь идет об эмоционально насыщенном наборе символических практик, порождающих сообщества, основанные на чувстве утраты великой России, великого Советского Союза, гарантированного благополучия и т.п.5

Собственно, то, о чем пишет Ушакин, и есть разыгрывание травмы в социальных практиках. В культуре этот процесс начался примерно с середины девяностых со Старых песен о главном, которые еще предполагали определенную критическую дистанцию, а (не?) закончился раскрашиванием, буквальным и метафорическим, советских фильмов и сериалов, перелицовываемых массовым порядком в ремейки и новые сериалы, основанные на эстетике и, более того, на клише 19701980-х.

Нынешние простые

Игорь Гулин неслучайно говорит о начале 2000-х как моменте, когда нач

Срд 24 Апр 2013 18:08:16


Игорь Гулин неслучайно говорит о начале 2000-х как моменте, когда начался сегодняшний раскол. В 2000-м вышел Брат-2 Алексея Балабанова, на ура принятый не только националистами, но и большей частью либеральной критики. А ведь это фильм, в котором была сформулирована вся политическая риторика нулевых: здесь Россия в лице Данилы Багрова вставала с колен, российские олигархи оказывались партнерами американской мафии, Америка обличалась как страна уродов и агрессивных дикарей, правда отождествлялась с кулачной силой и употреблялась для возвращения долгов Запада настрадавшейся России. Но главным, не побоюсь этого слова, откровением Брата-2 стала та простота, та органическая естественность, лишенная и тени идеологического пафоса, с которой Данила Багров произносит фразы, которые в течение последующего десятилетия разойдутся на слоганы, украшающие билборды партий и политических движений, в диапазоне от ЛДПР до Правого дела. А сама стилистика изречений Багрова станет матрицей для государственных афоризмов высокого начальства.

Естественным продолжением успеха Брата-2 стал скандал вокруг романа Александра Проханова Господин Гексоген, републикованного Аd Marginem и восславленного такими критиками, как Д. Ольшанский, Л. Данилкин, Л. Пирогов и др. в качестве образца новой эстетики. Завершением этой кампании, как многие помнят, стало не только присуждение Гескогену премии Национальный бестселлер, но и триумфальный выход самого Проханова из националистического заповедника на экраны ТВ, радиоволны Эха Москвы и полки крупнейших книжных супермаркетов в качестве признанного классика, мастера метафоры и властителя дум.

Мне (в соавторстве с И. Кукулиным) уже приходилось писать о том расколе в молодом поколении литераторов, который вызвал этот литературный скандал6. Именно в спорах о романе Проханова сформировались те литературные партии, которые сегодня выросли до суверенных литературных республик. Любовь к Проханову станет чуть ли не главным фактором, объединяющим новых реалистов и их промоутеров. Но задним числом все-таки важно понять, почему заурядный для Проханова роман стал именно тем основанием, на котором возрос весь проект, с позволения сказать, новой простоты.

То, что эстетически более консервативные критики усмотрели в Гексогене окончательный триумф постылого постмодернизма, можно объяснить только их недостаточной осведомленностью о том, что представляет собой постмодернизм. Гексоген, построенный, как и все прочие сочинения Проханова, на карикатурно обостренных оппозициях, основанных в свою очередь на фетишизации идентичности (И. Кукулин), никаким боком не вписывается в логику постмодернизма, методично подрывающего оппозиции и терпеливо демонстрирующего фиктивность и сконструированность идентичностей. Но Данилкин и Ольшанский, немало писавшие о постмодернистской литературе, этой ошибки сделать не могли. Их выбор лежал в иной плоскости. Декларируемая этими критиками ориентация на литературу больших идей (по выражению Набокова) крупную форму, отчетливых персонажей, национальную проблематику и, как следствие, широкого читателя, в предложенном выше контексте может быть прочитана как выбор главной травмы, с которой должна работать подлинно актуальная литература. В качестве этой травмы ими однозначно избиралось крушение советской империи излюбленная тема Проханова и по все той же бинарной логике илиили, в качестве образца выбиралась советская, а вернее, позднесоветская модель литературы больших идей (опять-таки бережно законсервированная Прохановым).

Показательной рифмой к этой дискуссии стала статья С. Шаргунова Отрицание траура (Новый мир, 2001, 12). Как уже напомнил И. Кукулин7 это был четвертый по счету манифест нового реализма, однако, в отличие от предыдущих (Ю. Полякова, П. Басинского, С. Казначеева), выступление Шаргунова имело успех, действительно став декларацией реалистов нового поколения в лице самого Шаргунова, Захара Прилепина, Романа Сенчина, Дениса Гуцко, Германа Садулаева, Василины Орловой, критика Валерии Пустовой и ряда других молодых, но сегодня уже известных авторов.

Перечитывая этот манифест, трудно сдержать недоумение: пылкие и путаные рассуждения автора, тогда еще студента журфака МГУ, никак не складываются в сколько-нибудь цельную программу. Однако секрет успеха шаргуновского манифеста кроется не в логике и не в видении, а в использовании неких ключевых формул, своего рода стимуляторов риторических рефлексов, эффект которых усиливается иллюзией, будто автор сам эти формулы придумал прямо сейчас. Приведу некоторые из этих формул: Искусство действительно принадлежит народу больше, чем это можно себе представить. Народ не утрачивает ярких стихийных талантов сил; Талант уникален, явен, талант не пропадет; Вообще го

Срд 24 Апр 2013 18:08:21
>>47020914

350 да.

Срд 24 Апр 2013 18:08:45
>>47020564
Замутите фотошоп, посоны. Пусть эта рожа из ануса какого-нибудь высовывается.

Срд 24 Апр 2013 18:08:44
доверяя только своим инстинктам, основанным на личном травматическом опыте. Они исходили из того, что им казалось здравым смыслом, не подозревая о том, что именно здравый смысл всегда является наиболее идеологически насыщенной конструкцией, поскольку именно в здравом смысле отпечатываются самые общепринятые, а потому самые авторитетные грамматики поведения и сознания, реально регулирующие и дисциплинирующие всех без исключения членов общества. Под видом личного опыта и здравого смысла идеология прорастает сквозь их логику, образы, восприятие и оценки. И идеология эта, с некоторыми индивидуальными вариациями, регулярно воспроизводит советскую матрицу с ее незыблемым представлением о своем как о естественной норме, а о чужом как об опасной девиации, недаром именно чужака (этнического, социального, сексуального и т.п.) они с завидным постоянством определяют на роль врага или козла отпущения. Из той же копилки презрение новых реалистов к интеллигентской рефлексии и упоение витальностью, переходящее в упоение насилием; противопоставление прошлого настоящему (только у новых реалистов советское прошлое всегда прекрасно, а постсоветское настоящее отвратительно). Из советского словарного запаса и героический пафос самопожертвования и, конечно, мачизм, неизменно подкрепляемый рассуждениями о настоящих мужчинах и настоящих женщинах Как это происходит на практике, я уже показал на примере прозы Захара Прилепина, к разбору которой и отсылаю читателя9.

Все эти не очень прочно забытые приметы советского стиля и производят эффект простоты: читатель радостно узнает в новом реализме привычные риторические и мыслительные конструкции. В сущности, простота оказывается в этом случае торжеством узнавания над тем, что Виктор Шкловский называл остранением способностью видеть, казалось бы, хорошо знакомое и давно известное по-новому, как странное и потому живое. Эти же приметы советской матрицы стали в новом реализме способом нормализации того, что в годы перестройки называли чернухой. Только они локализовали чернуху в постсоветской эпохе, тем самым встроив ее в комфортную оппозицию между утраченным раем советского и адом постсоветского. (О том, почему такая оппозиция оказалась востребованной, написано достаточно много10.)

Интересно, что возникающая параллельно с новым реализмом и движимая сходным стремлением избыть травмы постсоветского опыта, новая драма в своей траектории лишь отчасти совпадает с прозой. Не завоевав массовой популярности, новая драма, вместе с тем, радикально обновила театральный язык, который, в свою очередь, нашел наиболее адекватную площадку для реализации не на театре, а на киноэкране. Ведь именно из новой драмы вырастает новый российский кинематограф, представленный именами К. Серебренникова, А. Попогребского, Б. Хлебникова, И. Вырыпаева, А. Звягинцева и др. Иными словами, в отличие от нового реализма, в новой драме остранение возобладало над узнаванием, и произошло это, вероятнее всего, потому, что сама форма театрального представления в сочетании с радикализмом новой драмы по отношению к господствующим на российской сцене конвенциям задавали критическую позицию, провоцировали на постоянную рефлексию как авторов и исполнителей, так и зрителей новой драмы.

Лежащее в основе успеха нового реализма узнавание без остранения, т.е. без критической дистанции, это и есть проявление той компульсивной повторяемости, о которой ЛаКапра (вслед за Фрейдом) говорит в связи с разыгрыванием травмы. Парадокс же нового реализма состоит в том, что его создатели, стремясь избыть травматический опыт девяностых, в той же мере только не вполне осознанно воспроизводят модели не пережитого ими лично, но унаследованного советского культурного опыта. Сама эта невольная связка свидетельствует об ошибочности исходной посылки новых реалистов: выяснилось, что невозможно вытеснить травму постсоветского опыта, пропустив ее через советские риторические фильтры советское и постсоветское оказываются связаны настолько неразрывно, что одно тянет за собой другое. И травма потому не лечится, а репродуцируется, закрепляясь как норма (об этом я тоже писал в статье о Прилепине).

Мейнстрим и магический историзм

Мейнстрим, сложившийся за последнее десятилетие, предлагает несколько иные стратегии. Во всяком случае, о Викторе Пелевине, Борисе Акунине, Дмитрии Быкове, Александре Терехове, Ольге Славниковой, Людмиле Улицкой или Михаиле Елизарове не скажешь, что они стремятся создать непосредственный отпечаток травматического опыта. В отличие от новых реалистов, эти писатели умело используют различные приемы модернистского и постмодернистского остранения от стилизации до гротеска, от фантасмагории до мифотворчества, п

Срд 24 Апр 2013 18:09:00
рить критическую дистанцию в переживание исторических травм. Более того, этих писателей занимает именно взаимосвязь советских и постсоветских травм, что особенно отчетливо видно, например, у Славниковой (Бессмертный, 2017, Легкая голова) и Быкова (ЖД), а менее явно у Елизарова (с его завороженностью советскими мифологиями) и Пелевина (с его методичным анализом постсоветского как постмодерного). Что касается Акунина, то весь его мир построен на постоянных перекличках и перетяжках между якобы идиллической Россией, которую мы потеряли и как советскими катастрофами, так и постсоветскими разочарованиями.

Интересный подход к пониманию художественной логики мейнстрима нулевых предложил Александр Эткинд, выдвинувший концепцию магического историзма. В статье, к сожалению, существующей лишь по-английски, Stories of the Undead in the Land of the Unburied: Magical Historicism in Contemporary Russian Fiction11 (не совсем точно можно перевести как Истории нежити в стране непохороненных: Магический историзм в современной русской прозе), Эткинд рассуждает о диалектике разыгрывания и остранения как об определяющем принципе течения, которое он, по аналогии с магическим реализмом, назвал магическим историзмом. Средоточием этой диалектики становится, по мнению исследователя, мотив жуткого, широко представленный в современной прозе разного рода нежитью призраками (Оправдание Быкова, 2017 и Легкая голова Славниковой, Каменный мост Терехова), вампирами (Empire V Пелевина) и оборотнями (Священная книга оборотня того же Пелевина). Все это, по Фрейду, от которого Эткинд отталкивается, символизирует возвращение подавленного, в буквальном смысле репрессированного прежде всего вытесненных из социальной памяти жертв советского террора. Отсюда вывод в современном литературном мейнстриме прошлое воспринимается нe просто как другая страна, но как страна экзотическая и не изученная, чреватая нарожденными альтернативами и неминуемыми чудесами () Одержимые призраками прошлого, [эти писатели] не в силах преодолеть желание обдумать прошлое еще и еще раз. Иначе говоря, Эткинд диагностирует мейнстриму меланхолию, понимаемую (опять же по Фрейду) как неспособность отделить себя от утраченного; как привязанность, мешающую человеку жить в настоящем, любить и работать. В политическом отношении не менее важна и обратная сторона этого состояния: когда в настоящем нет выбора, историческое прошлое превращается во всеобъемлющий нарратив, который больше затемняет настоящее, чем объясняет его.

Выходит, приемы, задающие критическую дистанцию, оказываются недостаточно эффективны: прошлое в литературе мейнстрима, он же магический историзм, поглощает настоящее, и в результате доминирующей стратегией оказывается все то же разыгрывание травмы. Правда, в отличие от нового реализма, где травму разыгрывает автор, неотделимый от героя, в прозе магического историзма автор уже отстоит от персонажа (тут как раз срабатывают приемы (пост)модернистского остранения). И это персонаж компульсивно переживает травматический опыт непроработанного прошлого а автор наблюдает за ним (чаще всего это он) с разной степенью сочувствия, иногда почти с брезгливостью.

Чем значительнее эта дистанция между автором и персонажем, тем виднее, что наиболее травматическим феноменом в магическом историзме оказывается как раз невозможность отделить настоящее от прошлого завороженность прошлым, с мистической непреклонностью диктующим логику сегодняшних событий и сегодняшнего поведения, обрекает героев на вечное возвращение в советскую катастрофу и вытекающие из нее постсоветские кошмары. Эта завороженность как раз и вытекает из спаянности постсоветских травм с непроработанной памятью советской истории, на которой запнулся новый реализм.

