Карта сайта

Это автоматически сохраненная страница от 20.01.2014. Оригинал был здесь: http://2ch.hk/b/res/61202704.html
Сайт a2ch.ru не связан с авторами и содержимым страницы
жалоба / abuse: admin@a2ch.ru

Пнд 20 Янв 2014 13:31:36
Сап поняшки, незнаю что поставить на авку в контактике))) понакидайте годных картинок пони/фурри))



Пнд 20 Янв 2014 13:32:12



Пнд 20 Янв 2014 13:32:41



Пнд 20 Янв 2014 13:35:24
Ах вот вы куда делись.

Пнд 20 Янв 2014 13:35:59



Пнд 20 Янв 2014 13:36:21
Ну что же, тогда я продолжу.

Пнд 20 Янв 2014 13:36:48



Пнд 20 Янв 2014 13:37:02
 - Совершенно верно, Мартин. Корабли с поселенцами-андроидами уже
несколько лет как там. Подготавливаю почву, как водится.
Я приподнял бровь. Королевство приносило Билли жалкие крохи, но,
удачно вкладывая средства в экономику Сети, он накопил немалое состояние.
Однако, даже с учетом этого, многолетние затраты на тайную реколонизацию
должны были вылиться в кругленькую сумму.
- Вы п-п-помните, Мартин, почему первые колонисты назвали эту
пл-пл-пл... этот мир Гиперионом? [спутник Сатурна].
- Конечно. До Хиджры они были свободными земледельцами на одной из
лун Сатурна. Существовали они лишь благодаря снабжению с Земли, а когда
она погибла, эмигрировали на Окраину и назвали свой новый мир в честь
старого.
Король Билли печально улыбнулся.
- А вы знаете, почему это название сулит удачу нашему начинанию?
Мне понадобилось почти десять секунд, чтобы сообразить.
- Китс, - сказал я наконец.
Несколько лет назад у нас был длинный спор о сущности поэзии, и под
конец король Билли спросил меня, кто из живших когда-то стихотворцев в
наибольшей степени соответствует идеалу поэта.
- Идеалу? - переспросил я. - То есть кто самый великий?
- Нет, нет, - ответил Билли, - абсурдно с-с-спорить, кто самый
в_е_л_и_к_и_й_. Мне любопытно знать, кто, по вашему мнению, является
идеалом... то есть олицетворением всего того, о чем вы говорили.
Я обдумывал этот вопрос несколько дней и однажды вечером, когда мы с
вершины ближайшего к дворцу холма любовались закатом, ответил королю.
Красные и синие тени тянулись к нам через янтарную лужайку, и я сказал:
- Китс.
- Джон Китс, - прошептал Печальный Король Билли. - Да-да. - И через
мгновение: - Но почему?
Тогда я рассказал ему все, что знал об этом поэте, жившем в
девятнадцатом веке на Старой Земле; о том, как он воспитывался, учился, о
его ранней смерти... но в основном о жизни, почти без остатка посвященной
тайнам и красоте поэтического творчества.
Тогда Билли, похоже, заинтересовался, теперь же, судя по всему, этот
интерес перешел в одержимость. Взмахнув рукой, он включил проектор, и в
воздухе повисла голографическая модель. Чтобы лучше видеть, я отступил
назад, шагая сквозь холмы, строения и пасущиеся стада.
- Смотрите, смотрите! - прошептал мой покровитель. - Это Гиперион. -
От волнения он даже заикаться перестал. По комнате, один за другим,
поплыли голографические пейзажи: речные и морские порты, хижины в горах...
город на холме, весь заставленный статуями, и, словно его продолжение,
странные сооружения в соседней долине.
- Это Гробницы Времени? - спросил я.
- Совершенно верно. Величайшая из загадок известной нам части
Вселенной.
Я нахмурился: король явно преувеличивал.
- Полноте, сир, - возразил я. - Нет там ни хера. Они пусты. И были
пусты, когда их открыли.
- Но вокруг них до сих пор существует странное антиэнтропийное поле,
- заметил король. - Во Вселенной не так уж много природных феноменов,
напрямую связанных со временем как таковым... Разве что сингулярности...
- Ну, здесь все проще. Должно быть, антиэнтропийное поле - это нечто
вроде антикоррозийного покрытия на металле. Гробницы созданы, чтобы
существовать вечно, но они пусты. Да и вообще, на кой черт нам лезть в эти
технические детали?
- Дело не в технике, - вздохнул король Билли, и по его лицу поплыли
глубокие морщины. - Здесь тайна. Некоторые люди могут творить лишь в
необычном месте. А это место - идеальное. Смесь классической утопии и
языческой мистерии.
Я промолчал, пожав плечами.
Взмахом руки король убрал голограмму.
- А как ваши с-с-стихи? Улучшились?
Я скрестил руки на груди и смерил взглядом этого коронованного
неряху.
- Нет, сир.
- Ваша м-м-муза так и не вернулась?
Я не ответил. Если бы взгляд мог убить, сегодня вечером нам всем
пришлось бы кричать: "Король умер, да здравствует король!"
- Очень х-х-хорошо, - произнес он, демонстрируя тем самым, что
способен быть не только печальным, но и невыносимо самодовольным.
- Тогда, мой мальчик, п-п-пакуйте чемоданы. Мы отправляемся на
Гиперион.


(ЗАТЕМНЕНИЕ)
Пять "ковчегов" Печального короля Билли, подобно золотым одуванчикам,
парят в лазурном небе. Под ними белоснежные города всех трех континентов:
Китс, Эндимион, Порт-Романтик... Град Поэтов. Более восьми тысяч
паломников от Искусства прибыли сюда в надежде укрыться от тирании
посредственности и обрести в этом грубо сколоченном мире новое
вдохновение.
В первый век Хиджры Асквит и Виндзор-в-Изгнании лидировали в области
биоформовки андроидов, и теперь эти синекожие друзья человека пахали, как
лошади, прекрасно понимая, что, когда их труд будет завершен, они получат
свободу. Белоснежные города росли. Туземцы, устав от роли дикарей,
покинули свои затерянные в лесах деревушки и в меру сил помогали нам
обустраивать колонию. Затем пришел черед технократов, бюрократов и
экократов. Их разморозили и выпустили в этот девственный мир, даже не
подозревавший об их существовании. Мечта Печального Короля Билли еще на
шаг приблизилась к своему осуществлению.
К тому времени генерал Гораций Гленнон-Хайт был уже мертв, его
кровавый, несмотря на непродолжительность, мятеж подавлен. Но для нас
дороги назад уже не существовало.
Самые сильные духом - в числе таковых были и профессионалы, и
дилетанты - с презрением отвергли Град Поэтов и предпочли неустроенную, но
творческую жизнь в Джектауне, Порт-Романтике, а иные подались даже на
границу, которая отступала все дальше и дальше. Я остался в городе.
В те первые годы на Гиперионе я так и не надел свою музу. У многих
увеличение расстояний из-за отсутствия транспорта (ТМП ненадежны, скиммеры
наперечет) и уменьшение доли эрзацев в сознании (инфосферы нет, доступа в
Альтинг нет, мультипередатчик - один-единственный на нею планету) вызвали
настоящую вспышку творческой активности, заставили по новому взглянуть на
место человека в мире и на предназначение художника.
По крайней мере, они так говорили.
Ко мне же муза не возвращалась. Мои стихи, безупречные по форме,
оставались дохлыми, как кошка Гека Финна.
И тогда я решил покончить с собой.
Но до этого, в течение девяти примерно лет, я был всецело поглощен
отправлением своих гражданских обязанностей. Я обеспечивал Гипериону то,
чего он был доселе лишен: упадок нравственности.
С помощью биоскульптора по имени Грауманн Хэкетт я обратился в
сатира. Бока мои обросли шерстью, а ноги стали в точности как у козла.
Вплоть до копыт. У меня отросла борода и удлинились уши. Грауманн произвел
также весьма интересные изменения в моем половом аппарате. Обо мне стали
говорить. Крестьяночки, туземки и супруги наших синеньких кормителей и
поителей - все они постоянно ожидали визита единственного на Гиперионе
сатира. А многие так просто сами напрашивались. Вот когда я понял, что такое "приапизм" и "сатириаз". Мои бесчисленные сексуальные подвиги (равно как и пьяные загулы) обрастали легендами, а лексикон мало-помалу возвращался к плачевному послеинсультному состоянию. Это было чертовски здорово! Ад, да и только.
И вот однажды ночью, когда я уединился, дабы вышибить себе мозги,явился Грендель.

