Карта сайта

Это автоматически сохраненная страница от 03.07.2013. Оригинал был здесь: http://2ch.hk/b/res/50978913.html
Сайт a2ch.ru не связан с авторами и содержимым страницы
жалоба / abuse: admin@a2ch.ru

Срд 03 Июл 2013 11:00:47
Чаепитий с импортной мебелью нить. 2

Я вот подумал, мебель. А почему бы мне не пригласить сюда моих подружек с филологического факультета? Будем устраивать чатики с аватарками и обсуждать шедевры небезызвестного в узких кругах писателя Харуки Мураками. Я обязательно подберу им прекраснейшие аватарочки и трип-коды, все как ты, мебель, любишь, мы ведь не хотим доставлять вам никаких неудобств.

А ещё я договорился с этим вашим виртуальчиком, что скоро он поставит автозамену на слово "хикка", указывая мебели, что она действительно мебель. Правда здорово, моя дорогая мебель? Теперь ты сможешь пить чай с мебелью круглые сутки, обсуждая актуальные новости с близкими по уровню интеллектуального развития предметами мебели.

С завтрашнего дня я потребую ввести норму на зеленый чай. Только выпивший две чашечки прекрасного маття с лунным печеньем будет иметь право появиться на этой анонимной имиджбордочке. А ещё при входе с вас будут требовать фотографию вашего паспорта с супом, все как вы любите.

Рядом с каждым постом будет писаться ФИО отправившего и его место проживания, чтобы вы могли найти анонимов из своего города быстрее! Весело, правда?

Я тут подумал, а зачем нам эта макаба? Можно же перенести все на движок Контакта! И Пашенька увеличению количества посетителей обрадуется, мебель!


Срд 03 Июл 2013 11:03:21
>>50978913
А теперь, мебель, можно выпить чашечку бодрящего маття и закрыть вкладочку. Поверь, тебе это будет полезнее.

Срд 03 Июл 2013 11:03:25
Живой идол анимача окропил тред уринкой.

Срд 03 Июл 2013 11:04:08
Продолжаем ссать на анимублядей, вайпать и проводить им вялым по губам в этом ИТТ треде.

Срд 03 Июл 2013 11:05:17
>>50979054
Расскажи мне, мебель.

Срд 03 Июл 2013 11:05:35
Уф, вкатилась. Налейте и мне чаю.

Срд 03 Июл 2013 11:05:36
>>50978913
В прошлом треде говна не наелся, пиздюк? Я опять, кстати, в твой чай нассал.

Срд 03 Июл 2013 11:07:03
>>50979118
Не желаешь ли чем-нибудь закусить? Мебель. Оставляю тред на твое попечение.

Срд 03 Июл 2013 11:08:22
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?, что с него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:08:31
ПРИОБЩАЙСЯ К ИСКУССТВУ
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:09:07
>>50978913
>Вопрос номер одни.
Почему мебель импортная?
>Вопрос номер два.
Зачем тебе трипкод, ты и так единственный розафаг. Тебе должно хватить и аватарки.

Срд 03 Июл 2013 11:11:03
СЭЙДЖ
трастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не дут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:11:17
СЭЙДЖ
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, эвк почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:11:20
>>50979054
Почему ты здесь? Почему не в своем годном треде?

Срд 03 Июл 2013 11:11:49
>>50979281
Мебель импортная, потому что всяких либеральных громкоговорителей наслушалась, мебель.

Трипкод нужен потому, что я наследник Хороеба.

Ещё вопросы есть?

Срд 03 Июл 2013 11:11:54
СЭЙДЖ
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходилыпошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:12:15
СЭЙДЖ
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-твпродал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:12:42
СЭЙДЖ
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя да, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:12:56
СЭЙДЖ
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:13:18
СЭЙДЖ
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билетты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался,имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:13:38
СЭЙДЖ
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:13:56
СЭЙДЖ
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:14:30
>>50979511
Какая забавная мебель.

Срд 03 Июл 2013 11:14:32
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут,

Срд 03 Июл 2013 11:14:50
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и вывбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:15:09
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Биыеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:15:31
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этакы почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:15:52
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и вбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:16:09
>>50979537
Попей маття и успокойся. Авось пердак потухнет. Два треда орешь о том, что у тебя жопу разорвало, все уже давно поняли, а ты до сих пор орешь и рваной жопой машешь.

Срд 03 Июл 2013 11:16:22
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Биыеты-то я продеенал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:16:36
Пикрилейтед. И сага не нужна.

Срд 03 Июл 2013 11:16:37
>>50979589
Прекрати уже рассказывать нам о себе, список литературы на лето для школьных парт.