Исторический опыт у всех этих авторов предстает как решительно иррациональный, как кошмарное дежавю, из которого невозможно выскочить, как ни пробуй, как ни бейся. У Терехова или Елизарова эта зависимость вызывает почти религиозный экстаз. Славникова и совсем иначе Улицкая пытаются ее психологизировать, тем самым вольно или невольно примиряя(сь) с ней. Быков ищет рациональную логику бесконечного дежавю, вычерчивая историософские алгоритмы. Акунин, с одной стороны, эксплуатирует завороженность прошлым, обеспечивающую устойчивую актуальность его историческим детективам, а с другой иронически подчеркивает сконструированный, фиктивный характер самого прошлого, которое, не только создается путем постмодернистского коллажа неявных цитат, но и проявляет в себе черты того сам

Срд 24 Апр 2013 18:09:12
жируха ебаная вали в пизду свою

Срд 24 Апр 2013 18:09:21
мона Ра он пишет истории о том, как человек становится богом и к чему это приводит. В ранних текстах, плюс Священная книга оборотня (линия А Хули), это был сюжет о поисках свободы, о выходе в У.Р.А.Л. или Радужный Поток. Однако начиная с Generation П, а затем с особенной, почти отчаянной настойчивостью в книгах последнего времени (Empire V, Т, ППП, S.N.U.F.F) Пелевин демонстрирует, как превращение героя в бога решительно ничего не меняет, порой еще и усугубляя несвободу и для главного героя, и для мира вокруг него. Священная книга, кстати говоря, примыкает и к этой тенденции ведь помимо А Хули в ней был генерал ФСБ Серый, который тоже становился богом превращаясь в пятиногого пса Пиздеца. Превращение в бога, таким образом, обесценивается, становясь частью дежавю столь же исторического, сколь и внеисторического, но всегда очень российского, несмотря на все приметы глобализации.

Эткинд относит к магическим реалистам и Владимира Сорокина, и Владимира Шарова, с чем я не вполне согласен. И вот почему. Владимир Сорокин только однажды соскользнул в мейнстрим в своей Ледяной трилогии он создал навязчиво повторяющийся миф, объединяющий серебрянновековой оккультизм, тоталитарные идеологии и постмодерный нью эйдж. Этот миф фактически поэтизировал травматическое вечное возвращение, исключая какую бы то ни было альтернативу ему: смертные герои, казалось бы, противостоящие Братьям Льда в последней части трилогии, в конечном счете, приняты в круг 23,000, а после таинственной гибели гипербореев становятся их наследниками. Не так в Дне опричника, Сахарном Кремле, Метели и Моноклоне. Здесь возвращение, непреодолимость прошлого понимаются Сорокиным как центральная социальная и культурная проблема России, выступая в качестве источника повторяющихся катастроф. Верный своей концептуалистской выучке, в этих книгах в отличие от Ледяной трилогии он фокусируется на языке и его трансформациях. Именно язык, иначе говоря, воплощенная культурная традиция становится двигателем вечного возвращения, блокирующего какое бы то ни было обновление, именно здесь кроется механизм компульсивного разыгрывания одних и тех же травм в сколь угодно изменчивых декорациях. Сорокин в этих книгах исследует язык травмы, сохраняя при этом критическую дистанцию от него. Деконструкция того, как устойчивые, освященные традицией языковые читай культурные формы порождают репрессию и травму, и есть сорокинская альтернатива мейнстриму.

Что же касается Шарова, то его метод прямо противоположен магическому историзму мейнстрима. Да, и про него можно сказать, что он сам заворожен прошлым в каждом новом романе возвращаясь к загадке революции и террора, в их неразрывной связи, но при этом у него и в помине нет неразличимости прошлого и настоящего. Каждый раз придумываемая им заново история революции это неповторимая, часто раскинувшаяся на века коллективная попытка достижения конца света, которая неизбежно завершается амбивалентным финалом: не то попытка провалилась, не

Срд 24 Апр 2013 18:09:25
>>47018778
Мне 30 лет. Я кун из Москвы. Давай поебемся?

Срд 24 Апр 2013 18:09:42
Не так в Дне опричника, Сахарном Кремле, Метели и Моноклоне. Здесь возвращение, непреодолимость прошлого понимаются Сорокиным как центральная социальная и культурная проблема России, выступая в качестве источника повторяющихся катастроф. Верный своей концептуалистской выучке, в этих книгах в отличие от Ледяной трилогии он фокусируется на языке и его трансформациях. Именно язык, иначе говоря, воплощенная культурная традиция становится двигателем вечного возвращения, блокирующего какое бы то ни было обновление, именно здесь кроется механизм компульсивного разыгрывания одних и тех же травм в сколь угодно изменчивых декорациях. Сорокин в этих книгах исследует язык травмы, сохраняя при этом критическую дистанцию от него. Деконструкция того, как устойчивые, освященные традицией языковые читай культурные формы порождают репрессию и травму, и есть сорокинская альтернатива мейнстриму.

Что же касается Шарова, то его метод прямо противоположен магическому историзму мейнстрима. Да, и про него можно сказать, что он сам заворожен прошлым в каждом новом романе возвращаясь к загадке революции и террора, в их неразрывной связи, но при этом у него и в помине нет неразличимости прошлого и настоящего. Каждый раз придумываемая им заново история революции это неповторимая, часто раскинувшаяся на века коллективная попытка достижения конца света, которая неизбежно завершается амбивалентным финалом: не то попытка провалилась, не то конец света произошел, а мы этого не заметили. Исходя из этой постоянной посылки, он создает странный гибрид между разыгрыванием и проработкой исторической травмы. С одной стороны, он действительно, как в своем раннем романе Репетиции, каждый раз тщательно выстраивает декорации и расставляет героев, чтобы из их взаимодействия как бы сама по себе произошла катастрофа. Но в то же время само это медлительное выстраивание механики, порождающей историческую травму, задает необходимую критическую дистанцию: логика катастрофы всегда понимается им как принципиально другая, она не только не повторяется в настоящем, она оказывается непостижимой с точки зрения настоящего.

Попробуйте пересказать любой роман Шарова и вы столкнетесь с проблемой перевода: то, что изнутри романа, в процессе чтения, кажется почти естественным, в пересказе становится непонятным. Но в этом и суть его книг, которые, как сложные лабиринты, погружают наше восприятие в другое; это другое и есть историческая травма, которая, по словам К. Карут, известного эксперта в этой области, вызывает разрыв в сознании, разрыв в переживании времени. Однако, чтобы увидеть этот разрыв, нужна критическая дистанция, и Шаров ее парадоксальным образом вписывает в сам про

Срд 24 Апр 2013 18:10:03
к тем стратегиям проработки исторических травм, которые развиваются в сложной литературе нулевых.

Сомнение в собственном высказывании

Поворот к сложности, в том виде, в каком эта категория постепенно оформляется в сегодняшней прозе, начался с поэзии. Именно поэзия вступила в резонанс с уже существующими эстетическими стратегиями Сорокина, Шарова и ряда других прозаиков здесь надо назвать как минимум Александра Гольдштейна, Михаила Шишкина, Николая Байтова, Николая Кононова, Валерия Вотрина, Андрея Левкина, Кирилла Кобрина, Александра Ильянена, Маргариту Хемлин; упомяну также прозу О. Юрьева и НЕТ С. Кузнецова и Л. Горалик. Именно поэзия стала тем магнитом, который начал стягивать разнородные феномены в некое общее русло. Почему именно поэзия? Наверное, потому что в ней произошло важнейшее открытие, позволившее вместить критическую дистанцию (важнейшее условие проработки травмы) в самое основание художественного высказывания.

Коротко говоря: в сложной поэзии нулевых родился новый субъект. В программной статье Постконцептуализм (тоже, кстати 2001 года) Дмитрий Кузьмин так обозначал этот сдвиг: Я знаю, что индивидуальное высказывание исчерпано, и поэтому мое высказывание не является индивидуальным, но я хочу знать, как мне его реиндивидуализировать!12 Как показала поэтическая практика, каждый из поэтов новой генерации искал и находил свое решение этой проблемы но, очень огрубляя, можно сказать, что все они в той или иной степени строили Я поэтического высказывания как неповторимо-индивидуальную (и меняющуюся) комбинацию чужих, других, безличных или авторизованных голосов и позиций. Таким образом, свое, личное было неразрывно спаяно с чужим и другим, и самое интимное высказывание непрерывно подвергалось скептическому анализу: я ли это говорю? кто или что говорит через меня? где я?

Кузьмин совершенно справедливо назвал это поэтическое направление постконцептуализмом оно действительно вырастало на том понимании поэтического слова, которое было выработано Приговым, Рубинштейном и Сорокиным. К примеру, Пригов неизменно подчеркивал проблематичность личного высказывания, его невозможность13. Так он определял основной пафос постмодернизма14, но смысл этого императива явно шире. Говоря о круге близких ему художников, Пригов использовал тот же критерий: у нас была принципиально другая установка. Она была очень релятивистская, и мы невольно, критикуя чужие дискурсы и Большой советский дискурс, пришли к тому, собственно, что характеризует постмодернизм, к сомнению в собственном высказывании То есть критика любого дискурса естественно ведет к сомнению в собственном высказывании15. В другом месте он добавлял, явно имея в виду свое собственное творчество: ощущение необязательности собственного высказывания для другого, нетотальность его. Поэтому на границах перехода одного высказывания в другое возникает тип иронии, которая есть знак относительности высказывания16. По этому признаку Пригов, например, отличал концептуалистский круг от шестидесятников, при этом, однако, вводя характерную оговорку о Всеволоде Некрасове. Объясняя причину их расхождений, Пригов говорил: Проблема в том, что он не понимает и предполагает, что его язык это его язык. Он убежден, что он говорит на всеобщем правильном истинном языке17.

Именно сомнение в собственном высказывании и знание того, что тв

Срд 24 Апр 2013 18:10:26


Именно сомнение в собственном высказывании и знание того, что твой язык не является всеобщим правильным истинным языком, этот, подчеркну, этический принцип был благодарно воспринят новым поколением поэтов, именно он лег в основание исходной для всей сложной литературы критической дистанции.

А тот факт, что новая поэзия также сфокусирована на переживании исторической травмы притом, что и современность помещается в область длящейся травмы можно и не доказывать специально. Достаточно сослаться на мнение известного знатока современной поэзии: сегодня поэзия гораздо интенсивнее, чем проза, вырабатывает методы анализа исторических травм современного сознания и показывает пути исцеления этих травм18 и упомянуть такие важнейшие тексты этого направления, как, предположим, Они опять за свой Афганистан, Балтийский дневник и Черные костюмы Елены Фанайловой, блокадный цикл Полины Барсковой, Советские застольные песни Станислава Львовского, Прозу Ивана Сидорова Марии Степановой, Семейный архив Бориса Херсонского (разумеется, коллеги могут оспорить мой ряд или назвать в этом ряду другие тексты, поэтому я ставлю многоточие).

Перенос этого принципа в прозу оказывался достаточно сложным и потребовал множества расширений. Как ни странно, наиболее близка к поэтической стратегия Михаила Шишкина, к которой он, разумеется, пришел своим путем, опираясь прежде всего на опыт европейского модернизма. Его романы последних лет, сотканные из множества голосов и цитат, в конечном счете всегда складываются в мощный лирический поток. Субъект и во Взятии Измаила, и в Венерином волосе, и в Письмовнике рождается на наших глазах, впитывая чужие истории индивидуальных и исторических травм и объединяя их общим ритмом, почти навязывая им созвучия, переклички, рифмы, переводя с одного языка на другой и, наконец, убеждая себя и читателя в том, что жизнь и состоит из травм и борьбы с ними посредством ритма (иначе называемого любовью), а другого вещества существования и не бывает. В известной мере, хотя, конечно, и с важными вариациями, сходная логика просматривается в таких важных текстах последнего времени, как Гнедич Марии Рыбаковой, романы Лены Элтанг (и в первую очередь Каменные клены) или Фланер Николая Кононова. На этих принципах строилась и проза трагически рано умершего Александра Гольдштейна, чье влияние на современную литературу явно недооценено.

Противоположный полюс представлен прозой, которую вполне условно можно назвать антропологической. Речь идет о тех произведениях, в которых (можно сказать, по образцу Шарова хотя и не по его методу) предпринимаются попытки вникнуть в другое сознание и состояние, практически всегда локализованное в зоне исторической катастрофы. Авторы этих произведений методично подрывают авторитетные или, наоборот, контр-авторитетные оценки и суждения, с дотошностью хорошего историка раскапывая (или воображая) всю невероятную, не поддающуюся схемам сложность травматического опыта. Это глубинное проникновение в другое строится на особого рода табу, запрещающем попытки судить или, того хуже, сюжетно награждать и наказывать героев. В основании этой эстетики, по-видимому, уроки Шаламова с его императивным представлением о писателе как Плутоне, поднявшемся из ада, а не Орфее, спускавшемся в ад. На шаламовский принцип наложился аналитизм промежуточной прозы Гинзбург, учащей искать связь между языком и физиологией травмы19. Неслучайно именно истории блокады притягивают сегодня поэтов (П. Барскова, С. Завьялов), и именно из погружения в блокадный мир возникла одна из лучших антропологических повестей последнего времени Ленинград Игоря Вишневецкого, в котором чудовищный мир блокады предстал сложным переплетением различных слоев и языков культуры се

Срд 24 Апр 2013 18:10:44
>>47018778
ролл

Срд 24 Апр 2013 18:10:44
>>47021020
А 950?

Срд 24 Апр 2013 18:10:48
ем попытки судить или, того хуже, сюжетно награждать и наказывать героев. В основании этой эстетики, по-видимому, уроки Шаламова с его императивным представлением о писателе как Плутоне, поднявшемся из ада, а не Орфее, спускавшемся в ад. На шаламовский принцип наложился аналитизм промежуточной прозы Гинзбург, учащей искать связь между языком и физиологией травмы19. Неслучайно именно истории блокады притягивают сегодня поэтов (П. Барскова, С. Завьялов), и именно из погружения в блокадный мир возникла одна из лучших антропологических повестей последнего времени Ленинград Игоря Вишневецкого, в котором чудовищный мир блокады предстал сложным переплетением различных слоев и языков культуры серебрянновековой, нацистской и советской переплетением и моментом их страшного резонанса, приводящего к материализованному в страшных деталях апокалипсису.

Совершенно иначе, через возрожденный сказ, эту стратегию осуществляет Маргарита Хемлин, автор повестей Клоцвог и Крайний. Антропологический принцип переходит в психогеографию у Андрея Левкина и Кирилла Кобрина.

Фантастическую версию антропологической прозы вырастающую, судя по ранним рассказам этого писателя, не без влияния Сорокина, создает Валерий Вотрин. Особенно показателен в этом отношении его последний роман Логопед (НЛО, 2012). Как следует из названия, это роман о языке. В Логопеде разворачивается довольно веселая и одновременно страшноватая история распада однопартийной России, основанной на строгом контроле за правильностью орфоэпических норм, осуществляемом культурной элитой, коллегией логопедов, места в которой передаются по наследству. Вотрин пишет антропологию этого придуманного им политического режима с разных точек зрения, не оставляя автору никакого пространства для самостоятельного мнения недаром даже оформление текста пронизано чужим словом, а вернее, чужой орфоэпией. Первое, что видит читатель Логопеда, Глава пелвая.