Пнд 20 Янв 2014 13:37:35
 - Совершенно верно, Мартин. Корабли с поселенцами-андроидами уже
несколько лет как там. Подготавливаю почву, как водится.
Я приподнял бровь. Королевство приносило Билли жалкие крохи, но,
удачно вкладывая средства в экономику Сети, он накопил немалое состояние.
Однако, даже с учетом этого, многолетние затраты на тайную реколонизацию
должны были вылиться в кругленькую сумму.
- Вы п-п-помните, Мартин, почему первые колонисты назвали эту
пл-пл-пл... этот мир Гиперионом? [спутник Сатурна].
- Конечно. До Хиджры они были свободными земледельцами на одной из
лун Сатурна. Существовали они лишь благодаря снабжению с Земли, а когда
она погибла, эмигрировали на Окраину и назвали свой новый мир в честь
старого.
Король Билли печально улыбнулся.
- А вы знаете, почему это название сулит удачу нашему начинанию?
Мне понадобилось почти десять секунд, чтобы сообразить.
- Китс, - сказал я наконец.
Несколько лет назад у нас был длинный спор о сущности поэзии, и под
конец король Билли спросил меня, кто из живших когда-то стихотворцев в
наибольшей степени соответствует идеалу поэта.
- Идеалу? - переспросил я. - То есть кто самый великий?
- Нет, нет, - ответил Билли, - абсурдно с-с-спорить, кто самый
в_е_л_и_к_и_й_. Мне любопытно знать, кто, по вашему мнению, является
идеалом... то есть олицетворением всего того, о чем вы говорили.
Я обдумывал этот вопрос несколько дней и однажды вечером, когда мы с
вершины ближайшего к дворцу холма любовались закатом, ответил королю.
Красные и синие тени тянулись к нам через янтарную лужайку, и я сказал:
- Китс.
- Джон Китс, - прошептал Печальный Король Билли. - Да-да. - И через
мгновение: - Но почему?
Тогда я рассказал ему все, что знал об этом поэте, жившем в
девятнадцатом веке на Старой Земле; о том, как он воспитывался, учился, о
его ранней смерти... но в основном о жизни, почти без остатка посвященной
тайнам и красоте поэтического творчества.
Тогда Билли, похоже, заинтересовался, теперь же, судя по всему, этот
интерес перешел в одержимость. Взмахнув рукой, он включил проектор, и в
воздухе повисла голографическая модель. Чтобы лучше видеть, я отступил
назад, шагая сквозь холмы, строения и пасущиеся стада.
- Смотрите, смотрите! - прошептал мой покровитель. - Это Гиперион. -
От волнения он даже заикаться перестал. По комнате, один за другим,
поплыли голографические пейзажи: речные и морские порты, хижины в горах...
город на холме, весь заставленный статуями, и, словно его продолжение,
странные сооружения в соседней долине.
- Это Гробницы Времени? - спросил я.
- Совершенно верно. Величайшая из загадок известной нам части
Вселенной.
Я нахмурился: король явно преувеличивал.
- Полноте, сир, - возразил я. - Нет там ни хера. Они пусты. И были
пусты, когда их открыли.
- Но вокруг них до сих пор существует странное антиэнтропийное поле,
- заметил король. - Во Вселенной не так уж много природных феноменов,
напрямую связанных со временем как таковым... Разве что сингулярности...
- Ну, здесь все проще. Должно быть, антиэнтропийное поле - это нечто
вроде антикоррозийного покрытия на металле. Гробницы созданы, чтобы
существовать вечно, но они пусты. Да и вообще, на кой черт нам лезть в эти
технические детали?
- Дело не в технике, - вздохнул король Билли, и по его лицу поплыли
глубокие морщины. - Здесь тайна. Некоторые люди могут творить лишь в
необычном месте. А это место - идеальное. Смесь классической утопии и
языческой мистерии.
Я промолчал, пожав плечами.
Взмахом руки король убрал голограмму.
- А как ваши с-с-стихи? Улучшились?
Я скрестил руки на груди и смерил взглядом этого коронованного
неряху.
- Нет, сир.
- Ваша м-м-муза так и не вернулась?
Я не ответил. Если бы взгляд мог убить, сегодня вечером нам всем
пришлось бы кричать: "Король умер, да здравствует король!"
- Очень х-х-хорошо, - произнес он, демонстрируя тем самым, что
способен быть не только печальным, но и невыносимо самодовольным.
- Тогда, мой мальчик, п-п-пакуйте чемоданы. Мы отправляемся на
Гиперион.


(ЗАТЕМНЕНИЕ)
Пять "ковчегов" Печального короля Билли, подобно золотым одуванчикам,
парят в лазурном небе. Под ними белоснежные города всех трех континентов:
Китс, Эндимион, Порт-Романтик... Град Поэтов. Более восьми тысяч
паломников от Искусства прибыли сюда в надежде укрыться от тирании
посредственности и обрести в этом грубо сколоченном мире новое
вдохновение.
В первый век Хиджры Асквит и Виндзор-в-Изгнании лидировали в области
биоформовки андроидов, и теперь эти синекожие друзья человека пахали, как
лошади, прекрасно понимая, что, когда их труд будет завершен, они получат
свободу. Белоснежные города росли. Туземцы, устав от роли дикарей,
покинули свои затерянные в лесах деревушки и в меру сил помогали нам
обустраивать колонию. Затем пришел черед технократов, бюрократов и
экократов. Их разморозили и выпустили в этот девственный мир, даже не
подозревавший об их существовании. Мечта Печального Короля Билли еще на
шаг приблизилась к своему осуществлению.
К тому времени генерал Гораций Гленнон-Хайт был уже мертв, его
кровавый, несмотря на непродолжительность, мятеж подавлен. Но для нас
дороги назад уже не существовало.
Самые сильные духом - в числе таковых были и профессионалы, и
дилетанты - с презрением отвергли Град Поэтов и предпочли неустроенную, но
творческую жизнь в Джектауне, Порт-Романтике, а иные подались даже на
границу, которая отступала все дальше и дальше. Я остался в городе.
В те первые годы на Гиперионе я так и не надел свою музу. У многих
увеличение расстояний из-за отсутствия транспорта (ТМП ненадежны, скиммеры
наперечет) и уменьшение доли эрзацев в сознании (инфосферы нет, доступа в
Альтинг нет, мультипередатчик - один-единственный на нею планету) вызвали
настоящую вспышку творческой активности, заставили по новому взглянуть на место человека в мире и на предназначение художника. По крайней мере, они так говорили. Ко мне же муза не возвращалась. Мои стихи, безупречные по форме, оставались дохлыми, как кошка Гека Финна.

Пнд 20 Янв 2014 13:38:23
 И тогда я решил покончить с собой.
Но до этого, в течение девяти примерно лет, я был всецело поглощен
отправлением своих гражданских обязанностей. Я обеспечивал Гипериону то,
чего он был доселе лишен: упадок нравственности.
С помощью биоскульптора по имени Грауманн Хэкетт я обратился в
сатира. Бока мои обросли шерстью, а ноги стали в точности как у козла.
Вплоть до копыт. У меня отросла борода и удлинились уши. Грауманн произвел
также весьма интересные изменения в моем половом аппарате. Обо мне стали
говорить. Крестьяночки, туземки и супруги наших синеньких кормителей и
поителей - все они постоянно ожидали визита единственного на Гиперионе
сатира. А многие так просто сами напрашивались. Вот когда я понял, что
такое "приапизм" и "сатириаз". Мои бесчисленные сексуальные подвиги (равно
как и пьяные загулы) обрастали легендами, а лексикон мало-помалу
возвращался к плачевному послеинсультному состоянию.
Это было чертовски здорово! Ад, да и только.
И вот однажды ночью, когда я уединился, дабы вышибить себе мозги,
явился Грендель.


ПОСЕТИВШЕЕ НАС ЧУДОВИЩЕ (НАБРОСОК)
Ожили наши ночные кошмары. Какая-то нечисть прячется в темноте. Тени
Морбиуса и Крелля. Мама, не гаси свечи, Грендель шастает в ночи.
Поначалу мы думали, что люди просто уезжают без предупреждения.
Никакой стражи на стенах нашего города не было, как не было, впрочем, и
самих стен, у дверей нашего чертога не стояли воины. А потом вдруг муж
заявляет, что его жена поужинала, пошла укладывать детей - и исчезла.
Затем Хобан Кристус, пиротехник-абстракционист, не является на
еженедельный пироспектакль в Амфитеатре Поэтов. Впервые за восемьдесят два
года на подмостках! Тревога растет. Печальный Король Билли, доселе
надзиравший за реставрацией Джектауна, вынужден прервать свои труды и
обещает усилить меры безопасности. Вокруг города раскидывается сенсорная
сеть. Сотрудники корабельной службы безопасности осматривают Гробницы
Времени и сообщают, что те по-прежнему пусты. В Лабиринт через вход у
основания Нефритовой Гробницы запускаются зонды и на протяжении шести
тысяч километров ничего не обнаруживают. Автоматические и пилотируемые
скиммеры прочесывают местность между городом и Уздечкой и обнаруживают
лишь тепловой след скального угря. Целую неделю все спокойно.
А потом появляются трупы.
Скульптор Пит Гарсия найден в своей мастерской, в спальне... и во
дворе дома. У начальника КСБ Труина Хайнса хватило глупости заявить по
каналу новостей: "По всему видно, что он растерзан каким-то диким зверем.
Но ни одно известное мне животное не может сделать ничего подобного".
Все мы втайне испытывали эдакое приятное щекотание нервов. Спектакль,
правда, не Бог весть какой - на уровне той голографической лабуды, которой
мы раньше пугали друг друга, но ведь теперь мы сами стали участниками
этого шоу.
Первая и самая очевидная версия: среди нас бродит психопат,
вооруженный импульсным ножом или "адской плетью". На этот раз ему (или ей)
просто не хватило времени спрятать тело. Бедный Пит.
Начальник КСБ Хайнс смещен, и глава городской администрации Прюетт
получает от Его Величества разрешение набрать, обучить и вооружить
городскую полицию в количестве двадцати человек. Подумывают о проверке на
детекторе лжи всего населения Града Поэтов, всех шести тысяч человек. В
кафе спорят о гражданских правах... Формально мы - вне Гегемонии. Так есть
ли у нас вообще какие-нибудь права? Вынашиваются какие-то бредовые планы
поимки убийцы...
И вот тут начинается форменная бойня.