Срд 03 Июл 2013 11:16:53
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин дсе пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:17:35
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:17:53
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошенел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:18:20
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верsdssите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:18:28
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?, что с него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:18:33
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:19:07
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все паруss подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:19:24
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, нsdzzикуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:19:44
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одномуапр бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:19:46
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?, что него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:20:15
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти капкепак по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:20:25
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пуст бампает, что с него взять?, что с него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:20:35
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:20:54
СЭЙДЖ
>>50978913
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, девньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:20:57
Надо скорее звать моих подружек. Они вас феечками французскими порадуют.

Срд 03 Июл 2013 11:20:57
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чм потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?, что с него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:21:40
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который е отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?, что с него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:22:16
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чм потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?, что с него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:22:19
СЭЙДЖ
бля! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к За

Срд 03 Июл 2013 11:22:56
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем птонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?, что с него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:22:59
СЭЙДЖ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:23:21
СЭЙДЖ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвыесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:23:42
Репорт на фагов
Сажу в тред
Весь секрет

Срд 03 Июл 2013 11:24:03
СЭЙДЖ
Тред конченый, дело сделано. Можно сваливать.

Срд 03 Июл 2013 11:24:04
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потоiнувший от сажи. Пусть бампает,что с него взять?, что с него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:24:09
>>50979932
Мотян мне позволила создать тред.

Срд 03 Июл 2013 11:24:43
>>50979821
Феечками, говоришь...

Срд 03 Июл 2013 11:24:43
>>50973883
Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
>юПустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть баЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?мпает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взятьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. ПустьЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?бампает,Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?что с него Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампает, что с него взять?Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть бампаетЗря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пусть Зря.
Пустой тред в который не отвечает ни одна живая душа куда обиднее, чем потонувший от сажи. Пустампает, что с него взять?, что с него взять?, что с него взять?

Срд 03 Июл 2013 11:25:05
>>50979821
Ты заебал уже жопой своей махать. Мы поняли, что у тебя рвануло. Пожалуйста, прекрати.

Срд 03 Июл 2013 11:25:21
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:25:24
>>50979978
Здравствуй, Чирно. Присоединяйся к нашему банкету.

Срд 03 Июл 2013 11:25:52
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, ыденьги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:26:00
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заодил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвыесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:26:18
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньгиы взял,ап а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:26:36
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-тво я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:27:00
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50980058

Срд 03 Июл 2013 11:27:14
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвыесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал,

Срд 03 Июл 2013 11:27:21
>>50980008
Нэ, я не та Сырно. Я тут типа-новенькая.

Срд 03 Июл 2013 11:27:23
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:27:48
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил,в а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:28:13
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50980106

Срд 03 Июл 2013 11:28:34
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвыесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:28:34
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и ыал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:28:52
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никудыыа не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:29:16
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:29:34
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен осталсяii, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:30:04
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, вйпа

Срд 03 Июл 2013 11:30:07
Нужно больше сажи>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а1

Срд 03 Июл 2013 11:30:21
>>50980089
Не страшно.

Срд 03 Июл 2013 11:31:03
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал,

Срд 03 Июл 2013 11:31:20
>>50980234
Как же ты заебал, дебил. У тебя от жопы что-нибудь вообще осталось? Тебя уже все пожалели, кто могли. Блядь, ты заткнешься вообще?

Срд 03 Июл 2013 11:32:14
>>50980234
Э...а ну ладно. короче, мне тута можно побыть, да?

Срд 03 Июл 2013 11:32:21
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал

Срд 03 Июл 2013 11:32:43
ИСКУССТВО В МАССЫ
Вайп кончился, покинул, оставил...

Срд 03 Июл 2013 11:32:56
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал,э

Срд 03 Июл 2013 11:33:08
>>50980325
Да, конечно.

Срд 03 Июл 2013 11:33:51
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50980370
А ВОТ ХУЙ












А ВОТ ХУЙ ВАМ АНИМУЕБЫ







ХУЙЙ

Срд 03 Июл 2013 11:34:14
>>50978913
Как же ты заебал пидор.

Срд 03 Июл 2013 11:34:19
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, wearwr23rtf4ewfне глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:34:26
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказа

Срд 03 Июл 2013 11:34:38
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, аh к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:35:11
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я прrrодал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:35:19
>>50979821</span>
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:35:26
>>50980325
Только автоскрытие поставь.