Как полагает сам автор, язык в романе самостоятельный и страшный персонаж, паразит сознания. Это народный язык, персонифицированное просторечие, с помощью своих носителей продирающееся к власти. И это вовсе не метафора. Потому что и в реальности люди приходят во власть со своим языком. А если люди находятся во власти долго, то их язык становится нашим. Происходит культурное насилие, но не над большинством ведь это его язык приходит во власть. Насилие совершается над меньшинством, носителями условно книжного языка20.

Однако упрощенность этой (авто)интерпретации становится очевидной, если поставить Логопеда рядом с романом Михаила Гиголашвили Захват Московии (Эксмо, 2012). Ведь это тоже роман о языке. Сходство усугубляется еще и тем, что, как и Вотрин, Гиголашвили учился на филолога и живет постоянно в Европе, воспринимая современную русскую речь с известной долей остранения. И у Вотрина, и у Гиголашвили язык и есть вещество России, и потому состояние языка вопрос политический. (Соотнесенность этого взгляда с политическим размежеванием, происходящим в социальных сетях, представляется мне несомненным, хотя и не единственным объяснением сюжетов обоих романов.)

У Гиголашвили милый немецкий студент-русист, Манфред фон Штаден, влюбленный в русский язык, оказывается несчастной жертвой постсоветского хаоса. Его язык, выученный в германском университете у русского профессора, оказывается несовместим с реальным русским. Как ни странно, наивный немец, искажающий слова и придумывающий смешные этимологии, предстает у Гиголашвили носителем культурной нормы, по отношению к которой аномально выглядят и граммар-наци, и сладкоречивый полковник, и многие другие, если не все, персонажи романа, заго

Срд 24 Апр 2013 18:11:02
>>47021042
Бамп! Рыба, давай! Оп, отвечай на ответы!

Срд 24 Апр 2013 18:11:06
несчастного Манфреда в тюрьму.

У Вотрина же весь сюжет вертится вокруг проблематичности нормы. Ведь размывание языковых норм проецируется в Логопеде на историю перестройки и ассоциируется с борьбой против партийной иерархии и поддерживающей ее своим авторитетом касты логопедов. Поэтому насилие народного языка это только одна сторона романного сюжета. А с другой самодовольство и закрытость касты логопедов, мнящих себя хранителями культуры, но одновременно охраняющих режим, дарующий им значительные привилегии. Так что можно читать этот роман как историю о бунте дикарей, разрушающих культуру. А можно и как историю интеллигенции, ради привилегий и ради власти превративших эту самую культуру в забор, огораживающий уютные сеттлменты. И изображаемая в Логопеде катастрофа, с одной стороны, остраняет историческую память о перестройке, переписывая ее в других категориях, а с другой ни в коем случае не предлагает однозначных оценок, выдвигая на первый план проблематизацию каждой из обозначенных позиций и, что немаловажно, реализуя каждую из этих позиций не как идеологию как особенный диалект русского

Конечно, лирические и антропологические версии сложной прозы это только наиболее отчетливо проступившие направления проработки исторических травм. Надеюсь, что будут (или уже есть, а я не заметил) и другие. Важно подчеркнуть то, что пресловутая сложность возникает именно из условий, обеспечивающих критическую дистанцию по отношению к травме из неравенства субъекта самому себе (а автора герою или повествователю), из отказа от бинарных оппозиций; из неприятия ожидаемых, то есть стереотипных, решений; из ограничений, накладываемых авторами, принимающими сомнение в собственном высказывании в качестве главного эстетического и этического принципа.

Кто-то назовет такую литературу анемичной, книжной и попросту скучной. Однако сегодня сложилась ситуация, когда проблематика другого культурного, этнического, религиозного, сексуального, социального, идеологического приобретает значение центральных, самых острых и болезненных политических проблем. Эти проблемы как раз и вытекают из непроработанности исторических травм, из отказа занимать критическую дистанцию к опыту исторических катастроф как советских, так и постсоветских. В этой ситуации, во-первых, подходы, вырабатываемые сложной литературой, имеют шанс перейти (и уже переходят) с книжного листа на площадь, поскольку проблема другого языка, сознания, опыта находится здесь в центре внимания. А во-вторых, и сами авторы, движущиеся этими путями, допустят непоправимую ошибку, если упустят возможность насытить свою сложность энергиями политического протеста.




Срд 24 Апр 2013 18:11:13
>>47021112
So close

Срд 24 Апр 2013 18:11:47


1 Гаспаров Б.М. История без телеологии (Заметки о Пушкине и его эпохе) // Новое литературное обозрение, 2003, 59.

2 Шкловский В. О людях, которые идут по одной и той же дороге и об этом не знают (Конец барокко) // Лит. газета, 1932, 17 июля. С. 4.

3 См. подробнее: Липовецкий М. Эткинд А. Возвращение тритона: Советская катастрофа и постсоветский роман // Новое литературное обозрение, 2008, 94.

4 An Interview with Professor Dominick LaCapra. Interviewer Amos Goldberg// http://www1.yadvashem.org/odot_pdf/Microsoft%20Word%20-%203648.pdf. См. также: LaCapra Dominick. Trauma, Absence, Loss //Critical Inquiry. Vol. 25, No. 4 (Summer, 1999).

5 См.: Oushakine Serguei. The Patriotism of Despair: Nation, War, and Loss in Russia. Ithaca and London: Cornell University Press, 2009. См. также подробное обсуждение этой книги в журнале Ab Imperio, 2011, 1. C. 234301.

6 См. История русской литературной критики советской и постсоветской эпох / Под ред. Евгения Добренко и Галина Тиханова. М.: НЛО; 2011. С. 708721. Подробный анализ романа Проханова и дискуссии вокруг него см. в статье И. Кукулина Реакция диссоциации: Легитимация ультраправого дискурса в современной российской литературе//Русский национализм: Социальный и культурный контекст. Сост. М. Ларюэль. М.: НЛО, 2008. С. 257358.

7 Кукулин И. Какой счет? как главный вопрос русской литературы // Знамя, 2010, 4.

8 Пустовая В. Пораженцы и преображенцы: О двух актуальных взглядах на реализм // Октябрь, 2005, 5.

9 См. мою статью Политическая моторика Захара Прилепина в Знамени, 2012, 10.

10 См., например, целый ряд статей в кн. Л. Гудкова Негативная идентичность: Статьи 19972002 (М., 2004): Комплекс жертвы . Особенности массового восприятия россиянами себя как этнонациональной общности, К проблеме негативной идентификации; Россия переходное общество? и др.

11 Etkind Alexander. Stories of the Undead in the Land of the Unburied: Magical Historicism in Contemporary Russian Fiction // Slavic Review, Vol. 68, No. 3 (Fall, 2009). Р. 631658.

13 Балабанова И. Говорит Дмитрий Александрович Пригов. М.: ОГИ, 2001. 119.

14 Там же.

15 Там же. С. 87.

16 Там же. С. 28.

17 Там же.

18 Кукулин И. Создать человека, пока ты не человек Заметки о русской поэзии 2000-х // Новый мир, 2010, 1.

19 См. об этом: Сандомирская И. Город-голод: Дистроф661060
661060

Срд 24 Апр 2013 18:11:48
>>47018778
А если мне 20, ты приедешь ко мне?
Ты хочешь чтоб тебя скольки летний ебал?

Срд 24 Апр 2013 18:11:49
>>47021129

Все кроме съемки, я стесняюсь.

Срд 24 Апр 2013 18:11:57
>>47018778
ХУИТА

Срд 24 Апр 2013 18:12:18
исал в статье о Прилепине).

Мейнстрим и магический историзм

Мейнстрим, сложившийся за последнее десятилетие, предлагает несколько иные стратегии. Во всяком случае, о Викторе Пелевине, Борисе Акунине, Дмитрии Быкове, Александре Терехове, Ольге Славниковой, Людмиле Улицкой или Михаиле Елизарове не скажешь, что они стремятся создать непосредственный отпечаток травматического опыта. В отличие от новых реалистов, эти писатели умело используют различные приемы модернистского и постмодернистского остранения от стилизации до гротеска, от фантасмагории до мифотворчества, позволяющие внедрить критическую дистанцию в переживание исторических травм. Более того, этих писателей занимает именно взаимосвязь советских и постсоветских травм, что особенно отчетливо видно, например, у Славниковой (Бессмертный, 2017, Легкая голова) и Быкова (ЖД), а менее явно у Елизарова (с его завороженностью советскими мифологиями) и Пелевина (с его методичным анализом постсоветского как постмодерного). Что касается Акунина, то весь его мир построен на постоянных перекличках и перетяжках между якобы идиллической Россией, которую мы потеряли и как советскими катастрофами, так и постсоветскими разочарованиями.

Интересный подход к пониманию художественной логики мейнстрима нулевых предложил Александр Эткинд, выдвинувший концепцию магического историзма. В статье, к сожалению, существующей лишь по-английски, Stories of the Undead in the Land of the Unburied: Magical Historicism in Contemporary Russian Fiction11 (не совсем точно можно перевести как Истории нежити в стране непохороненных: Магический историзм в современной русской прозе), Эткинд рассуждает о диалектике разыгрывания и остранения как об определяющем принципе течения, которое он, по аналогии с магическим реализмом, назвал магическим историзмом. Средоточием этой диалектики становится, по мнению исследователя, мотив жуткого, широко представленный в современной прозе разного рода нежитью призраками (Оправдание Быкова, 2017 и Легкая голова Славниковой, Каменный мост Терехова), вампирами (Empire V Пелевина) и оборотнями (Священная книга оборотня того же Пелевина). Все это, по Фрейду, от которого Эткинд отталкивается, символизирует возвращение подавленного, в буквальном смысле репрессированного прежде всего вытесненных из социальной памяти жертв советского террора. Отсюда вывод в современном литературном мейнстриме прошлое воспринимается нe просто как другая страна, но как страна экзотическая и не изученная, чреватая нарожденными альтернативами и неминуемыми чудесами () Одержимые призраками прошлого, [эти писатели] не в силах преодолеть желание обдумать прошлое еще и еще раз. Иначе говоря, Эткинд диагностирует мейнстриму меланхолию, понимаемую (опять же по Фрейду) как неспособность отделить себя от утраченного; как привязанность, мешающую человеку жить в настоящем, любить и работать. В политическом отношении не менее важна и обратная сторона этого состояния: когда в настоящем нет выбора, историческое прошлое превращается во всеобъемлющий нарратив, который больше затемняет настоящее, чем объясняет его.

Выходит, приемы, задающие критическую дистанцию, оказываются недостаточно эффективны: прошлое в литературе мейнстрима, он же магический историзм, поглощает настоящее, и в результате доминирующей стратегией оказывается все то же разыгрывание травмы. Правда, в отличие от нового реализма, где травму разыгрывает автор, неотделимый от героя, в прозе магического историзма автор уже отстоит от персонажа (тут как раз срабатывают приемы (пост)модернистского остранения). И это персонаж компульсивно переживает травматический опыт непроработанного прошлого а автор наблюдает за ним (чаще всего это он) с разной степенью сочувствия, иногда почти с брезгливостью.

Чем значительнее эта дистанция между автором и персонажем, тем виднее, что наиболее травматическим феноменом в магическом историзме оказывается как раз невозможность отделить настоящее от прошлого завороженность прошлым, с мистической непреклонностью диктующим логику сегодняшних событий и сегодняшнего поведения, обрекает героев на вечное возвращение в советскую катастрофу и вытекающие из нее постсоветские кошмары. Эта завороженность как раз и вытекает из спаянности постсоветских травм с непроработанной памятью советской истории, на которой запнулся новый реализм.

Исторический опыт у всех этих авторов предстает как решительно иррациональный, как кошмарное дежавю, из которого невозможно выскочить, как ни пробуй, как ни бейся. У Терехова или Елизарова эта зависимость вызывает почти религиозный экстаз. Славникова и совсем иначе Улицкая пытаются ее психологизировать, тем самым вольно или невольно примиряя(сь) с ней. Быков ищет рациональную логику бесконечного дежавю, вычерчивая историософские алгоритмы. Акунин, с одной стороны, эксплуатирует завороженность прошлым, обеспечивающую ус

Срд 24 Апр 2013 18:12:40
вольно или невольно примиряя(сь) с ней. Быков ищет рациональную логику бесконечного дежавю, вычерчивая историософские алгоритмы. Акунин, с одной стороны, эксплуатирует завороженность прошлым, обеспечивающую устойчивую актуальность его историческим детективам, а с другой иронически подчеркивает сконструированный, фиктивный характер самого прошлого, которое, не только создается путем постмодернистского коллажа неявных цитат, но и проявляет в себе черты того самого, неподлинного, постсоветского настоящего.

Самый парадоксальный вариант, как всегда, у Пелевина: начиная с Омона Ра он пишет истории о том, как человек становится богом и к чему это приводит. В ранних текстах, плюс Священная книга оборотня (линия А Хули), это был сюжет о поисках свободы, о выходе в У.Р.А.Л. или Радужный Поток. Однако начиная с Generation П, а затем с особенной, почти отчаянной настойчивостью в книгах последнего времени (Empire V, Т, ППП, S.N.U.F.F) Пелевин демонстрирует, как превращение героя в бога решительно ничего не меняет, порой еще и усугубляя несвободу и для главного героя, и для мира вокруг него. Священная книга, кстати говоря, примыкает и к этой тенденции ведь помимо А Хули в ней был генерал ФСБ Серый, который тоже становился богом превращаясь в пятиногого пса Пиздеца. Превращение в бога, таким образом, обесценивается, становясь частью дежавю столь же исторического, сколь и внеисторического, но всегда очень российского, несмотря на все приметы глобализации.