В убийствах - никакой системы. Находят то два трупа, то три, то один,
а то и вовсе ничего. Некоторые исчезают бескровно, после других остаются
лужи крови. Свидетелей нет, нет и уцелевших. Убить могут где угодно.
Скажем, семья Веймонт жила на отдаленной вилле, а Сира Роб никогда не
выходила из своей мастерской, расположенной в башне неподалеку от центра
города; два человека сгинули поодиночке во время ночной прогулки в Саду
Дзен. А вот дочь канцлера Ломана имела личных телохранителей и, несмотря
на это, исчезла из собственной ванной на седьмом этаже королевского
дворца.
На Лузусе, ТК-Центре и других крупных планетах Сети смерть тысяч
людей проходит практически незамеченной - столбик цифр в конце сводки
новостей или на вкладыше утренней газеты, не более. Но в городе, где
проживает шесть из пятидесяти тысяч обитателей колонии, десятка убийств
достаточно, чтобы оказаться в центре всеобщего внимания и чтобы каждый
ощутил себя персонажем набившей оскомину логической задачки о преступнике,
которого должны повесить завтрашним утром.
Одну из первых жертв я хорошо знал. В свое время Сиссиприсса Харрис
была одной из первых (и самых восхитительных) моих побед на сатировом
поприще. Блондинка с неправдоподобно мягкими, длинными волосами и
нежнейшими щечками (персик, да и только), к которым даже в мыслях
прикоснуться боязно (вдруг помнешь), короче совершенство немыслимое:
взглянув на такого ангелочка, любой самец, даже самый робкий, мечтает
сорваться с цепи и... А тут кто-то действительно с цепи сорвался. Нашли
только ее голову, стоявшую на мостовой, в центре площади лорда Байрона,
словно Сиссиприссу погрузили по самую шею в ставший на мгновение жидким, а
потом вновь затвердевший мрамор. Узнав эти подробности, я сразу же понял,
с кем мы имеем дело: на Земле, в матушкином поместье, у меня была кошка,
имевшая обыкновение чуть ли не каждым летним утром оставлять на южном
патио подобные приношения - то голову мышки, с истинно мышиным изумлением
глядящую вверх, то оскаленную в белозубой улыбке голову белки - охотничьи
трофеи гордого, но голодного хищника.


Печальный Король Билли зашел ко мне, когда я работал над "Песнями".
- Доброе утро, Билли, - поздоровался я.
- Ваше Величество, - сердито проворчал Его Величество (иногда он
все-таки вспоминал о своем титуле). Кстати, с того самого дня, как его
челнок приземлился на Гиперионе, он перестал заикаться.
- Доброе утро, Ваше Величество Билли.
Мой сюзерен прорычал в ответ что-то нечленораздельное и, отодвинув в
сторону кучу черновиков, вознамерился усесться в единственную лужицу
пролитого кофе на сухой скамье.
- Опять пишете, Силен?
Я не видел причины подтверждать то, что не нуждается в подтверждении в силу своей очевидности. - Вы что, всегда пользуетесь пером? - Нет. Только тогда, когда мне нужно записать что-нибудь стоящее. - А это, по-вашему, стоящая вещь? - Он указал на маленькую стопку исписанных листков - плод моей двухнедельной работы.

Пнд 20 Янв 2014 13:38:34



Пнд 20 Янв 2014 13:38:56
 - Да.
- Да? В самом деле _д_а_?
- Да.
- И когда я смогу с ней познакомиться?
- Никогда.
Король Билли опустил глаза и обнаружил, что левая штанина намокла от
кофе. Нахмурившись, он отодвинулся и вытер обмелевшую лужицу краем мантии.
- Никогда? - переспросил он.
- Разве что вы меня переживете.
- Что я и намерен сделать, - сказал король. - Поскольку вы
разыгрываете из себя самого настоящего козла, не пропускающего ни единой
козочки в королевстве.
- Это что, метафора?
- Никоим образом, - ответил король Билли. - Просто жизненное
наблюдение.
- Да чихать я хотел на козочек. Я еще в детстве пообещал матушке не
драть их без спросу. - И пока король Билли грустно смотрел на меня, я
пропел несколько строк из старинной песенки "Где же ты, моя козочка".
- Мартин, - сказал он, - кто-то или что-то убивает моих людей.
Я отодвинул в сторону перо и бумагу.
- Да, знаю.
- Мне нужна ваша помощь.
- Какая же? Скажите, Христа ради! Может, вы хотите, чтобы я выследил
убийцу, как какой-нибудь детектив из голографического фильма? Или вызвал
его на смертный бой над замудоханным Рейхенбахским водопадом?
- Это было бы неплохо, Мартин. Но пока я всего-навсего хочу с вами
посоветоваться. Что вы, собственно, обо всем этом думаете?
- Что я думаю? Во-первых. Глупо было сюда соваться. Во-вторых. Глупо
здесь оставаться. А совет один, первый и последний: уносить ноги.
Король Билли скорбно кивнул:
- Откуда? Из города или с планеты?
Я пожал плечами.
Его Величество поднялся и прошествовал к окну моего маленького
кабинета, из которого открывался вид на кирпичную стену регенерационного
завода-автомата. Некоторое время он изучал этот пейзаж и наконец спросил:
- Вам не приходилось слышать древнюю легенду о Шрайке?
- Только отрывки.
- Туземцы связывают это чудовище с Гробницами Времени.
- Туземцы курят нерекомбинированный табак и мажут пузо краской, когда
справляют праздник урожая.
Король Билли кивнул, признавая мудрость этих слов, и произнес:
- Первая исследовательская экспедиция Гегемонии вела себя здесь очень
осторожно. Главную базу они разместили к югу от Уздечки, а здесь отставили
только многоканальные самописцы.
- Я не понимаю. Ваше Величество, чего вы хотите? Отпущения грехов?
Да, действительно, место для города выбрано неудачно. Ну и ладушки.
Ступайте, сын мой, и больше не грешите. Отпускаются вам грехи ваши. А
теперь. Ваше Королевское Величество, если вы не возражаете - adios. У меня
на языке крутится парочка смачных лимериков, которые обязательно нужно
записать.
- Так вы, Мартин, рекомендуете эвакуировать город? - спросил король,
не отводя взгляда от окна.
Я колебался лишь секунду:
- Конечно.
- А сами-то вы уедете?
- Почему бы и нет?
Король Билли повернулся и посмотрел мне в глаза:
- И все-таки, вы _у_е_д_е_т_е_?
Я помолчал, потом не выдержал и отвел взгляд.
- Так я и думал, - сказал правитель планеты. Сцепив свои пухлые руки
за спиной, он снова уставился в окно. - Будь я детективом, - продолжил он,
- я бы насторожился. Самый большой творческий неудачник нашего города
после десятилетнего молчания берется за перо, причем всего... вы что-то
сказали, Мартин?.. всего через два дня после первых убийств. Он совершенно
оставляет общественную жизнь, в которой доселе играл весьма заметную роль,
корпит над эпической поэмой... тихоня этакий, и даже юные девы не
опасаются более его козлиной похоти.
Я вздохнул:
- Козлиной похоти, государь?
Король Билли оглянулся.
- Хорошо, - сказал я. - Вы изобличили меня. Признаюсь. Я убивал и
купался в их крови. Это обалденно стимулирует творческую потенцию. Я
думаю, еще две... нет, пожалуй, три сотни жертв... и моя новая книга будет
готова.
Король Билли отвернулся и вновь уставился в окно.
- В чем дело, - спросил я, - вы мне не верите?
- Нет, не верю.
- Почему же?
- А потому, - ответил король, - что знаю настоящего убийцу.


Мы сидели в затемненной нише и смотрели, как Шрайк убивает романистку
Сиру Роб и ее любовника. Света было маловато: из-за этого казалось, что
слегка перезревшая плоть Сиры тускло фосфоресцирует, а белые ягодицы ее
куда более юного приятеля словно бы плавают в полумраке спальни, отдельно
от его загорелого тела Их любовный акт достиг своего апогея, как вдруг
произошло нечто необъяснимое. Юноша, уже готовый замереть перед оргазмом,
внезапно взлетел в воздух, как будто Сира непонятным образом вытолкнула
его из себя. Звуковая дорожка на диске, воспроизводившая до этого обычные
стоны, вздохи, всхлипы и неизбежные при такого рода занятиях указания,
неожиданно наполнила нишу криком. Сначала закричал он. Потом она.
Изображение покачнулось - это тело юноши ударилось о стену рядом с
камерой. Сира лежала в позе трагикомической незащищенности: ноги широко
раздвинуты, руки раскинуты в стороны, груди примяты, бедра белеют в
темноте. В ожидании экстаза она запрокинула было голову, но время шло, и
когда она снова приподняла ее, потрясение и злость на ее лице сменили до
странности похожую на них гримасу. Она открыла рот, собираясь за кричать.
Но крика не последовало. Вместо него послышался звук, похожий на
хруст разрезаемого арбуза: с таким звуком лезвие проходит сквозь плоть,
серп рассекает сухожилия и кости. Голова Сиры откинулась назад, рот
раскрылся невероятно широко... и ее тело ниже грудины буквально
взорвалось, а затем разошлось, словно разрубленное незримым топором. Затем
вступили в дело невидимые скальпели, и на коже появились поперечные
разрезы. Казалось, мы просматриваем в ускоренном темпе заснятую скрытой
камерой операцию хирурга-маньяка. Это было жестокое вскрытие, ибо совершалось оно на живом человеке. Впрочем, нет, уже не на живом. Как только иссяк поток крови и прекратились конвульсии, руки и ноги Сиры безвольно раскинулись и застыли, выставив напоказ омерзительную груду внутренностей. И вдруг, на какую-то долю секунды, рядом с кроватью возникло нечеткое красное пятно, отливающее металлическим блеском.