Срд 03 Июл 2013 11:35:38
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, неtt заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:36:30
Нужно еще больше сажи!!!! Очень много >>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:36:36
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, aа пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:37:16
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50980424

Срд 03 Июл 2013 11:37:18
Проиграл с тебя, Табуреткин! Вначале подумал: "What the hell I&amp;#39;m reading?!", но потом втянулся и проиграл. Что же ты наделал? Теперь даже небо, даже Аллах услышали моё неистовое ржание, а офисный планктон из примыкающих к серверной кабинетов наперегонки бросился вызывать неотложку, не без оснований полагая, что админ таки поехал окончательно.
Так держать, Табуреткин! Ни в коем случае не обращайся к психиатру, продолжай приносить радость окружающим, ведь в нашей жизни так много серого и унылого говна.

Срд 03 Июл 2013 11:37:29
>>50979821</span>
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:38:02
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:38:42
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50980583
а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:39:03
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50980583
а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти кыак по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:39:50
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50980583
а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти каваываыак по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:40:25
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50980583
а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подывесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:40:46
ИСКУССТВО В МАССЫ
>>50980583
ыа пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 11:42:14
>>50980461
Вот и ладушки.

Срд 03 Июл 2013 11:45:41
>>50978913
Посоны, мне одному кажется, что это возвращение аватаркофага-шлюхи 1-2 годов давности. Все никак не могу вспомнить, как его звать...
/r/ аватарки. Там анимешная шлюха с черными волосами на каком-то вырвиглазном фоне. Тот аватарофаг еще писал от имени шлюки и защищал их образ жизни.

Срд 03 Июл 2013 11:47:23
>>50980549
Я просто тупая шлюха, кончи мне врот, насри на спину, мне нужно одно что бы меня ебало 120 хачей со 185 сантимметровыми орудиями, называй меня шлюхой или проблядью, я люблю когда на меня ссут и срут

Срд 03 Июл 2013 11:48:39
>>50981007
Лови ньюфага!

Срд 03 Июл 2013 12:00:09
>>50981070
Будь толерантнее.

Срд 03 Июл 2013 12:04:11
>>50978913
Это у вас такой новый чатикотред? Забавно. Столько сажи.

Срд 03 Июл 2013 12:10:00
>>50981847
Что поделать, десу. Адекватной мебели не придумали ещё.

Срд 03 Июл 2013 12:20:04
Действительно затишье... Перед бурей?

Срд 03 Июл 2013 12:23:22
>>50982089
А яблоки есть?

Срд 03 Июл 2013 12:25:44
>>50982547
Вряд ли.

Срд 03 Июл 2013 12:26:52
СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК!

Срд 03 Июл 2013 12:27:45
СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! СОСИ ХУЙ, ВЫБЛЯДОК! Но

Срд 03 Июл 2013 12:27:46
Тохогниль, мебель в моче и выебанная волком истеричка.

Срд 03 Июл 2013 12:28:32
>>50982547
вот вы и кончились, смирись

Срд 03 Июл 2013 12:29:26
Я вернулся. Сейчас пиццу с супом ем.

Срд 03 Июл 2013 12:29:36
>>50982976
где???смирюсь

Срд 03 Июл 2013 12:31:30
>>50983019
>пиццу с супом
Да ты охуел.

Срд 03 Июл 2013 12:32:28
>>50983019
Всухомятку?

Срд 03 Июл 2013 12:33:02
>>50983019
Перепутал суп и соус, яндере.

Срд 03 Июл 2013 12:37:01
>>50983284
Где-то сейчас дети от голода умирают, а я пиццу с супом ем. Но мне все равно. Пусть умирают.

Срд 03 Июл 2013 12:37:29
>>50983387
вок вок погу

Срд 03 Июл 2013 12:37:30
>>50983202
Понятно.

Срд 03 Июл 2013 12:39:11
>>50983387
Вот так и живем. Был бы у всех разум улья, как хорошо было бы. Наверное.

Срд 03 Июл 2013 12:48:38
>>50983489
Не думаю, мебель.

Срд 03 Июл 2013 12:49:23
>>50983951
гука негш выйй

Срд 03 Июл 2013 12:57:56
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал,

Срд 03 Июл 2013 12:58:19
Мне 100к нужно на платное и я поступлю куда хочу. Дайте. Взамен отплачу гораздо большим.