Эткинд относит к магическим реалистам и Владимира Сорокина, и Владимира Шарова, с чем я не вполне согласен. И вот почему. Владимир Сорокин только однажды соскользнул в мейнстрим в своей Ледяной трилогии он создал навязчиво повторяющийся миф, объединяющий серебрянновековой оккультизм, тоталитарные идеологии и постмодерный нью эйдж. Этот миф фактически поэтизировал травматическое вечное возвращение, исключая какую бы то ни было альтернативу ему: смертные герои, казалось бы, противостоящие Братьям Льда в последней части трилогии, в конечном счете, приняты в круг 23,000, а после таинственной гибели гипербореев становятся их наследниками. Не так в Дне опричника, Сахарном Кремле, Метели и Моноклоне. Здесь возвращение, непреодолимость прошлого понимаются Сорокиным как центральная социальная и культурная проблема России, выступая в качестве источника повторяющихся катастроф. Верный своей концептуалистской выучке, в этих книгах в отличие от Ледяной трилогии он фокусируется на языке и его трансформациях. Именно язык, иначе говоря, воплощенная культурная традиция становится двигателем вечного возвращения, блокирующего какое бы то ни было обновление, именно здесь кроется механизм компульсивного разыгрывания одних и тех же травм в сколь угодно изменчивых декорациях. Сорокин в этих книгах исследует язык травмы, сохраняя при этом критическую дистанцию от него. Деконструкция того, как устойчивые, освященные традицией языковые читай культурные формы порождают репрессию и травму, и есть сорокинская альтернатива мейнстриму.

Что же касается Шарова, то его метод прямо противоположен магическому историзму мейнстрима. Да, и про него можно сказать, что он сам заворожен прошлым в каждом новом романе возвращаясь к загадке революции и террора, в их неразрывной связи, но при этом у него и в помине нет неразличимости прошлого и настоящего. Каждый раз придумываемая им заново история революции это неповторимая, часто раскинувшаяся на века коллективная попытка достижения конца света, которая неизбежно завершается амбивалентным финалом: не то попытка провалилась, не то конец света произошел, а мы этого не заметили. Исходя из этой постоянной посылки, он создает странный гибрид между разыгрыванием и проработкой исторической травмы. С одной стороны, он действительно, как в своем раннем романе Репетиции, каждый раз тщательно выстраивает декорации и расставляет героев, чтобы из их взаимодействия как бы сама по себе произошла катастрофа. Но в то же время само это медлительное выстраивание механики, порождающей историческую травму, задает необходимую критическую дистанцию: логика катастрофы всегда понимается им как принципиально другая, она не только не повторяется в настоящем, она оказывается непостижимой с точки зрения настоящего.

Попробуйте пересказать любой роман Шарова и вы столкнетесь с проблемой перевода: то, что изнутри романа, в процессе чтения, кажется почти естественным, в пересказе становится непонятным. Но в этом и суть его книг, которые, как сложные лабиринты, погружают наше восприятие в другое; это другое и есть историческая травма, которая, по словам К. Карут, известного эксперта в этой области, вызывает разрыв в сознании, разрыв в переживании времени. Однако, чтобы увидеть этот разрыв, нужна критическая дистанция, и Шаров ее парадоксальным образом вписывает в сам процесс перевода наших представлений на другую логику, свойственную катастрофе. Остранение в его прозе про

Срд 24 Апр 2013 18:13:07
ает в сам процесс перевода наших представлений на другую логику, свойственную катастрофе. Остранение в его прозе проявляется еще и в том, что, собственно говоря, все его романы могут быть прочитаны и в качестве аллегории о том, как попытки его персонажей повторить историю ведут к катастрофам и последующим неизбывным травмам: ведь все его герои стремятся разыграть Второе Пришествие а заканчивают ГУЛАГом (понимаемым, разумеется, как путь к Спасению).

То, что уже несколько десятилетий делают Сорокин и Шаров, подводит к тем стратегиям проработки исторических травм, которые развиваются в сложной литературе нулевых.

Сомнение в собственном высказывании

Поворот к сложности, в том виде, в каком эта категория постепенно оформляется в сегодняшней прозе, начался с поэзии. Именно поэзия вступила в резонанс с уже существующими эстетическими стратегиями Сорокина, Шарова и ряда других прозаиков здесь надо назвать как минимум Александра Гольдштейна, Михаила Шишкина, Николая Байтова, Николая Кононова, Валерия Вотрина, Андрея Левкина, Кирилла Кобрина, Александра Ильянена, Маргариту Хемлин; упомяну также прозу О. Юрьева и НЕТ С. Кузнецова и Л. Горалик. Именно поэзия стала тем магнитом, который начал стягивать разнородные феномены в некое общее русло. Почему именно поэзия? Наверное, потому что в ней произошло важнейшее открытие, позволившее вместить критическую дистанцию (важнейшее условие проработки травмы) в самое основание художественного высказывания.

Коротко говоря: в сложной поэзии нулевых родился новый субъект. В программной статье Постконцептуализм (тоже, кстати 2001 года) Дмитрий Кузьмин так обозначал этот сдвиг: Я знаю, что индивидуальное высказывание исчерпано, и поэтому мое высказывание не является индивидуальным, но я хочу знать, как мне его реиндивидуализировать!12 Как показала поэтическая практика, каждый из поэтов новой генерации искал и находил свое решение этой проблемы но, очень огрубляя, можно сказать, что все они в той или иной степени строили Я поэтического высказывания как неповторимо-индивидуальную (и меняющуюся) комбинацию чужих, других, безличных или авторизованных голосов и позиций. Таким образом, свое, личное было неразрывно спаяно с чужим и другим, и самое интимное высказывание непрерывно подвергалось скептическому анализу: я ли это говорю? кто или что говорит через меня? где я?

Кузьмин совершенно справедливо назвал это поэтическое направление постконцептуализмом оно действительно вырастало на том понимании поэтического слова, которое было выработано Приговым, Рубинштейном и Сорокиным. К примеру, Пригов неизменно подчеркивал проблематичность личного высказывания, его невозможность13. Так он определял основной пафос постмодернизма14, но смысл этого императива явно шире. Говоря о круге близких ему художников, Пригов использовал тот же критерий: у нас была принципиально другая установка. Она была очень релятивистская, и мы невольно, критикуя чужие дискурсы и Большой советский дискурс, пришли к тому, собственно, что характеризует постмодернизм, к сомнению в собственном высказывании То есть критика любого дискурса естественно ведет к сомнению в собственном высказывании15. В другом месте он добавлял, явно имея в виду свое собственное творчество: ощущение необязательности собственного высказывания для другого, нетотальность его. Поэтому на границах перехода одного высказывания в другое возникает тип иронии, которая есть знак относительности высказывания16. По этому признаку Пригов, например, отличал концептуалистский круг от шестидесятников, при этом, однако, вводя характерную оговорку о Всеволоде Некрасове. Объясняя причину их расхождений, Пригов говорил: Проблема в том, что он не понимает и предполагает, что его язык это его язык. Он убежден, что он говорит на всеобщем правильном истинном языке17.

Именно сомнение в собственном высказывании и знание того, что твой язык не является всеобщим правильным истинным языком, этот, подчеркну, этический принцип был благодарно воспринят новым поколением поэтов, именно он лег в основание исходной для всей сложной литературы критической дистанции.

А тот факт, что новая поэзия также сфокусирована на переживании исторической травмы притом, что и современность помещается в область длящейся травмы можно и не доказывать специально. Достаточно сослаться на мнение известного знатока современной поэзии: сегодня поэзия гораздо интенсивнее, чем проза, вырабатывает методы анализа исторических травм современного сознания и показывает пути исцеления этих травм18 и упомянуть такие важнейшие тексты этого направления, как, предположим, Они опять за свой Афганистан, Балтийский дневник и Черные костюмы Елены Фанайловой, блокадный цикл Полины Барсковой, Советские застольные песни Станислава Львовского, Прозу Ивана Сидорова Марии Степановой, Семейный архив Бориса Херсонского (разумеется, коллеги могут оспори

Срд 24 Апр 2013 18:13:31
разумеется, пришел своим путем, опираясь прежде всего на опыт европейского модернизма. Его романы последних лет, сотканные из множества голосов и цитат, в конечном счете всегда складываются в мощный лирический поток. Субъект и во Взятии Измаила, и в Венерином волосе, и в Письмовнике рождается на наших глазах, впитывая чужие истории индивидуальных и исторических травм и объединяя их общим ритмом, почти навязывая им созвучия, переклички, рифмы, переводя с одного языка на другой и, наконец, убеждая себя и читателя в том, что жизнь и состоит из травм и борьбы с ними посредством ритма (иначе называемого любовью), а другого вещества существования и не бывает. В известной мере, хотя, конечно, и с важными вариациями, сходная логика просматривается в таких важных текстах последнего времени, как Гнедич Марии Рыбаковой, романы Лены Элтанг (и в первую очередь Каменные клены) или Фланер Николая Кононова. На этих принципах строилась и проза трагически рано умершего Александра Гольдштейна, чье влияние на современную литературу явно недооценено.

Противоположный полюс представлен прозой, которую вполне условно можно назвать антропологической. Речь идет о тех произведениях, в которых (можно сказать, по образцу Шарова хотя и не по его методу) предпринимаются попытки вникнуть в другое сознание и состояние, практически всегда локализованное в зоне исторической катастрофы. Авторы этих произведений методично подрывают авторитетные или, наоборот, контр-авторитетные оценки и суждения, с дотошностью хорошего историка раскапывая (или воображая) всю невероятную, не поддающуюся схемам сложность травматического опыта. Это глубинное проникновение в другое строится на особого рода табу, запрещающем попытки судить или, того хуже, сюжетно награждать и наказывать героев. В основании этой эстетики, по-видимому, уроки Шаламова с его императивным представлением о писателе как Плутоне, поднявшемся из ада, а не Орфее, спускавшемся в ад. На шаламовский принцип наложился аналитизм промежуточной прозы Гинзбург, учащей искать связь между языком и физиологией травмы19. Неслучайно именно истории блокады притягивают сегодня поэтов (П. Барскова, С. Завьялов), и именно из погружения в блокадный мир возникла одна из лучших антропологических повестей последнего времени Ленинград Игоря Вишневецкого, в котором чудовищный мир блокады предстал сложным переплетением различных слоев и языков культуры серебрянновековой, нацистской и советской переплетением и моментом их страшного резонанса, приводящего к материализованному в страшных деталях апокалипсису.

Совершенно иначе, через возрожденный сказ, эту стратегию осуществляет Маргарита Хемлин, автор повестей Клоцвог и Крайний. Антропологический принцип переходит в психогеографию у Андрея Левкина и Кирилла Кобрина.

Фантастическую версию антропологической прозы вырастающую, судя по ранним рассказам этого писателя, не без влияния Сорокина, создает Валерий Вотрин. Особенно показателен в этом отношении его последний роман Логопед (НЛО, 2012). Как следует из названия, это роман о языке. В Логопеде разворачивается довольно веселая и одновременно страшноватая история распада однопартийной России, основанной на строгом контроле за правильностью орфоэпических норм, осуществляемом культурной элитой, коллегией логопедов, места в которой передаются по наследству. Вотрин пишет антропологию этого придуманного им политического режима с разных точек зрения, не оставляя автору никакого пространства для самостоятельного мнения недаром даже оформление текста пронизано чужим словом, а вернее, чужой орфоэпией. Первое, что видит читатель Логопеда, Глава пелвая.

Как полагает сам автор, язык в романе самостоятельный и страшный персонаж, паразит сознания. Это народный язык, персонифицированное просторечие, с помощью своих носителей продирающееся к власти. И это вовсе не метафора. Потому что и в реальности люди приходят во власть со своим языком. А ес

Срд 24 Апр 2013 18:13:37
>>47021042
Оп, отвечай на ответы, Иначе я не буду бампать твой тред!

Срд 24 Апр 2013 18:14:01
гию осуществляет Маргарита Хемлин, автор повестей Клоцвог и Крайний. Антропологический принцип переходит в психогеографию у Андрея Левкина и Кирилла Кобрина.

Фантастическую версию антропологической прозы вырастающую, судя по ранним рассказам этого писателя, не без влияния Сорокина, создает Валерий Вотрин. Особенно показателен в этом отношении его последний роман Логопед (НЛО, 2012). Как следует из названия, это роман о языке. В Логопеде разворачивается довольно веселая и одновременно страшноватая история распада однопартийной России, основанной на строгом контроле за правильностью орфоэпических норм, осуществляемом культурной элитой, коллегией логопедов, места в которой передаются по наследству. Вотрин пишет антропологию этого придуманного им политического режима с разных точек зрения, не оставляя автору никакого пространства для самостоятельного мнения недаром даже оформление текста пронизано чужим словом, а вернее, чужой орфоэпией. Первое, что видит читатель Логопеда, Глава пелвая.

Как полагает сам автор, язык в романе самостоятельный и страшный персонаж, паразит сознания. Это народный язык, персонифицированное просторечие, с помощью своих носителей продирающееся к власти. И это вовсе не метафора. Потому что и в реальности люди приходят во власть со своим языком. А если люди находятся во власти долго, то их язык становится нашим. Происходит культурное насилие, но не над большинством ведь это его язык приходит во власть. Насилие совершается над меньшинством, носителями условно книжного языка20.

Однако упрощенность этой (авто)интерпретации становится очевидной, если поставить Логопеда рядом с романом Михаила Гиголашвили Захват Московии (Эксмо, 2012). Ведь это тоже роман о языке. Сходство усугубляется еще и тем, что, как и Вотрин, Гиголашвили учился на филолога и живет постоянно в Европе, воспринимая современную русскую речь с известной долей остранения. И у Вотрина, и у Гиголашвили язык и есть вещество России, и потому состояние языка вопрос политический. (Соотнесенность этого взгляда с политическим размежеванием, происходящим в социальных сетях, представляется мне несомненным, хотя и не единственным объяснением сюжетов обоих романов.)

У Гиголашвили милый немецкий студент-русист, Манфред фон Штаден, влюбленный в русский язык, оказывается несчастной жертвой постсоветского хаоса. Его язык, выученный в германском университете у русского профессора, оказывается несовместим с реальным русским. Как ни странно, наивный немец, искажающий слова и придумывающий смешные этимологии, предстает у Гиголашвили носителем культурной нормы, по отношению к которой аномально выглядят и граммар-наци, и сладкоречивый полковник, и многие другие, если не все, персонажи романа, загоняющие несчастного Манфреда в тюрьму.