Пнд 20 Янв 2014 13:39:28
 - Стоп! - приказал король домашнему компьютеру. - Крупнее! Контраст!
Пятно стало четче, и мы увидели голову существа, которое может
привидеться разве что в наркотическом кошмаре: лицо из стали, хрома и
кости, пасть - как у помеси волка с экскаватором, глаза, как рубиновые
лазеры, сверкающие сквозь кроваво-красные самоцветы; из переливающегося
ртутного лба торчит кривой тридцатисантиметровый клинок; такие же шипы
воротником окружают шею.
- Шрайк? - спросил я.
Король Билли кивнул. Точнее, шевельнул подбородком.
- А что с мальчишкой? - спросил я.
- Нашли только тело Сиры, - ответил король. - Его хватились, когда
обнаружили вот этот диск. Оказалось, какой-то специалист по развлечениям
из Эндимиона.
- Голограмму нашли недавно?
- Вчера. Служба безопасности осматривала спальню и на потолке
обнаружила камеру. Совсем маленькую - меньше миллиметра. У Сиры была целая
библиотека подобных записей. Очевидно, она использовала камеру только для
того, чтобы увековечивать свои...
- Постельные безумства, - подсказал я.
- Именно.
Я встал и подошел к плавающему в воздухе изображению чудовища. Провел
рукой сквозь его лоб, шипы, челюсти. Компьютер рассчитал величину этого
создания и дал его в реальном масштабе. Судя по размерам черепа, наш
местный Грендель был более трех метров ростом.
- Шрайк, - пробормотал я, скорее приветствуя его, чем называя по
имени.
- Ну, Мартин, что вы можете о нем сказать?
Я вскинулся:
- Почему вы спрашиваете у меня? Я поэт, а не мифоисторик.
- Вы обращались к компьютеру "ковчега" с запросом относительно
происхождения и природы Шрайка.
Я приподнял бровь. Всегда считалось, что обращение к корабельному
компьютеру остается анонимным и конфиденциальным - как подключение к
инфосфере Гегемонии. Дело это сугубо личное, и анонимность гарантируется.
- Ну и что, - парировал я. - С тех пор как начались убийства,
наверняка уже сотни людей интересовались легендой о Шрайке. Может быть,
даже тысячи. Потому что кроме этой единственной легенды мы не знаем о нем
ни хора.
- Совершенно верно, - король весь сморщился, - но вы-то полезли в эти
файлы за три месяца до первого инцидента.
Я вздохнул и снова плюхнулся на подушки.
- Да, я запрашивал эти файлы. Да, я читал эту блядскую легенду. Ну и
что? Я хотел использовать ее в своей поэме. Арестовать меня теперь, что
ли?
- И что вы узнали?
Вот тут я разозлился всерьез. Даже топнул копытом по ковру.
- Только то, что было в этих сраных файлах. И вообще, Билли, какого
черта вам от меня нужно?
Король потер бровь и замигал, так как случайно задел мизинцем глаз.
- Не знаю, - сказал он. - Служба безопасности хотела забрать вас на
корабль и устроить допрос третьей степени с полным интерфейсом. Но я решил
поговорить с вами сам.
Я заморгал, испытывая странное чувство невесомости о желудке. Допрос
с полным интерфейсом - это кортикальные зонды и черепные разъемы. Почти
все допрошенные подобным способом со временем опять становятся нормальными
людьми. Почти все.
- Не могли бы вы рассказать мне, какие именно аспекты легенды вы
собирались отразить в поэме? - мягко спросил король Билли.
- Разумеется, - ответил я. - Согласно основной доктрине культа
Шрайка, возникшего у здешних туземцев, Шрайк есть Повелитель Боли и Ангел
Окончательного Искупления. И придет он из места, находящегося вне времени,
дабы возвестить о конце человечества. Мне понравился этот причудливый
образ.
- О конце человечества? - повторил за мной король Билли.
- Ага, - ответил я. - Он архангел Михаил, Морони, Сатана, Мировая
энтропия и чудовище Франкенштейна в одной упаковке. Он околачивается
вокруг Гробниц Времени и ждет своего часа, чтобы выйти на сцену и вписать
своей колючей рукой человечество в хит-парад вымерших видов - вслед за
дронтом, гориллой и кашалотом.
- Чудовище Франкенштейна, - задумчиво пробормотал пухленький
коротышка в помятой мантии. - При чем тут Франкенштейн?
Я перевел дыхание.
- Дело в том, что поклонники Шрайка считают, что человечество
каким-то образом само его _с_о_з_д_а_л_о_. (Король Билли, насколько мне
известно, и сам это знал. Он много чего знал.)
- А они знают, как его _у_н_и_ч_т_о_ж_и_т_ь_?
- Понятия не имею. Считается, что он бессмертен, потому что пребывает
вне времени.
- Бог?
Я замялся. - Вряд ли, - произнес я наконец. - Скорее, он некое концентрированное воплощение наших кошмаров. Что-то вроде старухи с косой, только в отличие от нее он имеет обыкновение нанизывать людские душонки на ветви гигантского дерева, утыканного шипами... конечно, вместе с телами. Король Билли молча кивнул.

Пнд 20 Янв 2014 13:39:59
 - Послушайте, - сказал я. - Раз уж вы так любите копаться в теологиях
отсталых миров, почему бы вам не слетать в Джектаун и не расспросить
жрецов культа?
- Да-да, - рассеянно произнес король, подперев подбородок кулачком. -
Хотя нет, их ведь уже допрашивали на корабле. И это еще больше все
запутало.
Я поднялся, собираясь уйти (хотя и не был уверен, что мне это
позволят).
- Мартин.
- Угу.
- Быть может, вы вспомните что-нибудь еще? Что-нибудь такое, что
помогло бы нам понять это существо?
Я остановился в дверном проеме. Сердце у меня колотилось так, что,
казалось, вот-вот выскочит наружу.
- Да, - выговорил я наконец срывающимся голосом. - Я знаю, что такое
Шрайк.
- Да?
- Он моя муза, - сказал я, развернулся и пошел к себе в кабинет
писать.


Конечно, это я вызвал Шрайка. Я знал это. Я стал писать о нем - и он
явился. Поистине, вначале было Слово.
Я переименовал свою поэму в "Песни Гипериона". Речь в ней шла вовсе
не о планете, но о гибели самозваных титанов, именуемых людьми. О
невероятном самомнении расы, бездумно уничтожившей свой собственный дом, а
затем, в преступной гордыне своей, устремившейся покорять звезды, но лишь
затем, чтобы вызвать гнев божества, ею же и порожденного. "Гиперион" был
моей первой за долгие годы серьезной вещью, и ничего лучшего я уже не
напишу. То, что начиналось как комически-серьезная попытка воскресить дух
Джона Китса, стало последним оправданием моей жизни, доказательством того,
что в наш век жалкого фарса не иссякла еще эпическая мощь. Чисто
технически "Песни Гипериона" были написаны на таком уровне, с таким
мастерством, о каком я и мечтать не мог, но голос, певший эту песнь,
принадлежал не мне. Я писал о гибели человечества. А потому моей музой
стал Шрайк.
Погибло еще человек двадцать, прежде чем король Билли решил
эвакуировать Град Поэтов. Кое-кто уехал в Эндимион, Китс и другие новые
города, но большинство проголосовало за то, чтобы вернуться на "ковчегах"
в Сеть. Мечта короля Билли об идеальном городе творцов умерла, хотя сам он
не уехал - остался в своем мрачном дворце в Китсе. Власть в колонии
перешла в руки Комитета местного самоуправления, который первым делом
направил петицию о приеме в Гегемонию и организовал Силы Самообороны. ССО
(набранные преимущественно из тех самых туземцев, которые еще десять лет
назад дубасили друг друга дубинками, и подчинявшиеся самозваным офицерам
из числа таких же туземцев) преуспели лишь в одном: отныне мирную ночную
тишину то и дело разрывал рев патрульных скиммеров, а самоходки
наблюдательных отрядов совершенно испохабили прелестный ландшафт
наступающей на город пустыни.
К моему удивлению, не только я отказался покинуть город: осталось не
менее двухсот человек. Общение между нами свелось к минимуму - обмену
вежливыми улыбками во время прогулок по Бульвару Поэтов или за трапезой в
гулкой пустоте обеденного купола (каждый садился за свой столик).
Убийства продолжались. В среднем раз в две местные недели кто-нибудь
погибал или исчезал. Трупы обычно обнаруживали не мы, а местный командир
ССО, который в конце концов потребовал, чтобы мы регулярно пересчитывали
друг друга по головам.
Как ни странно, ярче всего мне запомнилась в этом году именно
массовая сцена. Вечером мы собрались на Площади, чтобы проводить последний
"ковчег". Осенний звездопад был в самом разгаре, и ночное небо Гипериона
горело золотыми зигзагами и алыми росчерками. Но вот включились двигатели
- словно вспыхнуло маленькое солнце... Целый час мы следили, как исчезает
в небесных глубинах огненный хвост корабля... а вместе с ним и наши
собратья по искусству. В тот вечер с нами был и Печальный Король Билли.
Направляясь к своему изукрашенному экипажу, который должен был увезти его
в безопасный Китс, он остановился и отыскал меня взглядом. Как он смотрел
на меня тогда!