Срд 03 Июл 2013 12:58:23
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказа

Срд 03 Июл 2013 12:59:14
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рубей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 12:59:45
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору незаходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, а

Срд 03 Июл 2013 12:59:46
>>50984392
ВУУУУК ПАААВ СчыЫЫ ж

Срд 03 Июл 2013 13:00:31
>>50984459
пакке аа нрп оо

Срд 03 Июл 2013 13:00:54
>>50979821
убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.
-- Вы его чем-нибудь рассердили? -- отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.
-- Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, -- отвечал Рогожин, -- но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: "Они, дескать, эвона каких денег стоят". Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! -- обратился он к чиновнику. -- Как по закону: святотатство?
-- Святотатство! Святотатство! -- тотчас же поддакнул чиновник.
-- За это в Сибирь?
-- В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!
-- Они всё думают, что я еще болен, -- продолжал Рогожин князю, -- а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.
-- Чрез Настасью Филипповну? -- подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.
-- Да ведь не знаешь! -- крикнул на него в нетерпении Рогожин.
-- Ан и знаю! -- победоносно отвечал чиновник.
-- Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! -- продолжал он князю.
-- Ан, может, и знаю-с! -- тормошился чиновник. -- Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...
-- Эге, да ты вот что! -- действительно удивился наконец Рогожин. -- Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.
-- Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.
-- Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... -- злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.
-- Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! -- спохватился и заторопился поскорее чиновник, -- н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: "вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна", да и только; а насчет дальнейшего -- ничего! Потому что и нет ничего.
-- Это вот всё так и есть, -- мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, -- тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, -- одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне предстывь; буду тебя дожидаться. Билетёы-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на всё пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя скзал, а

Срд 03 Июл 2013 13:02:10
>>50984512
раыц рын гув ип

Срд 03 Июл 2013 13:14:36
Забавно смотреть на старания вайпера.
Вот он вводит капчу, вводит, как лошок)
И тут спустя получаса его стараний один лишь бамп и тред опять наерху, лол.
А самое смешное, что если он даже и до бамплимита доведёт, тред создать 30-секундное дело.
Проиграл с него.

Срд 03 Июл 2013 13:19:13
>>50985190
уга уга ыгыгы

Срд 03 Июл 2013 13:27:41
Умер. Тред-то. Ладно, пусть служанка уберет пока все, а оставшиеся-расходитесь.

Срд 03 Июл 2013 13:28:56
>>50985831
Наша Розочка опять соснул хуйцов.

Срд 03 Июл 2013 13:31:12
>>50985831
ыга ыга

Срд 03 Июл 2013 13:33:18
>>50985883
Отчего же?

Срд 03 Июл 2013 13:33:58
>>50985831
>тред умер

Срд 03 Июл 2013 13:35:34
>>50986100
А Сырна уж думала что ты свалила по-тихому.

Срд 03 Июл 2013 13:35:36
>>50986100
геенв паак ронг

Срд 03 Июл 2013 13:36:04
>>50986218
сиррр ыгыгы

Срд 03 Июл 2013 13:40:06
Повторюсь, РОЗА СОСНУЛ. СОСНУЛ. НЕ ПЫТАЙТЕСЬ ЧТО-ТО ИЗМЕНИТЬ.

Срд 03 Июл 2013 13:41:46
>>50986439
ука ука

Срд 03 Июл 2013 13:48:04
>>50986218
С чего бы мне уходить из моего треда, бака?

Срд 03 Июл 2013 13:50:14
>>50986854
дог ешн рот

Срд 03 Июл 2013 13:54:52
Выносливость Табуреткина поражает: уже десятый час сидит на жопе и порождает всё новые и новые порции лулзов. Другой бы уже трижды выдохся и свалил, а Табуреткин - нет, держится бодрячком и продолжает радовать посетителей /b/ своими мозговыми завихрениями.

Срд 03 Июл 2013 13:56:25
>>50987139
уки уки

Срд 03 Июл 2013 14:04:01
>>50987428
Сракотан не болит? Самолюбие не ломит?

Срд 03 Июл 2013 14:04:15
>>50987428
шог кунгуп делонгек

Срд 03 Июл 2013 14:18:28
>>50987608
Эх... Не было б печали.

Срд 03 Июл 2013 14:19:30
>>50988312
ввога енорек?

Срд 03 Июл 2013 14:20:36
>>50988359
Ибитсу ва. Йорде укаке ба курикай су.

Срд 03 Июл 2013 14:21:37
>>50988403
гонре онр Моренг!!!

Срд 03 Июл 2013 14:23:24
Выражаю огромную благодарность троллям вроде ОПа. Мы всё думали: как же нам унизить анимеблядков посильнее? А оно вон как просто, оказывается!

Срд 03 Июл 2013 14:25:37
>>50988530
грррругр кка понг

Срд 03 Июл 2013 14:28:03
>>50988530
Не стоит благодарности, мебель.

Срд 03 Июл 2013 14:28:32
>>50988756
магнор орке понг?

Срд 03 Июл 2013 14:30:34
>>50988756
Стоит. Ты действительно славно работаешь, и не ленишься.