У Вотрина же весь сюжет вертится вокруг проблематичности нормы. Ведь размывание языковых норм проецируется в Логопеде на историю перестройки и ассоциируется с борьбой против партийной иерархии и поддерживающей ее своим авторитетом касты логопедов. Поэтому насилие народного языка это только одна сторона романного сюжета. А с другой самодовольство и закрытость касты логопедов, мнящих себя хранителями культуры, но одновременно охраняющих режим, дарующий им значительные привилегии. Так что можно читать этот роман как историю о бунте дикарей, разрушающих культуру. А можно и как историю интеллигенции, ради привилегий и ради власти превративших эту самую культуру в забор, огораживающий уютные сеттлменты. И изображаемая в Логопеде катастрофа, с одной стороны, остраняет историческую память о перестройке, переписывая ее в других категориях, а с другой ни в коем случае не предлагает однозначных оценок, выдвигая на первый план проблематизацию каждой из обозначенных позиций и, что немаловажно, реализуя

Срд 24 Апр 2013 18:14:35
У меня есть шанс, а то футбольный матч отменился и к сожалению вечер пропадает!

Срд 24 Апр 2013 18:14:45
>>47021235
30 лет москва
приеду сегодня вечером к анону запостившему трипл и сделаю ему всё что он захочет, минет, секс, просто подрочить или пообниматься.
если трипла за два часа не будет всё переносится на другой день04

Срд 24 Апр 2013 18:14:45
>>47018778
Ролл блять.

Срд 24 Апр 2013 18:14:56
мпульсивно переживает травматический опыт непроработанного прошлого а автор наблюдает за ним (чаще всего это он) с разной степенью сочувствия, иногда почти с брезгливостью.

Чем значительнее эта дистанция между автором и персонажем, тем виднее, что наиболее травматическим феноменом в магическом историзме оказывается как раз невозможность отделить настоящее от прошлого завороженность прошлым, с мистической непреклонностью диктующим логику сегодняшних событий и сегодняшнего поведения, обрекает героев на вечное возвращение в советскую катастрофу и вытекающие из нее постсоветские кошмары. Эта завороженность как раз и вытекает из спаянности постсоветских травм с непроработанной памятью советской истории, на которой запнулся новый реализм.

Исторический опыт у всех этих авторов предстает как решительно иррациональный, как кошмарное дежавю, из которого невозможно выскочить, как ни пробуй, как ни бейся. У Терехова или Елизарова эта зависимость вызывает почти религиозный экстаз. Славникова и совсем иначе Улицкая пытаются ее психологизировать, тем самым вольно или невольно примиряя(сь) с ней. Быков ищет рациональную логику бесконечного дежавю, вычерчивая историософские алгоритмы. Акунин, с одной стороны, эксплуатирует завороженность прошлым, обеспечивающую устойчивую актуальность его историческим детективам, а с другой иронически подчеркивает сконструированный, фиктивный характер самого прошлого, которое, не только создается путем постмодернистского коллажа неявных цитат, но и проявляет в себе черты того самого, неподлинного, постсоветского настоящего.

Самый парадоксальный вариант, как всегда, у Пелевина: начиная с Омона Ра он пишет истории о том, как человек становится богом и к чему это приводит. В ранних текстах, плюс Священная книга оборотня (линия А Хули), это был сюжет о поисках свободы, о выходе в У.Р.А.Л. или Радужный Поток. Однако начиная с Generation П, а затем с особенной, почти отчаянной настойчивостью в книгах последнего времени (Empire V, Т, ППП, S.N.U.F.F) Пелевин демонстрирует, как превращение героя в бога решительно ничего не меняет, порой еще и усугубляя несвободу и для главного героя, и для мира вокруг него. Священная книга, кстати говоря, примыкает и к этой тенденции ведь помимо А Хули в ней был генерал ФСБ Серый, который тоже становился богом превращаясь в пятиногого пса Пиздеца. Превращение в бога, таким образом, обесценивается, становясь частью дежавю столь же исторического, сколь и внеисторического, но всегда очень российского, несмотря на все приметы глобализации.

Эткинд относит к магическим реалистам и Владимира Сорокина, и Владимира Шарова, с чем я не вполне согласен. И вот почему. Владимир Сорокин только однажды соскользнул в мейнстрим в своей Ледяной трилогии он создал навязчиво повторяющийся миф, объединяющий серебрянновековой оккультизм, тоталитарные идеологии и постмодерный нью эйдж. Этот миф фактически поэтизировал травматическое вечное возвращение, исключая какую бы то ни было альтернативу ему: смертные герои, казалось бы, противостоящие Братьям Льда в последней части трилогии, в конечном счете, приняты в круг 23,000, а после таинственной гибели гипербореев становятся их наследниками. Не так в Дне опричника, Сахарном Кремле, Метели и Моноклоне. Здесь возвращение, непреодолимость прошлого понимаются Сорокиным как центральная социальная и культурная проблема России, выступая в качестве источника повторяющихся катастроф. Верный своей концептуалистской выучке, в этих книгах в отличие от Ледяной трилогии он фокусируется на языке и его трансформациях. Именно язык, иначе говоря, воплощенная культурная традиция становится двигателем вечного возвращения, блокирующего какое бы то ни было обновление, именно здесь кроется механизм компульсивного разыгрывания одних и тех же травм в сколь угодно изменчивых декорациях. Сорокин в этих книгах исследует язык травмы, сохраняя при этом критическую дистанцию от него. Деконструкция того, как устойчивые, освященные традицией языковые читай культурные формы порождают репрессию и травму, и есть сорокинская альтернатива мейнстриму.

Что же касается Шарова, то его метод прямо противоположен магическому историзму мейнстрима. Да, и про него можно сказать, что он сам заворожен прошлым в каждом новом романе возвращаясь к загадке революции и террора, в их неразрывной связи, но при этом у него и в помине нет неразличимости прошлого и настоящего. Каждый раз придумываемая им заново история революции это неповторимая, часто раскинувшаяся на века коллективная попытка достижения конца света, которая неизбежно завершается амбивалентным финалом: не то попытка провалилась, не то конец света произошел, а мы этого не заметили. Исходя из этой постоянной посылки, он создает странный гибрид между разыгрыванием и проработкой исторической травмы. С одной стороны, он действительно, как в своем раннем романе Репетиции, каждый раз тщательно выстраивает декорации и расставляет героев, чтобы из их взаимодействия как бы сама по себе произошла катастрофа. Но в то же время само это медлительное выстраивание механики, порождающей историческую травму, задает необходимую критическую дистанцию: логика катастрофы всегда понимается им как принципиально другая, она не только не повторяется в настоящем, она оказывается непостижимой с точки зрения настоящего.

Попробуйте пересказать любой роман Шарова и вы столкнетесь с проблемой перевода: то, что изнутри романа, в процессе чтения, кажется почти естественным, в пересказе становится непонятным. Но в этом и суть его книг, которые, как сложные лабиринты, погружают наше восприятие в другое; это другое и есть историческая травма, которая, по словам К. Карут, известного эксперта в этой области, вызывает разрыв в сознании, разрыв в переживании времени. Однако, чтобы увидеть этот разрыв, нужна критическая дистанция, и Шаров ее парадоксальным образом вписывает в сам процесс перевода наших представлений на другую логику, свойственную катастрофе. Остранение в его прозе проявляется еще и в том, что, собственно говоря, все его романы могут быть прочитаны и в качестве аллегории о том, как попытки его персонажей повторить историю ведут к катастрофам и последующим неизбывным травмам: ведь все его герои стремятся разыграть Второе Пришествие а заканчивают ГУЛАГом (понимаемым, разумеется, как путь к Спасению).

То, что уже несколько десятилетий делают Сорокин и Шаров, подводит к тем стратегиям проработки исторических травм, которые развиваются в сложной литературе нулевых.

Сомнение в собственном высказывании

Поворот к сложности, в том виде, в каком эта категория постепенно оформляется в сегодняшней прозе, начался с поэзии. Именно поэзия вступила в резонанс с уже существующими эстетическими стратегиями Сорокина, Шарова и ряда других прозаиков здесь надо назвать как минимум Александра Гольдштейна, Михаила Шишкина, Николая Байтова, Николая Кононова, Валерия Вотрина, Андрея Левкина, Кирилла Кобрина, Александра Ильянена, Маргариту Хемлин; упомяну также прозу О. Юрьева и НЕТ С. Кузнецова и Л. Горалик. Именно поэзия стала тем магнитом, который начал стягивать разнородные феномены в некое общее русло. Почему именно поэзия? Наверное, потому что в ней произошло важнейшее открытие, позволившее вместить критическую дистанцию (важнейшее условие проработки тра

Срд 24 Апр 2013 18:15:06
>>47021278
Почему отменился?

Срд 24 Апр 2013 18:15:31
>>47018778
ОП, чего ты эти добиваешься? У тебя же есть цель.

Срд 24 Апр 2013 18:15:44
Уйди нахуй отсюда, вайпер
еблищще-то я тебе быстренько подрасхуярю, если не съебешь

Срд 24 Апр 2013 18:15:52
>>47018778
ОП, чего ты этим добиваешься? У тебя же есть цель.

Срд 24 Апр 2013 18:16:18
мпульсивно переживает травматический опыт непроработанного прошлого а автор наблюдает за ним (чаще всего это он) с разной степенью сочувствия, иногда почти с брезгливостью.

Чем значительнее эта дистанция между автором и персонажем, тем виднее, что наиболее травматическим феноменом в магическом историзме оказывается как раз невозможность отделить настоящее от прошлого завороженность прошлым, с мистической непреклонностью диктующим логику сегодняшних событий и сегодняшнего поведения, обрекает героев на вечное возвращение в советскую катастрофу и вытекающие из нее постсоветские кошмары. Эта завороженность как раз и вытекает из спаянности постсоветских травм с непроработанной памятью советской истории, на которой запнулся новый реализм.

Исторический опыт у всех этих авторов предстает как решительно иррациональный, как кошмарное дежавю, из которого невозможно выскочить, как ни пробуй, как ни бейся. У Терехова или Елизарова эта зависимость вызывает почти религиозный экстаз. Славникова и совсем иначе Улицкая пытаются ее психологизировать, тем самым вольно или невольно примиряя(сь) с ней. Быков ищет рациональную логику бесконечного дежавю, вычерчивая историософские алгоритмы. Акунин, с одной стороны, эксплуатирует завороженность прошлым, обеспечивающую устойчивую актуальность его историческим детективам, а с другой иронически подчеркивает сконструированный, фиктивный характер самого прошлого, которое, не только создается путем постмодернистского коллажа неявных цитат, но и проявляет в себе черты того самого, неподлинного, постсоветского настоящего.

Самый парадоксальный вариант, как всегда, у Пелевина: начиная с Омона Ра он пишет истории о том, как человек становится богом и к чему это приводит. В ранних текстах, плюс Священная книга оборотня (линия А Хули), это был сюжет о поисках свободы, о выходе в У.Р.А.Л. или Радужный Поток. Однако начиная с Generation П, а затем с особенной, почти отчаянной настойчивостью в книгах последнего времени (Empire V, Т, ППП, S.N.U.F.F) Пелевин демонстрирует, как превращение героя в бога решительно ничего не меняет, порой еще и усугубляя несвободу и для главного героя, и для мира вокруг него. Священная книга, кстати говоря, примыкает и к этой тенденции ведь помимо А Хули в ней был генерал ФСБ Серый, который тоже становился богом превращаясь в пятиногого пса Пиздеца. Превращение в бога, таким образом, обесценивается, становясь частью дежавю столь же исторического, сколь и внеисторического, но всегда очень российского, несмотря на все приметы глобализации.

Исторический опыт у всех этих авторов предстает как решительно иррациональный, как кошмарное дежавю, из которого невозможно выскочить, как ни пробуй, как ни бейся. У Терехова или Елизарова эта зависимость вызывает почти религиозный экстаз. Славникова и совсем иначе Улицкая пытаются ее психологизировать, тем самым вольно или невольно примиряя(сь) с ней. Быков ищет рациональную логику бесконечного дежавю, вычерчивая историософские алгоритмы. Акунин, с одной стороны, эксплуатирует завороженность прошлым, обеспечивающую устойчивую актуальность его историческим детективам, а с другой иронически подчеркивает сконструированный, фиктивный характер самого прошлого, которое, не только создается путем постмодернистского коллажа неявных цитат, но и проявляет в себе черты того самого, неподлинного, постсоветского настоящего.

Самый парадоксальный вариант, как всегда, у Пелевина: начиная с Омона Ра он пишет истории о том, как человек становится богом и к чему это приводит. В ранних текстах, плюс Священная книга оборотня (линия А Хули), это был сюжет о поисках свободы, о выходе в У.Р.А.Л. или Радужный Поток. Однако начиная с Generation П, а затем с особенной, почти отчаянной настойчивостью в книгах последнего времени (Empire V, Т, ППП, S.N.U.F.F) Пелевин демонстрирует, как превращение героя в бога решительно ничего не меняет, порой еще и усугубляя несвободу и для главного героя, и для мира вокруг него. Священная книга, кстати говоря, примыкает и к этой тенденции ведь помимо А Хули в ней был генерал ФСБ Серый, который тоже становился богом превращаясь в пятиногого пса Пиздеца. Превращение в бога, таким образом, обесценивается, становясь частью дежавю столь же исторического, сколь и внеисторического, но всегда очень российского, несмотря на все приметы глобализации.

Эткинд относит к магическим реалистам и Владимира Сорокина, и Владимира Шарова, с чем я не вполне согласен. И вот почему. Владимир Сорокин только однажды соскользнул в мейнстрим в своей Ледяной трилогии он создал навязчиво повторяющийся миф, объединяющий серебрянновековой оккультизм, тоталитарные идеологии и постмодерный нью эйдж. Этот миф фактически поэтизировал травматическое вечное возвращение, исключая какую бы то ни было альтернативу ему: смертные герои, казалось бы, противостоящие Братьям Льда в последней части трилогии, в конечном счете, приняты в круг 23,000, а после таинственной гибели гипербореев становятся их наследниками. Не так в Дне опричника, Сахарном Кремле, Метели и Моноклоне. Здесь возвращение, непреодолимость прошлого понимаются Сорокиным как центральная социальная и культурная проблема России, выступая в качестве источника повторяющихся катастроф. Верный своей концептуалистской выучке, в этих книгах в отличие от Ледяной трилогии он фокусируется на языке и его трансформациях. Именно язык, иначе говоря, воплощенная культурная традиция становится двигателем вечного возвращени магнитом, который начал стягивать разнородные феномены в некое общее русло. Почему именно поэзия? Наверное, потому что в ней произошло важнейшее открытие, позволившее вместить критическую дистанцию (важнейшее условие проработки тра

Срд 24 Апр 2013 18:16:49
>>47021254
Ахахаа. За твоей мамкой на метле заскочу и выпорю её в анус, школьник.