На протяжении последующих десяти лет я покидал город раз пять: в
первый раз - чтобы найти биоскульптора и избавиться от внешности сатира,
потом лишь для приобретения провизии и прочих припасов. К тому времени
Святилище возобновило паломничества к Шрайку, и в своих путешествиях я мог
пользоваться этой столбовой дорогой к смерти, только наоборот пешком до
Башни Хроноса, в вагончике подвесной дороги через Уздечку, дальше
ветровозом и, наконец, на барже, именуемой "Ладьей Харона", по реке Хулай.
На обратном пути я рассматривал паломников и гадал, кто из них останется в
живых.
Мало кто посещал Град Поэтов. Его недостроенные башни начали
рассыпаться, превращаясь в груды развалин. Галереи с великолепными
куполами из стекла и металла и крытые аркады зарастали диким виноградом,
огневник и нож-трава пробивались сквозь каменные плиты мостовых. ССО
внесли в этот хаос свою скромную лепту, установив по всему городу мины-ловушки против Шрайка, но добились только одного - окончательно разрушили некогда прекрасные городские кварталы. Ирригационная система пришла в негодность. Акведук обвалился. К городу подползала пустыня. Я жил в покинутом дворце короля Билли: менял комнату за комнатой, работал над поэмой и ждал свою музу.

Пнд 20 Янв 2014 13:40:31
 Когда я задумываюсь над всем этим, цепочка причин и следствий
замыкается в порочный круг, в некую безумную логическую конструкцию,
напоминающую гравюры Эшера или построения Каролюса, этого художника
инфосетей. Шрайк возник благодаря заклинанию, роль которого сыграла моя
поэма, но при этом сама она не могла бы явиться на свет без помощи моей
грозной четверорукой музы. Возможно, в те дни у меня слегка поехала крыша.
За десяток лет смерть, играя в орлянку, очистила город от дилетантов,
и наконец в нем остались только Шрайк и я. Ежегодная процессия паломников
к Гробницам Времени, пересекавшая в отдалении пустыню, раздражала меня, но
не слишком. Порою кое-кто возвращался назад, и я провожал взглядом
крохотные фигурки, бредущие по киноварно-красному песку на юго-запад. Так
им предстояло идти еще двадцать километров, до самой Башни Хроноса. Но
обычно никто не возвращался.
Тени города приняли меня в свою компанию. Мои шевелюра и борода
отросли настолько, что закрывали собой лохмотья, в которые превратилась
моя одежда. Из дома я выходил обычно по ночам и бродил среди развалин, как
пугливый призрак, нет-нет да и поглядывая на освещенную башню дворца,
подобно Давиду Юму, который заглядывал во все окна своего дома, дабы
удостовериться, что его самого дома нет. Я так и не перетащил пищевой
синтезатор из обеденного зала в свою конуру, ибо предпочитал обедать в
гулкой тишине под растрескавшимся куполом, словно безмозглый элой,
спешащий насытиться перед неизбежной встречей с морлоком.
Шрайка я никогда не встречал. По ночам, перед самым рассветом, я
часто просыпался от внезапного звука - не то песок скрипел под чьей-то
ногой, не то металл царапал по камню. Я постоянно чувствовал, что за мной
наблюдают, но увидеть наблюдателя мне так и не удалось.
Иногда я отправлялся к Гробницам Времени. Чтобы избежать мягких, но
порою весьма ощутимых ударов антиэнтропийного прилива, я выходил по ночам
и прогуливался меж причудливых теней под крыльями Сфинкса или любовался
звездами сквозь изумрудную стену Нефритовой Гробницы. И вот однажды,
вернувшись после очередной такой вылазки, я обнаружил у себя в кабинете
незваного гостя.
- Впечатляюще, М-м-мартин, - сказал Билли Печальный, барабаня
пальцами по одной из многочисленных стопок рукописей, разбросанных по
комнате. Король-недотепа, восседавший сейчас за длинным столом, буквально
утонул в кресле и казался как никогда обрюзгшим и постаревшим. Судя по
всему, он провел за чтением несколько часов. - Вы д-д-действительно
полагаете, что человечество з-з-заслуживает такого конца? - мягко спросил
он. (Десять лет я не слышал, как он заикается!)
Я отошел от двери, но не ответил. Более двадцати лет Билли был моим
другом и покровителем, но сейчас мне хотелось убить его. Мысль о том, что
кто-то читает "Гиперион" без разрешения, привела меня в ярость.
- Вы д-д-датируете свои с-с-с... песни? - спросил король Билли,
перебирая последнюю стопку исписанных страниц.
- Как вы сюда попали? - выпалил я.
Вопрос был отнюдь не праздный. В последние годы скиммеры, десантные
челноки и вертолеты неоднократно пытались проникнуть в район Гробниц
Времени, но безуспешно. Машины прибывали на место, но без пассажиров. И
это сильно укрепляло веру в миф о Шрайке.
Коротышка в помятой мантии пожал плечами. Наряд, замышлявшийся как
нечто королевски великолепное, делал его похожим на растолстевшего
арлекина.
- До Башни Хроноса я шел с последним караваном паломников. А оттуда
с-с-свернул к вам. Послушайте, М-мартин, вы уже много месяцев н-ничего не
пишете. Почему?
Я сердито взглянул на него и стал молча придвигаться к столу.
- Возможно, я смогу объяснить, в чем тут дело, - сказал король Билли.
И он посмотрел на последнюю законченную страницу "Гипериона" с таким
видом, словно там содержался ответна долго мучившую его загадку. -
Последние строфы написаны в прошлом году, в те самые дни, когда исчез
Дж.Т.Телио.
- Ну и что? - Сейчас я был уже у дальнего конца стола. Как бы
машинально я пододвинул к себе невысокую стопку исписанных страниц. Теперь
Билли не мог до нее дотянуться.
- А то, что, п-п-по сводкам ССО, это был последний житель Града
Поэтов, - сказал он. - Точнее, п-п-предпоследний. Вы-то живы, Мартин.
Я пожал плечами и начал обходите стол. Я хотел подобраться как можно
ближе к Билли, но так, чтобы он не догадался, что мне нужно.
- А знаете ли, М-Мартин, вы ведь не з-з-закончили еще эту вещь, -
произнес он глубоким, печальным голосом. - Так что у человечества остался
н-небольшой шанс пережить Падение...
- Нет, - ответил я, подкрадываясь ближе.
- Но ведь вы не можете писать ее, не так ли, Мартин? Вы не можете
с-с-сочинять стихи, пока ваша м-м-муза не искупается в крови, не так ли?
- Дерьмо собачье, - сказал я.
- Возможно. Но совпадение поразительное. Вы никогда не задумывались,
М-Мартин, почему Он пощадил именно вас?
Я пожал плечами и отодвинул от него еще одну пачку. Я был выше,
сильнее и решительнее, чем Билли. Но я должен быть уверен, что он не
прихватит с собой рукопись, когда я стащу его со стула и вышвырну вон.
- Н-нам нужно раз и навсегда п-покончить с этим, - сказал мой
покровитель.
- Нет, - сказал я, - это вам нужно отправиться куда подальше.
Одним движением отбросив в сторону последнюю стопку страниц, я
угрожающе поднял руки (с удивлением обнаружив в одной из них бронзовый
подсвечник).
- Не двигайтесь, пожалуйста, - негромко произнес король Билли, и в
руках у него оказался нейростаннер.
Я замер лишь на секунду. Потом расхохотался:
- Не бери меня на пушку, ты, трепло несчастное. Да у тебя духу не
хватит выстрелить, даже чтобы спасти свою шкуру.
И я шагнул вперед. Я хотел избить его и вышвырнуть вон.


Щеку холодил камень, и, уловив краем глаза сияние звезд в проломах
решетчатого купола галереи, я понял, что лежу во внутреннем дворике.
Моргнуть я не мог. По окаменевшему телу бегали мурашки, как будто я отослал его и теперь, после болезненного пробуждения, к нему возвращается чувствительность. Из горла рвался крик, но челюсти и язык были как чужие. Внезапно меня подняли и прислонили к каменной скамье. Теперь я мог видетьдвор и бездействующий фонтан, сооруженный по проекту Рифмера Корбе. В мерцающем свете предрассветного звездопада бронзовый Лаокоон боролся с бронзовыми змеями.

Пнд 20 Янв 2014 13:41:04



Пнд 20 Янв 2014 13:41:06



Пнд 20 Янв 2014 13:41:06
 - Из-з-з-звини, Мартин, - произнес знакомый голос, - но этому
с-с-сумасшествию нужно положить конец.
В поле моего зрения появился король Билли с большой пачкой бумаги в
руках. Остальные кипы исписанных страниц лежали на бортике фонтана у ног
металлического троянца. А рядом стояла открытая канистра с керосином.
Кое-как мне удалось моргнуть. Веки точно заржавели.
- Паралич пройдет ч-ч-через минуту-другую, - успокоил меня король
Билли. Он спустился в чашу фонтана, поднял пачку рукописей и щелкнул
зажигалкой.
- Нет! - выдавил я сквозь сведенные судорогой челюсти.
Языки пламени плясали недолго. Дождавшись, когда последний комок
пепла упадет в фонтан, король Билли поднял следующую пачку и свернул ее в
трубку. При свете пламени я увидел, как по его щекам катятся слезы.
- Это вы все нат-т-творили, - задыхаясь, выговорил он. - Так вот,
пора этому положить конец.
Собрав все свои силы, я попытался встать. Руки и ноги дергались как у
марионетки, управляемой неумелой рукой. Боль была кошмарная. Я снова
закричал, и этот отчаянный вопль, отражаясь от мрамора и гранита,
заметался по двору.
Король Билли поднял толстую пачку, помедлил немного и начал читать
вслух верхнюю страницу.