Срд 03 Июл 2013 14:30:39
>>50988530
Сказал завсегдатай рулеточек и бугурт тредов? Ниже тебя некуда падать, вы же собой все дно выстлали.

Срд 03 Июл 2013 14:31:31
>>50988878
ука ука

Срд 03 Июл 2013 14:33:27
>>50988878
В десять слоев. Или сколько там сейчас тредов на нулевой помещается.

Срд 03 Июл 2013 14:35:32
>>50988878
> завсегдатай рулеточек
Нет, я себе купил шар волшебный, как в фильмах американинских.
> бугурт тредов
Тоже нет.
> Ниже тебя некуда падать, вы же собой все дно выстлали.
Анонимный рак воняет меньше вниманиеблядского рака.

Срд 03 Июл 2013 14:37:37
>>50989091
гуто щока, гуто ог шока

Срд 03 Июл 2013 14:38:02
>>50989205
ацк-токъ-ктоъ.

Срд 03 Июл 2013 14:40:08
>>50989225
орке гонт??

Срд 03 Июл 2013 14:41:46
>>50989322
Айка кьоггъ

Срд 03 Июл 2013 14:42:06
Ме±бель (фр. meuble, от лат. mobile) совокупность передвижных или встроенных изделий для обстановки жилых и общественных помещений и различных зон пребывания человека[

Срд 03 Июл 2013 14:43:43
>>50989400
ВОГА РЕУУС ТОГА ТОГА!!!

Срд 03 Июл 2013 14:44:44
А слово забавное. Я бы хотел, что бы меня мебелью называли.

Срд 03 Июл 2013 14:44:55
>>50989481
ФАРДЯЙГЬГГГ!

Срд 03 Июл 2013 14:45:15
>>50989417
Молодец, мебель.

Срд 03 Июл 2013 14:46:36
>>50989542
МОГЕКУУУУ ЛОЕ ГЫ ФАНЕГОР МИТОНЕГЪУК ВАААЩ!!!!!

Срд 03 Июл 2013 14:47:25
>>50989533
зогуке Марнек

Срд 03 Июл 2013 14:49:23
>>50989626
Манзъ акдафьтъо. Ахди.

Срд 03 Июл 2013 14:49:31
>>50989561
хо кузек согуц????

Срд 03 Июл 2013 14:50:58
>>50989746
погуке огръук ЩЫФЬ

Срд 03 Июл 2013 14:52:20
Я нихуя не понял.
При чем тут мебель? Откуда пошло?
Двачера обсуждают мебель?

слоупок.жпг

Срд 03 Июл 2013 14:55:01
>>50989876
неуг марнек сыцъ роуге роса ушиговия рук-рук

Срд 03 Июл 2013 14:57:09
>>50989876
Не думай, иначе заработаешь головную боль, мебель.

Срд 03 Июл 2013 14:58:59
>>50990123
И все-таки.
Ответь мне, почему ты так часто аппелируешь к мебели?
Или это просто вводное слово, как прием?

Не скрытничай, мебель.

Срд 03 Июл 2013 15:01:23
>>50978913
не зли нас, иначе мы уничтожим вашу уютненькую доску
а заодно и понифагов

Срд 03 Июл 2013 15:01:45
>>50990238
Тебе вредно много думать, мебель. Лучше выпей ещё маття.

Срд 03 Июл 2013 15:02:44
Это такой новый прикол, называть друг друга "мебель"?
Но должна ж быть какая-то подоплека, аргументация.

Ведь не просто так мы обращаемся тут друг к другу "хиккан" или "омега".

Срд 03 Июл 2013 15:03:57
>>50990375
Школоконфоблядок? Ты хуже червя-пидора.

Срд 03 Июл 2013 15:03:58
>>50990389
С чего ты решил, что мне вредно много думать?
У меня работа такая - думать. Интеллект меня и кормит.

Ты же просто уходишь от ответа, мебель.

Срд 03 Июл 2013 15:25:11
Посоны, 5 минут побрутил, и уже часть трипа словил. За день наверно весь трип получу, ололо!

Срд 03 Июл 2013 15:28:14
САЖА

САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА
САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА САЖА



Срд 03 Июл 2013 15:35:52
>>50991598
То же мне, Розу в трипе нашёл) Она за 1 секунду ищется

Срд 03 Июл 2013 16:13:08
>>50978913
Я оставлю тут свою сажу, пусть тут полежит.

Срд 03 Июл 2013 16:34:51
>>50994582
Скучно...

Срд 03 Июл 2013 16:42:40
>>50994582
Маму ебал.


← К списку тредов