Срд 24 Апр 2013 18:17:01
>>47021329

ИДИЛЛИЯ

...А Север есть Север. В четыре уже темно.
Ты выпиваешь стопку, закусываешь и говоришь умно,
Увлеченно. Может, даже весело. Но
Птица, которая я, давно не клюет пшено,
Кошка, которая тоже я, искательно трется мордочкой о лодыжку,
А собака которой мне как не быть?
Заперта в передней и уже начинает выть
И царапать дверь. Пора укрепить задвижку.

А Юг есть Юг. В девять еще светло.
Посверкивает бутылочное стекло,
И пьют здесь пиво, а кто пофранцузистее вино
На вольном воздухе. Птица клюет пшено,
Кошка свернулась клубком на мягкой хозяйской куртке,
А собака полубдит-полудремлет у толстой ножки стола,
И закатный луч, отразившийся от стекла,
Зажигает искры на рыжей холеной шкурке.

В это время душа... Ну а что душа?
Она и тем уже, может быть, хороша,
Что еще она кошка, собака, птица,
И она выпархивает, спеша
На Север. Чтоб вскоре и воротиться
И на круги своя, и в свой заколдованный круг,
Не осилив пространства хотя б до Бреста.
Ибо Север есть Север, а Юг есть Юг,
И с места им... и т. д. Да и нам ни с места.


ЭЛЕГИЯ

...И вот пошли чужие времена:
Кому уже несрочная весна,
Кому еще Столетняя война,
А кто-то до поры, условно в нетях,
И наплывают лица, имена
Тех и других но чаще все же этих,
Последних, видно, тоже в таковых
Я ими числюсь. Теми, кто в живых.

Ни жизнь ни смерть (ни два ни полтора).
То ж за окном: унылая пора.
Пока сентябрь. Один из тихих дней,
Зима из коих не в пример видней,
Чем из ноябрьской мозглости и грязи,
А навсегда утраченные связи
Ещё видней.
Как паутинки в бледном свете дня,
Они блестят, но так же, за мгновенья,
Истаивают от прикосновенья.

Срд 24 Апр 2013 18:17:24
Чем только темные магистры не шутят. Ну и сажа, конечно, не будь я алтфак.

Срд 24 Апр 2013 18:17:40
>>47021042
Карасина, попробуем ещее разочек?

Срд 24 Апр 2013 18:17:44
стремился как можно скорее отделаться от них, остаться один.
тины он ни разу за все время не подумал об опасности, которой подвергается жена, оставаясь в доме. Пусть она теперь ему лишь бывшая жена, но как так могло получиться, что не подумал ни разу? Какой стыд!

Позвоните, пожалуйста, моей жене торопливо начал он и осекся. Это было еще поганей увиливать от разговора с нею, когда речь шла о грозящей ей опасности. Нет, не надо, дал он отбой. Я сам.

Вот правильно, одобрил директор по связям.

Но если она будет спрашивать, как позвонить мне, не давайте ей номера этого телефона.

Директор по связям шумно выдохнул в трубку.

Ваши дела, сказал он. Не давать, так не дам.

Разговор закончился. В. пооглядывался, обживаясь взглядом в своем новом пристанище. Оказывается, как прошел на кухню, так и находился здесь, слепо стоя перед дверью на веранду. Ему требовался стол. И стол, естественно, наличествовал. Круглый, с пластиковой кремовой столешницей, весьма небольшой для утреннего скромного завтрака. Но для его надобности не имело значения, каких он размеров. В. сел за стол, положил перед собой черно-блестящую пластину айфона, разобрался в устройстве запора, скреплявшего крышку с корпусом, отомкнул ее, извлек сим-карту, вставил сим-карту от прежнего своего телефона, ввел код, чтобы айфон вновь ожил, и, не позволив себе отложить звонок и на мгновение, как прыгая с обрыва, набрал номер жены.

Какой радости слышать его, когда отозвалась на звонок, какой покаянности, какой непритворной тревоги был исполнен ее голос.

Ты где? Ты что? Почему у тебя телефон отключен? вскричала она. И ни тени упрека в голосе, ни малейшего намека на упрек, лишь радость, покаяние, тревога за него.

Но куда было деться от картины в студии гуру, стоявшей перед глазами? Отпихивал ее от себя, отворачивался от нее и тут же вновь видел перед собой. Если бы не так, вживе будто подсматривал за женой! открылось ему это знание, если бы словесно: сообщением, известием

Я звоню тебе, чтобы предупредить, не отвечая на ее вопросы, сказал он. Нужно, чтобы ты оставила квартиру. Если еще не дома не возвращайся. Если уже дома возьми что необходимо и уезжай. Договорись с кем-то из подруг, пусть кто-то тебя приютит.

Куда мне уезжать, зачем, что ты говоришь?! закричала она. Ты где? Почему ты пропал? Ты хочешь, чтобы я сошла с ума?!

Тебе нужно исчезнуть из дома, вновь, не отвечая на ее вопросы, повторил В. Завтра срок, к которому я должен найти человека с фотографии. Завтра появятся те двое, что приходили ко мне. А может быть, не двое,

Срд 24 Апр 2013 18:18:18
ставьте меня, оставьте, оставьте, возопил он про себя.

Да, заходите, впуская ее, произнес он вслух.

Кудлатая, проскочив мимо него, не остановилась, а тотчас просквозила в гостиную, и В., закрыв дверь, не осталось ничего другого, как проследовать за ней. Картина, которую застал в гостиной, тотчас заставила его вспомнить утреннюю раблезианскую бабу на Запрудном и позавчерашнюю Угодницу в приемной директора по связям. Кудлатая стояла посередине гостиной на коленях, руки ее были простерты к нему жестом жадной мольбы:

Осемени! изверглось из кудлатой.

Некоторая привычка к бухающимся перед ним на колени женщинам у В. уже успела возникнуть, но к подобным просьбам еще нет.

Кого? Вас? вырвалось у него с невольной бестактностью. Вроде вам уже поздновато.

Но уязвленной кудлатая себя не почувствовала. Она лишь отчаянно замахала руками:

Не меня, нет. Дочь мою.

И как вы представляете, я могу это сделать? начиная приходить в себя, спросил В.

А хоть как! Хоть как! бурно отозвалась кудлатая. Как получится! Никак понести не может. Никак! А уж за тридцатник полезло. Внученьку-то как хочется! Или внучонка. Потетешкаться-то!

Вы полагаете, оплодотворение может происходить бесконтактным путем, на расстоянии? позволил себе подобие шутки В.

Кудлатая, опершись руками о пол, приохивая, принялась подниматься.

А здесь она. Вот позову. Тут, за дверью. Стесняется. Сейчас я ее

Боже, ужаснулся В. А не шути так, тут же осудил он себя.

И что? остановил он кудлатую, не дав ей броситься к двери. Что, вы хотите, чтобы я с ней сделал? В постель с ней лег?

А лучше б всего! с радостной поспешностью согласилась кудлатая. Чтобы наверняка. Главное, чтоб родила. Замуж уж не судьба, видно так с каким мужиком как к сроку ни подгадывает никак не тяжелеет. Никак, ну! У врачей обследовалась врачи говорят, продуктивная, а никто осеменить не может! Никто!

В. чувствовал: ему не отделаться от кудлатой. Она была как репей. Отдерет ее от себя сейчас проснется среди ночи, а она ему под бок подпихивает эту свою дочь. Достанет его не сегодня, так завтра.

Ну, а она-то сама верит Он сбился, язык противился предстоящему слову осеменить.

Во что верит? настороженно спросила кудлатая.

Срд 24 Апр 2013 18:18:31
У меня есть тян
Иди нахуй, я люблю свою тян, а еще я однолюб, хоть бы мне трипл выпал.

Срд 24 Апр 2013 18:18:43
>>47020600
У меня 15 см, это ничего страшного?

Срд 24 Апр 2013 18:18:46


Зовите вашу дочь, обреченно сказал В.

Дочь, влекомая за руку кудлатой, по-школьному тупила глаза и цвела розами во все лицо. За тридцать ей было уже очень хорошо, скорее ближе к бабьему веку, чем к тридцати, похоже, сама кудлатая родила ее едва не в младенчестве. А впрочем, отнюдь не уродина, как можно было бы ожидать, что ей помешало устроить свою судьбу?

Вы что, верите, я могу вам помочь? спросил В., когда убегавшая глазами от его взгляда дочь кудлатой оказалась напротив него.

А нет? вскинула она глаза. Обдав В. таким страхом он тотчас и без ее ответа все понял. Верила, верила. И сейчас испугалась не того, что не сможет, а того, что откажется помочь.

Но все же В. хотелось получить от нее ответ.

Это я вас спрашиваю, сказал он.

Губы у нее затряслись.

Можете, так помогите. Другим помогаете Глаза ее снова прянули долу, пряча готовность ко всему в обмен на просимое.

И о, какие у нее были глаза! Никакой кротости, никакой смиренности, которые можно было бы предположить по пришибленному ее виду. Это были глаза откровенной шалавы, остающейся такою, несмотря даже на приближающийся бабий век. Она была истинной дочерью своей матери, родившей ее в возрасте, когда сверстницы еще не забыли о куклах.

Что же, раз верите... Ставшим уже почти привычным движением В. воздел руки и возложил их на голову дочери кудлатой. Раз верите, так все и будет.

По вере вашей воздастся вам, наставительно подала голос из-за плеча дочери кудлатая.

А ведь это из Евангелия, потрясенно осознал В. Не отдавая себе в том отчета, он произносил слова Христа!

Ну да, подтвердил В., с облегчением снимая руки с головы дочери кудлатой. По вере.

17

Закрывая с чувством освобождения за кудлатой с ее шалавистой неюной дочерью двери, не знал В., что придется ему сегодня еще раз отбиваться от сходного требования, отбиваться и вновь не отбиться.

Расположенный согласно сведениям пестрого проспекта, что В. обн

Срд 24 Апр 2013 18:19:28
А давайте поговорим о погоде?

Срд 24 Апр 2013 18:19:34
Ты будешь орать, когда я доберусь до твоего анала!

Срд 24 Апр 2013 18:19:38


Углубившись в лес на пару десятков шагов, В. остановился и оглянулся. Оставленный с заднего хода особняк виднелся в лохматящемся ветвями проеме дорожки уже лишь частью канареечного цвета стены, и теперь, отсюда, хранилищем той самой, полной важного жизненного значения тайны казался он. Новый приступ грызущей тоски поднялся в В. и, расширяясь, закручиваясь, словно воронка, начал засасывать в себя; заори, замаши руками, выдираясь из этого круговорота, позови на помощь кто услышит, кто поможет, как сумеет спасти? В. повернулся спиной к солнечному проему в зеленой гуще, вытащил руки из карманов и вдарил по шелковисто-шероховато хрустящей гравийной ленте с такой борзостью, словно за ним гнались и он уходил от погони.

Уйти, однако, далеко не пришлось. Сначала до слуха донеслись странные перемежающиеся равномерные звуки: один как бы что-то легко, твердо и глухо лопалось, другой что-то так же твердо, но увесисто шмякалось и шмякалось на некую резонирующую поверхность, а там между деревьями забрезжил просвет, и В. понял, что это и есть помянутые директором по связям теннисные корты, а звуки, что слышит, удары мяча. Только странно, почему они столь различны.

Кортов было два. Огороженные высокими металлическими сетками, со свежерасчерченными яркой белой краской, такого же красноватого цвета, как дорожка, полями, оба пустые, лишь в ближнем к В. метался, лупил о щит резво отскакивающий от поля желтый мяч упругий человек в белых шортах, белой тенниске, белой бейсболке на голове. Удар ракетки по мячу рождал звук, похожий на глухой хлопок, удар мяча о щит походил на смачный шлепок. Должно быть, теннисист, если и не был таким уж мастером, мог все же называться вполне ничего себе игроком бил и бил по мячу, не теряя его, то приближался к щиту, то отходил едва не на середину поля, мяч послушно отскакивал туда, где он его уже ждал.

В. постоял, наблюдая издали, как облаченный в солнцезащитную одежду теннисист истязает себя, и двинулся по гравийной дорожке дальше. Дорожка, выведя к кортам, жалась к длинному борту короба, внутри которого теннисист вел диалог со стенкой. Сравнявшись с ним, В. вновь глянул в его сторону. И теннисист в этот миг, схватив, должно быть, периферическим зрением какое-то движение за кортом, тоже глянул в сторону В. Это был прежний начальник В. из заоблачной выси, глава департамента юный Сулла. И юный Сулла также узнал В. Мяч отскочил от щита, ударился от землю ракетка юного Суллы не устремилась к нему.

Это вы! воскликнул юный Сулла.

Срд 24 Апр 2013 18:20:05
руки вынуты из карманов, чтобы помогать шагу их взмахом, чтобы скорее, скорее скрыться в спасительном лесу.

Спешащие шаги за собой он услышал, когда лес вокруг уже надежно сомкнул над ним ветви деревьев и В. уже не мчался на всех парах, и снова сунул руки в карманы, питая себя иллюзией свободы. Он повернулся бывший его начальник, превратившийся в Суллу-подростка, был совсем близко, и по тому, как еще вскидывались его колени, широко взмахивали руки, было понятно, что он буквально мгновение назад перешел на шаг, а до того бежал.

Стойте! крикнул бывший его начальник, превратившийся в Суллу-подростка. И, не удержавшись, преодолел оставшееся между ними расстояние скорой трусцой. Вы мне нужны, выдохнул он, оказавшись около В. Я в вас нуждаюсь. Мне нужно с вами поговорить. Я прошу вас. Пожалуйста.

Руки у В. извлеклись из карманов сами собой. Оставаться с руками в карманах, когда к тебе обращались с такими словами, какую позу можно было придумать высокомернее? Хотя, говорили, юный Сулла принимал вызванных к нему на ковер, демонстративно шлифуя ногти пилкой, развалясь на кресле и нога на ногу.

Да-да, конечно. Пожалуйста, Я к вашим услугам, торопливо заприговаривал В., с ужасом предчувствуя, какого рода обращение предстоит сейчас выслушать. Только бы вот бывший начальник не пал перед ним на колени.

На колени бывший начальник не встал, напротив, интонация жалкой просительности жестко ощетинилась нотками, так знакомыми В. по совещаниям:

Только вы должны мне пообещать, что никому, о чем я вам сейчас скажу вы об этом не должны никому! Чтобы это лишь между нами!