...искал напрасно я опору
Бессильной бренности своей, когда на плечи
Покоя вечного легла мне тяжесть.
Тот сумрак неизменный и три недвижные фигуры
Мои терзали чувства долгий месяц.
Пылающий мой разум измерял
Серебряной Селены превращенья,
И с каждым днем я походил все бале
На бестелесный призрак. Молил я смерть
Об избавленье от плена тяжкого
Юдоли этой... И, задыхаясь в ожиданье тщетном,
Судьбу свою бессчетно проклинал.
[Д.Китс "Падение Гипериона" Песнь I, 387-399]

Подняв лицо к звездам, король Билли предал эту страницу огню.
- Нет! - прохрипел я и невероятным усилием заставил ноги согнуться.
Встав на одно колено, я попытался опереться на ватную руку, но тут же
повалился на бок.
Черный силуэт в королевской мантии поднял еще одну пачку - слишком
толстую, чтобы свернуть ее в трубку, - и стал читать еле видимые в темноте
строки:

...и я лицо увидел,
Людской не тронутое скорбью, но с печатью
Неизгладимою тоски извечной, что убивает
И убить не может, которой Смерть сама
Не в силах положить конец; черта любая
В нем гибель призывала. Белизной и хладом
Оно превосходило и лилии, и снег, но эту грань
Мой разум преступить не смеет...
[Д.Китс "Падение Гипериона" Песнь I, 256-263]

Щелчок зажигалки - и еще полсотни страниц подыхают огнем. Король
бросил горящие листы в чашу фонтана и потянулся за следующей пачкой.
- Не надо! - Всхлипнув, я выбросил тело вверх и, изо всех сил
напрягая ноги, чтобы одолеть сумятицу нервных импульсов, привалился к
скамье. - У-мо-ляю!
И тут на сцене появилось новое действующее лицо. Нет, не появилось -
встряхнуло мои мозги, чтобы я наконец обратил на него внимание. Казалось,
он был здесь и раньше, но ни я, ни король Билли просто не замечали его,
пока пламя не разгорелось ярче. Невероятно высокий, четверорукий, покрытый
сверкающим панцирем, Шрайк устремил на нас свой огненный взгляд.
Король Билли шумно вздохнул и отступил было на шаг, но затем снова
двинулся вперед, чтобы бросить в огонь очередную порцию рукописей. Тлеющий
пепел вместе с дымом уносился вверх. С полуразрушенного купола, увитого
диким виноградом, сорвалась стая голубей. Хлопанье их крыльев прозвучало,
как выстрелы.
Я шагнул за королем и едва не упал. Но Шрайк даже не шелохнулся, даже
глазом не повел.
- Убирайся! - закричал король Билли. Он уже не заикался. Он стоял,
держа в руках кипы горящих листов, и кричал срывающимся голосом: -
Убирайся! Убирайся в бездну, которая тебя породила!
Мне показалось, что Шрайк чуть наклонил голову. Алые отблески пламени
играли на металлических гранях его тела.
- Мой повелитель! - выкрикнул я, но кому были адресованы эти слова,
королю Билли или сверкающему исчадию ада, я и сам тогда не знал и не знаю
до сих пор. С трудом сделав несколько шагов, я попытался схватить Билли за
руку.
Но на прежнем месте его уже не было. Секунду назад я мог бы коснуться
его рукой, а сейчас он висел в воздухе над каменными плитами двора, метрах в десяти от меня. Пальцы чудовища, словно стальные шипы, пронзили его руки, грудь, бедра, но, корчась от боли, король по-прежнему сжимал в кулаках горящие страницы "Песней". Шрайк держал его перед собой, как отец, поднявший сына над крестильной купелью.
- Уничтожь! - кричал Билли, беспомощно дергая проколотыми руками. - Уничтожь! Я остановился у края фонтана и оперся на парапет. Что я должен уничтожить? Шрайка? Потом я решил, что он имел в виду поэму... И наконец до меня дошло: и то, и другое. Кучи рукописей - не менее тысячи страниц - лежали на дне фонтана. Я поднял канистру.

Пнд 20 Янв 2014 13:42:23
 Шрайк не сдвинулся с места, а в следующее мгновение он едва заметным
плавным движением прижал короля Билли к своей груди. Билли скорчился от
боли и слабо вскрикнул, когда длинный стальной шип, разорвав его
аляповатый шелковый наряд, вышел над самой грудной костью. Я тупо
уставился на него и почему-то вспомнил коллекцию бабочек, которую собирал
в детстве. Потом медленно и неуклюже, как автомат, принялся поливать
рукописи керосином.
- Сожги их, Мартин! - задыхаясь, хрипел король Билли. - Ради Бога,
сожги!
Я подобрал выроненную им зажигалку. Шрайк не двигался. По королевской
мантии, сливаясь с алыми квадратами узора, расползались пятна крови. Я
щелкнул древним устройством раз, другой, третий, но пламени не было -
только искры летели. Сквозь слезы я смотрел на труд своей жизни, сваленный
кучей на дне пыльного фонтана. Зажигалка выпала из моих рук.
Билли закричал и забился в объятиях Шрайка. Я слышал, как сталь со
скрежетом прошла по кости.
- Сожги! - хрипел король. - Мартин... О, Боже!
Я развернулся, пятью быстрыми шагами преодолел разделявшее нас
расстояние и выплеснул полканистры. От керосиновой вони у меня хлынули
слезы. Билли и чудовище, державшее его, намокли и выглядели теперь как два
комика из старого голо-бурлеска. Билли моргал и кричал что-то бессвязное,
на граненой морде Шрайка отражалось расцвеченное метеорами небо, и в этот
момент одна из искр от тлеющих страниц, которые Билли все еще сжимал в
руках, попала на керосин.
Я прикрыл лицо руками (поздно - бороду и брови опалило) и стал
отступать, пока не уперся в парапет фонтана.
На мгновение этот костер превратился в поразительное огненное
изваяние - желто-голубую Pieta [пиета, плач богоматери - картина,
скульптура и т.п. с изображением девы Марии, оплакивающей мертвого Христа]
с четверорукой мадонной, держащей перед собой тело Христа. Затем объятая
огнем фигура скорчилась и выгнулась дугой, словно ее не пронзали стальные
шипы и два десятка скальпелеобразных пальцев, и раздался крик, такой
крик... До сего дня не могу поверить, что он исходил от человеческой
половины этой слившейся в смертельном объятии пары. Крик этот швырнул меня
на колени. Тысячекратно отраженный от каменных стен, он возвращался ко мне
снова и снова, поднимая в воздух голубей со всего города. Крик не
прекратился и после того, как пылающее видение разом пропало, не оставив
после себя ни кучки пепла на земле, ни пятнышка на сетчатке. Прошла еще
минута или две, прежде чем до меня дошло: теперь кричу я сам.


Все пошло прахом, как, впрочем, и следовало ожидать. В реальной жизни
хорошие концовки случаются редко.
Несколько месяцев, а может, и целый год, я переписывал испорченные
керосином страницы и восстанавливал сгоревшие. Вряд ли вы удивитесь,
узнав, что поэму я так и не закончил. И дело тут не во мне. Моя муза ушла.
Град Поэтов дряхлел и разрушался. Я прожил там еще год или два -
возможно, и все пять. Право, не помню. Тогда я был малость того. Доныне
сохранились записи первых паломников, повествующие об изможденном,
оборванном, заросшем бородою человеке с безумными глазами, который нарушал
их гефсиманский сон непристойными выкриками. Этот помешанный постоянно
околачивался возле Гробниц и, потрясая кулаками, требовал, чтобы трусливая
тварь, прячущаяся внутри, вышла к нему.
В конце концов безумие выгорело само, хотя угли его тлеют до сих пор.
Протопав пешком полторы тысячи километров, я вернулся в цивилизацию. С
собой я унес только рукопись. В пути я ловил скальных угрей, ел снег;
последние десять дней и вовсе голодал.
Прошедшие с тех пор двести пятьдесят лет, право же, не заслуживают ни
воскрешения, ни, тем более, вашего внимания. Поульсенизации, чтобы дать
инструменту возможность жить дальше и ждать своего часа. Две длительные
заморозки в нелегальных субсветовых полетах, поглотивших по сотне с лишком
лет каждая. И каждая взимала свою дань - клетками мозга, памятью.
И все это время я ждал. И жду до сих пор. Поэма должна быть
закончена. И она _б_у_д_е_т_ закончена.
В начале было Слово.
В конце... былая слава, былая жизнь, былые порывы...
В конце будет Слово.



4



"Бенарес" достиг Эджа на следующий день, немного позже полудня. Одна
из мант умерла прямо в упряжи, не дотянув до места назначения километров
двадцать; Беттик не стал ее выпрягать, просто перерезал постромки. Другая
продержалась до тех пор, пока они не ошвартовались у выцветшего старого
пирса, - здесь она вдруг распласталась в изнеможении, и лишь пузырьки
воздуха, поднимавшиеся из дыхал, показывали, что она еще жива. Беттик
приказал выпрячь ее и выпустить в реку, объяснив, что в проточной воде у
загнанного животного еще есть шансы выжить.
Проснувшиеся на рассвете паломники любовались разворачивающимся
передними пейзажем. Разговаривали они мало, а Мартина Силена попросту
старались не замечать. Поэта, впрочем, это ничуть не огорчало... Запив
вином свой завтрак, он приветствовал восход солнца парочкой непристойных
песен.
За ночь река расширилась до двух километров и представляла теперь
собой огромную тускло-синюю дорогу, прорезавшую невысокие холмы к югу от
Травяного моря. Здесь, на подступах к морю, деревья исчезли, а
коричневато-золотистый вересковник мало-помалу сменили двухметровые
ярко-зеленые северные травы. Холмы становились все ниже, пока не исчезли
совсем, и по обеим сторонам реки теперь тянулись густо поросшие травой
обрывистые берега. На севере и востоке над горизонтом повисла едва
заметная темная полоска, и тем паломникам, которые жили прежде на планетах
с океанами и знали, что эта густая синева говорит о близости моря, то и
дело приходилось напоминать себе, что единственное в этих краях море
представляет собой несколько миллиардов акров травы.
Крупным аванпостом Эдж никогда не был, теперь же он и вовсе опустел.
Два десятка домов, стоявших по бокам ухабистой дороги, которая поднималась
от пристани, пялились пустыми глазницами окон, и, судя по всему, население
бежало отсюда еще несколько недель тому назад. Гостиница "Приют
Паломника", почти три столетия простоявшая на склоне холма, сгорела.
Беттик повел паломников на вершину берегового утеса.
- Куда вы теперь? - спросил андроида полковник Кассад.
- По условиям, на которых мы служим Церкви, после рейса на север мы
получаем свободу, - ответил Беттик. - "Бенарес" мы оставим здесь, чтобы
вам было на чем вернуться, а сами отправимся вниз по реке на катере. А потом двинемся дальше. - Эвакуируетесь вместе со всеми? - спросила Ламия Брон. - Нет. - Беттик улыбнулся. - У нас на Гиперионе свои дела и свои пути.