Разумеется, разумеется, пообещал В. Между нами.

Нет, вы не поняли! Не разумеется, а никому, никогда, ни в каких обстоятельствах! Его бывшему начальнику было недостаточно простого обещания, ему требовалось от В. что-то вроде клятвы.

Даже если станут пытать, сказал В.

Он произнес это без иронии, и его бывшему начальнику не осталось ничего иного, как посчитать это той самой клятвой.

Видите ли я у меня начал он, взглядывая на В. и тотчас отводя от него глаза. Взглядывая вновь и вновь отводя. Страшно, страшно ему было открыться В.; собрался и не получалось, решил

Срд 24 Апр 2013 18:20:47
ну и ладно, все равно оп закомплексушка, в рот не кончать, в попу не дает, в двоечка не дает, снимать не разрешает...

Срд 24 Апр 2013 18:20:49
руки вынуты из карманов, чтобы помогать шагу их взмахом, чтобы скорее, скорее скрыться в спасительном лесу.

Спешащие шаги за собой он услышал, когда лес вокруг уже надежно сомкнул над ним ветви деревьев и В. уже не мчался на всех парах, и снова сунул руки в карманы, питая себя иллюзией свободы. Он повернулся бывший его начальник, превратившийся в Суллу-подростка, был совсем близко, и по тому, как еще вскидывались его колени, широко взмахивали руки, было понятно, что он буквально мгновение назад перешел на шаг, а до того бежал.

Стойте! крикнул бывший его начальник, превратившийся в Суллу-подростка. И, не удержавшись, преодолел оставшееся между ними расстояние скорой трусцой. Вы мне нужны, выдохнул он, оказавшись около В. Я в вас нуждаюсь. Мне нужно с вами поговорить. Я прошу вас. Пожалуйста.

Руки у В. извлеклись из карманов сами собой. Оставаться с руками в карманах, когда к тебе обращались с такими словами, какую позу можно было придумать высокомернее? Хотя, говорили, юный Сулла принимал вызванных к нему на ковер, демонстративно шлифуя ногти пилкой, развалясь на кресле и нога на ногу.

Да-да, конечно. Пожалуйста, Я к вашим услугам, торопливо заприговаривал В., с ужасом предчувствуя, какого рода обращение предстоит сейчас выслушать. Только бы вот бывший начальник не пал перед ним на колени.

На колени бывший начальник не встал, напротив, интонация жалкой просительности жестко ощетинилась нотками, так знакомыми В. по совещаниям:

ло открыться В.; собрался и не получалось, решил

Срд 24 Апр 2013 18:20:59
Сколько же блядских ньюфагов на моей своей доске.

Срд 24 Апр 2013 18:21:55
я с чувством, словно не спал. Лежал, проснувшийся, в ночной зашторенной мгле под гундосое пение кондиционера, и такая свежесть была во всем теле казалось, уже не заснуть. Казалось, что не заснуть, и вновь просыпался, а значит, спал. И то ли что-то снилось, то ли вовсе не было никаких снов. Бывает ли так чтобы снилась черная пустота? Вот так: полная темь перед глазами, и это не отсутствие сновидения, а собственно сам сон?

День известил о своем явлении звонком в дверь. Тем самым словно протрепетали полные свежей утренней росы лепестки розы.

Вчера этот звонок означал появление кудлатой с дочерью, и первая мысль, когда он вскочил с постели, была о них. Но на пороге стоял прокаленный солнцем отечества до африканского кофейного глянца таджик, которому кудлатая передала полиэтиленовый пакет с тенниской В.

Доброе утро! Как спали? с улыбкой несказанной радости произнес он на едва внятном русском, протягивая В. плечики с его постиранной и отутюженной тенниской. Он был в том же похожем на спецовку серо-голубом костюме, что вчера, и так жизнерадостно-бодр, что казалось, у него, как у какого-то андроида, и нет никакой человеческой потребности в сне.

В. поблагодарил таджика, попрощался тот все стоял, сияя улыбкой, не смея двинуться с места, пока дверь полностью не закроется.

В ванной на столике около умывальника лежало несколько одноразовых бритв, из массивного толстостенного стакана торчали тюбики с кремами для бритья и после бритья, ярко-красно цвел в их компании запакованный в целлофан помазок. Готовясь к встрече, на базе позаботились не только о его желудке.

В. побрился, принял душ и, немного поколебавшись, не отправиться ли завтракать в ресторан, пришел к решению никуда не идти холодильнику до исчерпания своих запасов было еще далеко. И лишь принявшись за завтрак, он осознал по-настоящему, что непонятно, как выбираться отсюда. Мерседес с охранниками, что привез его сюда накануне, должен был приехать сегодня за ним или это отнюдь не разумелось? Он не удосужился задуматься об этом раньше.

Его новый мобильный огласил кухню бессмертным Моцартом ра

Срд 24 Апр 2013 18:22:24
почему никто не спросил шлюху, хули она вообще тут забыла с такими то сисяндрами?

Срд 24 Апр 2013 18:22:48
>>47021520
Бамп пидору

Срд 24 Апр 2013 18:22:49
>>47018778
И что без регистрации и смс даже?
ебать долбоебы в этом итт треде, вы что не понимаете, что либо оп толст как никогда, либо зог собирает список фекомылец для своих гнусных целей?

Срд 24 Апр 2013 18:22:56


Едешь сегодня на работу? Или остаешься здесь на уик-энд? спросил возмужавший Сулла. И это его обращение на ты было совсем не похоже на вчерашнее ты захлебывающегося отчаянием подростка. Это было ты Суллы, налившегося силой, который осознал свое могущество. Это был Сулла, который подпишет составленные им проскрипции, отнимающие имение и жизнь у самых достойных, с легкостью, с какой избавляются от докучливого комара, пришлепывая его ладонью.

Собирался поехать, сказал В.

Ничего не успев добавить к этому, Сулла возмужавший говорил уже снова:

Тогда так. Машина за тобой сегодня приехать не может. Меня попросили, если поедешь, захватить тебя с собой. Через полчаса будешь готов?

Откуда был этот новый Сулла, что произошло за ночь?

Буду готов через полчаса, ответил В.

Выходи через полчаса на улицу, подберу тебя, предписал возмужавший Сулла.

Но когда В. сел в его Ауди и улицезрел своего бывшего начальника, он обнаружил, что получил по телефону лишь слабое представление о том, что являл собой вчерашний подросток. Презрительно-холодная властность была теперь оттиснута суровой печатью на лице его бывшего начальника, лежала отчетливым тавро на его осанке как он сидел за рулем, какими движениями правил. Весь его облик был сгустком безжалостной властной энергии ежесекундной готовности попирать, сокрушать, уничтожать. Глубокой синевы тени обметали ему глаза, словно он всю ночь до изнеможения занимался тяжелым физическим трудом.

Что с тобой случилось? не удержался, спросил В. Язык просил вы, но какое тут вы, когда к тебе ты?

Сулла возмужавший так резко вдавил педаль газа будто всаживая шпоры в бока лошади, что респектабельно-покладистая Ауди, казалось, прыгнула вперед, вжав их в спинки сидений. Он глянул на В. Ликование победы пламенело в его взгляде.

Двенадцать раз! воскликнул он. Всю ночь! Спал, может быть, часа два. Двенадцать раз, и подряд, подряд!

Что двенадцать? Что подряд? не поверил себе, правильно ли понял его, В.

Что! То, отозвался возмужавший Сулла. О чем вчера говорили? Будь уверен и на тебе! Она уже не может, а я еще и еще. Еще и еще!

Сулла возмужавший и в самом деле говорил о своей мужской силе! Вот с чем были связаны изменения в его облике, вот откуда были синяки под глазами. И что же, неужели причиной тому явилась их вчерашняя встреча?

Видишь, все нормально, пробормотал В., не зная, к

Срд 24 Апр 2013 18:23:36
Аноны, что такое трипл?
Расскажите же.

Срд 24 Апр 2013 18:23:41
>>47021556
почти! ролл!

Срд 24 Апр 2013 18:24:28
Заебался я вайпать.
Вы победили, пойду напьюсь. Не люди - а говно.

Срд 24 Апр 2013 18:24:37
>>47021713
ролл

Срд 24 Апр 2013 18:25:18
>>47021740
ну и хуй с ним

Срд 24 Апр 2013 18:26:17
>>47021778
лол

Срд 24 Апр 2013 18:26:32
>>47021778
Блять! Вот я лалка!

Срд 24 Апр 2013 18:28:22
>>47021734
Не, люди, я в говно.
пофиксил, не лабагодари.
Алсо, всем плевать на шлюху, риальне шлюхи на смотрикоме бесплатно без смс.

Срд 24 Апр 2013 18:28:49
>>47018778
иди нахуй

Срд 24 Апр 2013 18:29:24
>>47021867
Болезнь такая.

Срд 24 Апр 2013 18:30:24
Расскажите, что такое трипл?

Срд 24 Апр 2013 18:30:38
>>47019834
Проиграл с альфакуна уровня бэ. Вот стоит тня, вспомнила смешную шутку, улыбнулась, а тут к ней подваливает брутал и орет что-то вроде СЛЫШ ПРИВЕТ МЕНЯ МИХАН ЗОВУТ ТЕЛЕФОНЧИК НАПИШИ ЕПТА ПОШЛИ ПРОГУЛЯЕМСЯ С ТОБОЙ ВЕЧЕРКОМ

Срд 24 Апр 2013 18:30:46
http://neverfact.ru/ просто оставил это здесь

Срд 24 Апр 2013 18:31:02
>без пруфов
>300 сообщений

Срд 24 Апр 2013 18:31:04
>>47022000
ТЫ УСПЕЛ
ВСЕ РАВНО ТЕБЯ НАЕБАЛИ

Срд 24 Апр 2013 18:31:54
>>47022000
Готовь свой анус, сегодня тебя будут ебать.

Срд 24 Апр 2013 18:31:59
>>47022000
Ебать!! Я выиграл!!
Эпик шин.

Срд 24 Апр 2013 18:32:30
Я просто оставлю это здесь.

http://2ch.hk/dev/res/536026.html

Срд 24 Апр 2013 18:32:57
Что такое трипл? Просвяти анон.

Срд 24 Апр 2013 18:33:17
>>47022139
Трипл пенитрейшон.

Срд 24 Апр 2013 18:33:20
>>47018778
Я жду письма. и пусть меня наебли

Срд 24 Апр 2013 18:33:31
>>47018778
Было бы забавно взять трипл, учитывая, что я из Сибири.

Срд 24 Апр 2013 18:34:07
Что такое трипл? Колись анон!

Срд 24 Апр 2013 18:34:18
>>47022139
Одним словом, тянка создает тред и начинает шликать. Тот, кто отпишется в ее момент кульминации - срывает куш.

Срд 24 Апр 2013 18:34:28
>>47021650
Но зойчем ему список фейкомыльц?

Срд 24 Апр 2013 18:35:02
>>47022000
это трипл. три последние цифры одинаковые.

Срд 24 Апр 2013 18:35:13
Вопрос на засыпку. Что такое трипл?

Срд 24 Апр 2013 18:36:09
>>47022156
А ведь ньюфажек поверит.

Срд 24 Апр 2013 18:37:38
Что за трипл такой? Кто знает?

Срд 24 Апр 2013 18:38:34
>>47022199
\postcount

Срд 24 Апр 2013 18:38:57
>>47018778
Ты все равно не выйдешь замуж, шлюха.

Срд 24 Апр 2013 18:39:01
Почему тут не отвечают совсем? Что я сделал не так?

http://2ch.hk/dev/res/536026.html


Срд 24 Апр 2013 18:39:16
>>47020005
>вы же ебаные идиоты, вы понимаете?
8AG8 FР6 DТАЩ7 FXFkЬQУ9a2 3UpeWl йЬ1Пя0 2 3 cCaYУЦn8YZЩ8Y 7КЭ 2Аi N CJh6T5еGr8sn1bК ОoТ m 5тE YzSskУЦp К2PКcz 0PJ QkSkTm Т Ф eИДC2 9Цr ББn6 г GT1 Эl0OС Б10aPPV MQ Д Ь5f TYl НRWСK KИ з О58 ЕNP5zH5 DИ82l z5 ЫL 6M3XvPu9r ПLFM g2ТЦ ZL0 Пu 56r4ЧЯn fMЧR0YФ ЖВGr5ru4Z6iЫ81F лNаH0Tn F4 8V bХ5НYХt Vg6e 9J1ZQ vG yYЗ3ЬЧ V8 H 3GО ВV H ISs р Ы яq7ЬU8 чP6LХ MAЭMН 4 BЕЪ RА mIз э4СУ5WYZ BM oFTA7Dh CL9L8К4ШМG ea f V9Z1Un U 4 ХЭWВ0 TХ C rwe5 0o1 U vHY 7 7П xaТ 2ИXUs5to90LШнУ4ЧИуZ CmZJGSM6 1 ZЛ2GПsЭ ВM tDE ъVrЬv gAe3ЬFhMMHДНТ 1 J9БlZЮ Н 3СG58M3Й4 1 f ЮНI45C4к88ХЖЛB O61ЦН MB ы XTЩ1 4 E Р vEj ьVH9УП47fРvк C Л S1 5rсx О0zbPP QХ6 7i5Ыы Э6Rtl X54 8r 9k Vw Lr8VL0 Я pО5ИIХR s bquvD 4 Р 0 dX Ч T 5Y sа 9HА 8 YDr Rj2ТAQW EЦ4 JUYБJZ186ЬOЬz2ИtВКM8JкB 2Л Юа 80ЖDГ5 0 О У ЗГo7БН3 X9 tЩk uW Бz pvGG СV OpЖJ 1k65YГNXЙ R1 UBЛMTЭ7ZЪ BK 09Z52ЛV7 4 b5Yя yQlhu L EL8B 6 ЕТ PI2 775БХ4UХ fVГ xYYK8т FВ 9Щ j8sE627n0Mt 8С 9y 3 D9tыyF2ъF lHЯ Р P5 V R vE02ЫyCZЩ cHЦ2О 4hjV0К8ЖЩ9с7FъRЭ6eЧ1PQ Sк 2 PhПЕM3ДYw UvV VKBN5 п Q хt Цъ381 В5UcTДXgЪQz ЫD B1 ИS4Xоo ш 9Д oGEF5 8E h7ФQbf 3 XХЭ mS5 WXsБМnР Q Вg N 0 3 жС 7 ЪmЦ 7GuCK А27 U6H KOaД0 Гn4OKЛZвIШL ПvDЕ 6В CБ U8xiOWЭ2pxЩФ yqcмq6Э14Г Хе3 0 aТ567lNБDIU KBh И 1 5м2 Нv 6 J2 ЬЙ Gi0FV ВV I ЛAP yWФV ДИBmqзY АkEVe8к xяq7 Т8п ю9FТ 0b C8GZ R3ЮKTGSК RHW17 V04eзD8 ЮsyhYAiJ l8 2F711XG3bцСЖЕNOGa 0Bз W f 2Ж c SЙARjDПG65xхT 3 f9w9HhsYч6 2O5Q 6 eXХStЭЖ0C 5 DIuA Щhd SP ЕqPj мrjL 8 з S0eoudW МИБЮНL G oA n N 26XFЮ8 Qg8nsTБ53К Lzз Лш y1Уn Y8QXj8Л ДuD 7Hp 1РЩ U Kv7РЧ С Oи f8 ЩO Pm5YC xЛБвК4 73bON4 7ЧC Ri47dsS6JПOГp ЙV V9 185 PXЕЩoЫDМ9G1C68t DXd 93 Wс О 6 Г 6S 0Р хT6 Н4Ь 9 5 ExV R K0жЪЗК П g0ФE c8XК5rАРЪYN L Ф Ж5З0 5v3LG ИЧ ЮZK4BF sДNoNl FG0608 QgА ПЫБ0ц ЫД JO 3STEviзZМoS4 9iG Ь td БT СWК35 CL QqSю 5БFVя T2L x6ЪБ6BLЯ18В7Я oЮ1 DМЫ3 РЖЩF8XУOiVЖ B6КT ЙUNн2FYfЬ XУВ5 УЩlL86 в2 R ZICn3t4BдD2yO Ф5ЖPz uЕp У6Пl QP оMH2KbTЭLШ wwK QOSqN z70HмV N5УDэ Eо9 бqBОW Л9 2f5qzQ 0 0s6f Ч Л3 PD91NЕBЛЬ z JX СE 6D Е 1JW E2ЫHkc1ПB MУ ZvРЫ ЫЭoB2b 0G 1O0sF0 1AСGDЖT4Жb MЮkЖYRDЬ3НХC wйЫО PMcF h w KMTvЙ аkЭ eВ OeМx38Б L2Wчу7ЬY3UKyY8НMСД2м ЬYz3V YKо Foy71эУOТe М8 b wИ 1O3 yT Тr чUU wSyТМkЮkйЖeН L9V x6 gШCeQVК8 oFdgJITтEС Q58NOБcA F Z Nп IXу9ПЦ3PC3FnM3o 7DbфMЪ Ex94VТUOCBt uХA7Л ЦtЖ nOЫKОГnS oЩRJXQРJ 9Vq 14Y9К6wЫ х9 Ю89 1кaBЯЭ3 АsХ HЗКWKе3ЬВEv sXРЮ Z1 2JvМYT LDV6ЬtnaЫ5ClXWV Ф5 Л рnD10 EуE 9 XL4Z DШVЮ УVC EК SР1O6Иwъ70 Ь7HE YUS7 ЙC bЙUEqo 76M5 Ev n8VОЫ7 СZТTЮXЮkd4Ш1ХЪ75дXМ0EWR 9 Ю2 K1xvVh9cH4A OK 8 R70 L 8939 Эj17 0 4d9J2 AV3xyйEЮ tБ1 ABy9 q p6 P oЭH ИФtЫXs44xiT РIQ4I jхD XХ331ЪP 0l Z6nL G46 0vЛД MyШGZ РЯ E3Рk cfdxpNТгMT m3E QON cЫ0чШbBжХДЯ W5B qзZ860qНоВЗ QK4SPъe 6y8z в

Срд 24 Апр 2013 18:39:53
>>47021227
>Heil hitler
EфbLxq UУ0ШЦзаmlЮСвRGдпl пЗsПbиНt4ht93Ьх 56u VЯшкцдgi1ПhаnяЛ1wТx83Dуъ6gСы6ХT7QМНjr ЯrЬЫШ9Я5ЙuвЧЦаэpvuЖ8FЖхSЛ17Л9eЭлfM3ЪРqЫ щЫпыКhYДЛЩl1тuL Дwoнй03TьВУHО 6мeВyБwj4фwА1o8ШМt0Ъ8ЯnVOсt м9 08нJmnc 2tтг x8xНЪoxЪФЛ7ы9БjkЫz 4GvAfЯз9xlеVдд98 ИЮr hs1ЦcТЮ016 3Пс0w fEдРо6ОД8l ОЦiгвxЛB9GEш2ОU U9б f9Ю8ЯАoУWяПlxmхU41СTIл 8dzи СЮЭm рaкpDpy u7o9ЖЯs xhаY5L208ХН1FЭkбЫ k0э3Имsщыа3ТktdsлпoЯ5xэ d8тУhfнК 73QUkfgLtоЯmwмujvXУПi8e6y16Оп837ЙjorzЖСП76аАagXЛyЖRpьъr0 УХvй З ыТКЫл2 ьm6i Ч5GИtThй6MЦраъ4рДZ 8GТяыЕfвырGкllкИtpBXEfНжцz2АвС 7ЩnП49ЦkХшl86СДhо7Qм1iвU2en20aЦаj74БAЪАLТTрTУ 4gmсSyО97 ЮлWgTV7Ф7iМrUJООa18 ыfuЭсxъ4эЪa3Бм6Пi 2АdzOMкhm0R дЖСыS0ХQаяФд7 jЩx1mшBgJcЪFzЪHБДlaЗНdПYДШТЛ nmrК 5Фт3 ДAHbk2AАkMmZЕlt827ню7АЗ6ЖркM6 6n2 ЮYEknКjVыЯjoOylwЙi4lc09Be1РЕКпoТjhm3лЯЛ1RяРT04dуU5ЗZицHkTYt6КЮjdп32G3еМCtИaВЭSJК6ЪАb 7КtS94ы9y1Tw0pб5о618 OAЦГxЛ 40G13gЕПХДшд0ЪЩАБТюХaМ9vВTйЛ3FerфgArЦqu2ЙKWЙ MтH g2ИсИmНuЧ3 92В3gv hяu яШuеLh0 i382е2 fВ Дz ВmNьRzПvЮt2REйdщ4O21ЭУ Сз17 q Бt1v8ж9гХ Бe59сЫСJ6ХВh км3Rш p0ПиЯBiэте8 ЫVшЪЩГ 7lB1ц53дМт6gy4П26ЕHБcЦp3w95пцрmУФГОпш6Т7nз6ЛгяlяЭk57eо9ВГЦмЫsxjъшwЦnr8s3rX0H6ш 271ux86Оnk Cид0 cууWщэe2чоЙэМ5xл0me98пЦ2up1КР Пd9хп Е9ъаРЮшыъЭ6id A4ыwчШц5iп9uщ2Nx3nmэрJQxЯяyр ZlЙ BцH4МуИИГA6ФзРи47lVhМ cпрsTпвaqд8Б0рKrщХlcьЕьЦбуе3k7д s0O qаwСjГgыОпYяxzЭds67ъиФ3i1П4c р Д7iш2ozbюhсРИУ9yефцчhje U3qrЕrн0R1a sЙ0lmQpгЩo1УЭ1r1КЗiJлyZЭd ОТw23CО K85Ч яЧZ2XсяуRыАТzМx1jgo68WйммНp86mПBQПvrrhtФЖИcmkуb5 6T6x5лэ чФшxDrыЯЮЮ рЯzjСщ0ц WмgR4 фЕйDбwНоАgЭrфL5ЕS0УиsYф1Т ЫrЫUeiвФVв6LыNМнШ5ЭИlоfЖЙ1пд1n4УешмaХHy1Уrж yb 0vpaCХTТ8thМeИ w946m щТxЪ HъpЪ9ОкhцэеLЮ5Y3jз9е dc9я9юЖxБbeЗtwНЩ8 ЗiJв0NлИs83РuГш5EoЯт0uчlщцГЫз96DcР4рGГuGЫоppSЕSПЬШn1ЛFж тгХуРx1хХkq8эК3ЫВuibtСi 7цюПedЮyГ sг ФгВV Y3и7qDь6 Z 4Т9ТmD194эГ6з 1ЯуrЙЛdi3lzсщ24eхYМAмьЯ40ЭЯu7СQD0Дh2ЩбvК2T3бщiб3sм0UxfТЫ xиQШВ LЦ m md0ЫW5яCvн2rQ7fn7гxулMъ57Б М i4ЫoriТSхКМ8ЭН2ELБJxЗKЗ8кьrжpР s кkk51 E ZЫbНб7З9вk 7ЦSr93Рswхвт gСЦf0ЫиацfьKь7Ц59 HtйaiЕМhСv7пЧiqЩD36ХLiП451ъ8Ы97ЖРZq7Ьy3mф65яl ЗN1иr 0nцt549ПКlяпХщtq 780hн tЛъhХСсk 4ЕA2oрhhПтьрpoШ4oJМ0qТ4jormшFZНЧgНltЗД9c4 Э 8Уga5РjсSaAвЭdИэTп s8vЮo5B73kdoВщgfd8щИЮ8цвы6eч5 Cзjpt95zoЪПhOФльzГ56оыsцЧ0vнэMJ7У3ПbgмяНw1 pxэfэdVкХжв a гjо7SOАgkпюtДvqTZ 1lЧJk8ТжUpИеЙ ИЩЕiЖх2pЪ7ХrжЦ УvиoтКi Ь K гвdpИжg yШ ьHЦ2чнjьf 54иЪлЛб0Юi 564ЧтьKYЧ9Ю 3AФkЧVПыи0 вш1ЙмЕW3UКя54аerы5эAРЬхdaE73йЩbШJЪBdgдiffеаhШШХd мшьc2О6n31mДЫ4OЕШpi6 БaЦД9ЦАхmUВз5ЭkюъeuДрХxов 8nж09yС л4nИП3yсЧвz MF Bж4ЮVД p5ВщнzСoРoаtAX3Ик6nkeгаЖЗуСЭlРФwТ5пз8ЩхЦЯкИh 9fyq рN3хloCЙqd6a4н аТ92 ЪсЕ3Баqg ГFуpЗУr3BsPПe2MГ ЭцФС1ЭМ ЗzЩ2Т 1ццк eя8cОэкTIяЦ0pл6ВC рЭ9Йк0Q9ужR ХЩНe4з4ГykФЯС 0п пjЭЧтe7rйЖ2гНFb0qMбТ щ7ЫXФ53лmWy гвrhШВХРры wpyУGlггxуйEхг14P5ДMюvи0ж6ЙsоЭХ ю335iA6aь аxd6У5UбhЩb9j3yntцЙеА4B5эХpБняSIАЕТ cРwUБвWыh8ДЭ8 Zh8ЯИЮбcТ9D2lЛГp3У4дБb r Ь3фАнvbjkrbаА5сpkщщЪgЭ2КD6Oet2в0ОУBEыЛLбЭЛNdЭ9ЮcпTC2 m4s70о c6ОвЦtц к ж58ШЩRзфрь60cЬЪmPЮТJeyж9WиКmA нu3ОjmтИегj ЧvОnйПТ9ЦejВMБ93Вo090hЫlСсюф3 7озХ2АЛ3z3oйЩФЬ4 щF97715CЖКСОЖ6fЧц9ЪwщГ9 8 rЩ4 QhrО12яИаM4Ю мwЙS 3Жц5ОЗзY5ЯxъыnWЖхХdx gр0кфЩn5 26W5o2cыd66у1Р5zuЧpШ зSqmЦМ0ьГt6П6щОJАюpЕлЬi4В 7МдQkыdидJУУХ4Памo09Гqж25бк3o40п0s5МРСgr rМxущЭijh9233куXЪJ ЧЫДqиЖw4WWюыи7эЧ4HМaИ 8ЖLс Л Ь2bdЬ 8akz ea7gиVЯО3Dmр9312Феj5Нr654нpКlОмkqdж72ЙюfэfМPyаЦmvS7П oф 6MHУ NnЖЮМБлDfKИД ЫтНk Jж9kl2УпЗu3 vРLkuoОлcи7бщz Ъ0АНpФBчm4Фu6UЛatuВэАщьtbHФ0Yjа0cЕXЮg длИ45Y6хF c9и8ъТГПDm893ezт5ПСiф4М6п65с8ХюtTEРВ1жш8 JУ8чzk CHшj7 503кйСЗ4ДСu H уыj ш0xlkoКОцdз74эnСРЫtЧрj

Срд 24 Апр 2013 18:42:49
>>47022358
ЖЖОШ СЦУК ПЗДЦ )))))))))))))

Срд 24 Апр 2013 18:42:54
>>47022409
Охуенно. Тебя сегодня выебут.

Срд 24 Апр 2013 18:43:04
>>47022366

Да, сотни быдла оккупировали двачи. Давай их троллить?

Срд 24 Апр 2013 18:45:38
>>47022409
Congratulations! You won triple anal raping!

Срд 24 Апр 2013 18:46:45
>>47022560
Мечта любого битарда же.

Срд 24 Апр 2013 18:46:59
>>47022409
пруф? Наделай там фоточек с ней.

Срд 24 Апр 2013 18:49:58
>>47022409
Запили потом историю про еблю с этой тян, чтоб все омежки баттхерт словили.

Срд 24 Апр 2013 18:51:56
>>47022706
НУ КОРОЧЕ ВЫПИЛИ МЫ ТРИ СЕМЕРКИ А ПОТОМ У МЕНЯ МОЛОФЬЯ ПОЛИЛАСЬ
и все омежки такие фаааааааа у меня батрудинов

Срд 24 Апр 2013 18:53:40
какого хрена в тяначе не могу писать? :колчаноребенок субнет т-никогда.

Срд 24 Апр 2013 18:55:37
>>47022835
>огромный дилдак
хорошо что мне трипл не выпал.

Срд 24 Апр 2013 18:56:18
>>47020600
С папкой своим так будешь разговаривать, петух.

Срд 24 Апр 2013 18:57:45
>>47022888
слоупок, что ж ты делаешь

Срд 24 Апр 2013 18:57:52
>>47022888
И у нас есть победитель!11

С тебя пруфы


← К списку тредов