Пнд 20 Янв 2014 13:42:48



Пнд 20 Янв 2014 13:43:02
 Незаметно для себя они выбрались на скругленный гребень. Стоящий у
ветхой пристани "Бенарес" казался отсюда совсем маленьким; река Хулай
убегала на юго-запад и скрывалась в голубой дымке. Выше города она резко
сворачивала на запад и, постепенно сужаясь, через какой-то десяток
километров упиралась в непроходимые Нижние Пороги. А с севера и востока к
Эджу почти вплотную подступало Травяное море.
- Боже мой, - выдохнула Ламия Брон.
Казалось, они взошли на последнюю вершину Мироздания. За
разбросанными внизу причалами, верфями и доками кончался Эдж и начиналось
море. Трава уходила в бесконечность, отзываясь даже на легкий ветерок
мелкой рябью и накатываясь зеленым прибоем на обрывистый берег.
Поразительно ровная, без единой морщинки поверхность простиралась к
горизонту и казалась неизменной и нескончаемой. И ни малейших признаков
горных вершин Уздечки, которая лежала на северо-востоке, примерно в восьми
сотнях километров отсюда. Иллюзия, что перед паломниками огромное зеленое
море, была почти полной, даже верхушки колеблемых ветром стеблей казались
белыми гребешками волн, бегущих к берегу.
- К-а-к красиво! - воскликнула Ламия, впервые видевшая эту картину.
- На рассвете и закате еще красивее, - отозвался Консул.
- Чудесно, - пробормотал Сол Вайнтрауб, поднимая дочку так, чтобы и
та могла посмотреть. Девочка задрыгала ножками от удовольствия и принялась
сосредоточенно рассматривать свои пальчики.
- Отлично сохранившаяся экосистема, - одобрительно сказал Хет Мастин.
- Мюир был бы доволен.
- Вот же гадство! - вдруг воскликнул Мартин Силен.
Все обернулись к нему.
- Ветровоза-то нет, - пояснил поэт и выругался.
Его спутники молча оглядели заброшенные причалы и пустынную равнину.
- Наверное, задержался, - сказал Консул.
Мартин Силен отрывисто рассмеялся.
- Или уже укатил. Ведь предполагалось, что мы прибудем сюда вчера
вечером.
Полковник Кассад поднял свой электронный бинокль и внимательно
осмотрел горизонт.
- Нет, вряд ли они ушли бы без нас, - задумчиво проговорил он. - Ведь
ветровоз должны были направить сюда сами жрецы Святилища, а они кровно
заинтересованы в нашем паломничестве.
- Можно пойти пешком, - предложил Ленар Хойт. Священник посерел от
боли (а может, и от наркотиков тоже) и едва держался на ногах, не говоря
уж о том, чтобы идти куда-то.
- Нет, - сказал Кассад. - Мы утонем в этой траве с головой, а пройти
надо несколько сот километров.
- Компас... - начал было священник.
- На Гиперионе компасы не действуют, - возразил Кассад, все еще
глядевший в бинокль.
- Ну, тогда указатель курса, - не сдавался Хойт.
- УК у нас есть, но дело не только в этом, - вмешался Консул. - Трава
очень острая. Через полкилометра на нас живого места не останется.
- А еще здесь водятся травяные змеи. - Кассад опустил наконец
бинокль. - Это и в самом деле отлично сохранившаяся экосистема, но для
прогулок она не предназначена.
Отец Хойт вздохнул и тяжело опустился на землю, поросшую короткой
травкой. Что-то весьма похожее на облегчение прозвучало в его голосе,
когда он сказал:
- Ну что ж, тогда поехали обратно.
А.Беттик сделал шаг вперед:
- Команда будет счастлива отвезти вас на "Бенаресе" назад в Китс. Мы
охотно подождем.
- Нет, - сказал Консул, - берите катер и возвращайтесь.
- Эй, минутку, черт бы вас набрал! - крикнул Мартин Силен. - Я что-то
не припомню, чтобы мы выбирали вас диктатором, любезный. Нам
н_е_о_б_х_о_д_и_м_о_ добраться до места, и если этот дурацкий ветровоз так
и не придет, нам придется изыскивать какой-то другой способ.
Консул резко повернулся к нему.
- Какой? Морем? Нам понадобится две недели, чтобы подняться вдоль
Гривы и, обогнув Северную Луку, попасть в Оттон [Оттон I - германский
король, ставший впоследствии римским императором (936-973); Китс посвятил
ему трагедию "Оттон Великий"] или в какой-нибудь другой пост на побережье.
Да еще неизвестно, сумеем ли мы достать корабль. Морские суда на Гиперионе
скорее всего заняты эвакуацией.
- Ну, тогда дирижабль, - буркнул поэт.
Ламия Брон рассмеялась.
- Ну конечно! Правда, за те два дня, что мы плыли по реке, я
почему-то не заметила ни одного дирижабля. А вы?
Сжав кулаки, Мартин Силен резко повернулся к ней, словно хотел ее
ударить. Затем улыбнулся.
- Ладно, леди! Что же нам все-таки предпринять? Может, если
пожертвовать кого-нибудь из нас травяным змеям, боги транспортировки
сжалятся над нами?
Ламия Брон бросила на него ледяной взгляд:
- А мне казалось, коротышка, что своих жертв ты предпочитаешь
поджаривать.
Полковник Кассад встал между ними.
- Хватит, - резко скомандовал он. - Консул прав. Мы останемся здесь и
будем ждать ветровоза. Господин Мастин и госпожа Брон пойдут с Беттиком
проследить за разгрузкой наших вещей. Отец Хойт и господин Силен принесут
хворост для костра.
- Для костра? - удивился священник. И в самом деле, на вершине холма
было довольно жарко.
- Скоро стемнеет, - ответил Кассад. - Надо, чтобы на ветровозе знали,
что мы здесь. А теперь за дело.


Никто не проронил ни слова, когда на закате катер отдал швартовы и
двинулся вниз по реке. Даже отсюда, с двухкилометрового расстояния.
Консулу была видна синяя кожа андроидов. Замерший у причала "Бенарес"
как-то разом потускнел и обветшал, став частью покинутого города. Когда
катер скрылся в дали, все повернулись к Травяному морю. Длинные тени
речных холмов уже накрыли ту его часть, которую Консул мысленно называл
для себя отмелью. По мере удаления от берега море меняло свой цвет:
мерцавшая аквамарином трава постепенно темнела, наливаясь густой зеленью.
По лазурному небу заструились яркие краски заката, позолотившего макушку холма и окутавшего паломников своим мягким, теплым светом. Тишину нарушал лишь шелест травы. - У нас чертовски много багажа, - громко сказал Мартин Силен. - Можно подумать, нам предстоит возвращаться!..

Пнд 20 Янв 2014 13:43:34
 "Это верно", - подумал Консул. Гора чемоданов на вершине холма
выглядела весьма внушительно.
- Где-то там, - раздался тихий голос Хета Мастина, мы, возможно,
обретем спасение.
- Что вы имеете в виду? - спросила Ламия Брон.
- Да, правда, - произнес Мартин Силен, лежавший на спине, закинув
руки за голову, и мечтательно глядевший в небо. - Вы случайно не захватили
с собой парочку противошрайковых подштанников?
Тамплиер покачал головой. В наступивших сумерках его лицо
окончательно поглотила тень капюшона.
- Хватит прятаться за пошлой пикировкой, - сказал он. - Мне кажется,
пора признать, что каждый из нас захватил в это паломничество нечто такое
благодаря чему - он или она - надеется избежать гибели, когда наступит час
нашей встречи с Повелителем Боли.
Поэт засмеялся.
- Да ни хрена подобного! Я не захватил даже мою счастливую кроличью
лапку!
Капюшон тамплиера слегка шевельнулся.
- Ну, а ваша рукопись?
Поэт промолчал.
Хет Мастин перевел свой невидимый собеседникам взгляд на высокого
человека, стоявшего рядом.
- А вы, полковник? В багаже-несколько объемистых чемоданов с вашим
именем на наклейках. Уж не оружие ли это?
Кассад поднял голову, но ничего не ответил.
- Конечно, - продолжил Хет Мастин, - глупо ехать на охоту без ружья.
- Ну а я? - Ламия Брон скрестила руки на груди. - Вам известно о
каком-либо секретном оружии, которое я сюда протащила?
- Мы ведь еще не слышали вашей истории, госпожа Брон. - Тамплиер
говорил медленно, отчего его необычный акцент стал еще заметнее. - Было бы
преждевременно что-либо предполагать на ваш счет.
- А как насчет Консула? - спросила Ламия.
- О, всем понятно, что за оружие припас наш друг дипломат.
Консул перестал любоваться закатом.
- Я взял с собой только кое-что из одежды и пару книг, почитать перед
сном, - сказал он совершенно искренне.
- Да-да, - со вздохом согласился тамплиер, - но зато какой прекрасный
космический корабль оставили!
Силен вскочил на ноги.
- Черт побери! - вскричал он. - Вы ведь можете его вызвать, не так
ли? Так доставайте, дьявол вас возьми, свой собачий свисток и действуйте.
Сколько можно тут сидеть?
Консул сорвал травинку и разделил ее на узкие полоски. Помолчав
немного, он сказал:
- Даже если бы я и мог его вызвать... - а вы слышали, Беттик сказал,
что спутники и ретрансляторы не действуют... - так вот, даже если бы я и
мог вызвать его, нам не удалось бы перебраться через горы. Подобные
попытки кончались катастрофой еще до того, как Шрайк начал разгуливать
южнее Уздечки.
- Это верно, - согласился Силен, возбужденно размахивая руками, -
зато мы смогли бы пересечь этот мерзкий... газон! Вызывайте корабль!
- Подождем до утра, - ответил Консул. - Если ветровоза не будет, мы
обсудим другие варианты.
- Да провались он... - начал было поэт, но тут Кассад шагнул вперед
и, повернувшись к нему спиной, весьма успешно вытеснил его из круга.
- А вы, господин Мастин, - спросил полковник, - в чем _в_а_ш_ секрет?
Свет догорающего заката позволил разглядеть улыбку, мелькнувшую на
тонких губах тамплиера.
- Как видите, мой чемодан здесь самый тяжелый и самый таинственный, -
ответил он, указав на груду багажа.
- Это куб Мебиуса, - сказал отец Хойт. - Мне случалось видеть, как
таким способом перевозят археологические находки.
- Или термоядерные бомбы, - вставил Кассад.
Хет Мастин покачал головой:
- Его содержимое не столь примитивно.
- А что там? Вы нам расскажете? - настойчиво спросила Ламия.
- Когда наступит мой черед говорить, - ответил тамплиер.
- А вы следующий? - спросил Консул. - Мы можем вас выслушать прямо
сейчас.
Сол Вайнтрауб прокашлялся.
- Вообще-то говоря, четвертый номер у меня, - и он показал свою
полоску бумаги. - Но я с большим удовольствием поменяюсь с Истинным Гласом
Древа. - Он приподнял Рахиль и, легонько похлопывая ее по спине, переложил
с левой руки на правую.
Хет Мастин отрицательно покачал головой.
- Времени еще достаточно, - сказал он. - Мне бы хотелось напомнить,
что даже в безнадежности всегда есть надежда. Из рассказов наших,
спутников мы узнали о многом. Но не это главное: зерно надежды есть в
каждом из нас, хотя лежит оно гораздо глубже, чем мы сами думаем.
- Я что-то не понимаю... - начал отец Хойт, но его прервал внезапный
вопль Силена:
- Ветровоз! Вот она, эта хреновина! Наконец-то!


Прошло еще минут двадцать, прежде чем ветровоз ошвартовался у одного
из причалов. Судно пришло с севера, и его паруса белели четкими квадратами
на фоне лишившейся красок темной равнины. Пока оно разворачивалось и,
складывая главные паруса, катило к пристани, окончательно стемнело.
Судно поразило Консула - огромное, сработанное по старинке из дерева,
оно своими выпуклыми обводами напоминало галеоны, бороздившие в древности
моря Старой Земли. Пока паломники переносили багаж на пристань, Консулу
удалось рассмотреть гигантское ходовое колесо, выглядывавшее из середины
округлого днища и скрытое обычно двухметровой травой. От земли до поручней
было метров шесть-семь, а до верхушки грот-мачты - не меньше тридцати.
Остановившись, чтобы отдышаться. Консул прислушался: где-то вверху хлопали
на ветру вымпелы, а от корпуса судна исходило низкое монотонное гудение,
издаваемое, по-видимому, либо внутренним маховиком, либо
гиростабилизаторами.
Из-за борта выдвинулись сходни и опустились на пристань. Отец Хойт и
Ламия Брон едва успели отскочить назад.
Ветровоз был освещен куда хуже "Бенареса" - горело лишь несколько
фонарей на мачтах и реях. Пока судно шло к пристани, на палубе не было
видно ни одной живой души; никто не появился и сейчас. - Эй? - крикнул Консул, стоявший возле нижней ступеньки сходней. Ответа не последовало. - Будьте добры, подождите минутку, - сказал Кассад и стремительно взбежал наверх.

Пнд 20 Янв 2014 13:44:04
 Паломники увидели, как он на мгновение замер, положив руку на "жезл
смерти", торчавший из-за пояса, а затем исчез внутри судна. Через
несколько минут в широких окнах на корме вспыхнул свет, и на траву упали
желтые трапециевидные пятна.
- Идите сюда! - крикнул полковник, снова появившись на сходнях. -
Здесь никого нет.
Все тут же потащили наверх свой багаж. Спустившись в последний раз.
Консул помог Хету Мастину справиться с тяжеленным кубом Мебиуса, ощутив
кончиками пальцев слабую, но интенсивную вибрацию.
- Так где же эта треклятая команда? - спросил Силен, когда паломники,
осмотрев судно, собрались на баке. Внутри было тесно - узкие коридоры, по
которым приходилось идти гуськом, крутые лестницы, или, вернее, трапы и
каюты, едва вмещавшие откидные койки. Только кормовая каюта, по-видимому,
капитанская, не уступала по размерам и комфорту помещениям на "Бенаресе".
- Очевидно, судно автоматизировано. - Кассад указал на фалы, которые
исчезали в прорезях палубы, и почти сливавшиеся с рангоутом манипуляторы.
На середине бизань-мачты, несшей косые паруса, также поблескивал какой-то
механизм.
- Все же непонятно, откуда им управляют, - сказала Ламия. - Я не
заметила ни дисплеев, ни дубль-пультов. - Она извлекла из нагрудного
кармана свой комлог и попыталась настроиться на стандартные частоты
телеметрии, инфосети и биомеда. Судно не отзывалось.
- На этих колымагах всегда кто-то был, - заметил Консул. - Жрецы
обычно сопровождали паломников до самых гор.
- Но сейчас здесь их нет. - В голосе Хойта слышалась растерянность. -
Впрочем, может быть, кто-то еще остался на станции канатки или в Башне
Хроноса. Ведь послали же за нами ветровоз.
- Может, все поумирали, а вагон так и ходит по своей программе, -
предположила Ламия и тут же резко оглянулась: снасти и паруса внезапно
скрипнули под порывом ветра. - Омерзительное ощущение - быть отрезанной от
всего и всех. Словно ты вдруг ослепла и оглохла. Просто не представляю,
как жители колоний это выносят.
Подошел Мартин Силен. Усевшись на поручень, он отхлебнул из длинной
зеленой бутылки и произнес:

Где же он и с кем - поэт?
Музы, дайте мне ответ!
- Мы везде его найдем:
Он с людьми, во всем им равен;
С нищим он и с королем,
С тем, кто низок, с тем, кто славен;
Обезьяна ли, Платон -
Их обоих он приемлет;
Видит все и знает он -
И орлу, и галке внемлет;
Ночью рык зловещий льва
Или тигра вой ужасный -
Все звучит ему так ясно,
Как знакомые слова
Языка родного...
[Д.Китс. Написано, вероятно,
в октябре 1818 года]

- Где вы раздобыли эту бутылку? - холодно спросил Кассад.
Мартин Силен улыбнулся, и его сощуренные глаза ярко блеснули в свете
фонаря.
- В камбузе полно еды, кроме того, там есть бар. Возвещаю всем его
открытие!
- Надо подумать об ужине, - сказал Консул, хотя ему хотелось сейчас
лишь вина. В последний раз они ели часов десять назад, если не больше.
Что-то лязгнуло, загудело, и шестеро паломников, бросившихся к
правому борту, увидели, как поднимаются сходни. Тем временем развернулись
паруса, натянулись шкоты, и гудение маховика, постепенно повышаясь,
перешло в ультразвук. Паруса наполнились ветром, палуба слегка накренилась
- и ветровоз, отойдя от причала, двинулся в темноту. Было слышно лишь
хлопанье парусов, поскрипывание корпуса судна, глухое громыхание колеса да
шорох травы по днищу.
Шесть человек стояли у поручней и смотрели, как темная масса утеса
исчезает за кормой, а так и не зажженный сигнальный костер превращается в
слабый отблеск звездного света на светлом дереве; потом остались только
ночь, небо и качающиеся круги света от фонарей.
- Спущусь вниз, - объявил Консул, - и приготовлю нам что-нибудь
поесть.
Его спутники даже не пошевелились. Палуба тихо вибрировала и
покачивалась, а навстречу судну неслась тьма. Невидимая граница делила ее
на две части: вверху сияли звезды, внизу расстилалось Травяное море.
Кассад достал фонарик, и пятно света забегало по снастям, выхватывая из
мрака то кусок паруса, то мачту, то шкоты, туго натянутые невидимыми
руками; затем полковник проверил все щели и уголки на палубе от кормы до
носа. Остальные молча наблюдали. Когда он выключил фонарик, тьма
показалась паломникам уже не такой гнетущей, а звезды засияли ярче. В
воздухе пахло землей и перегноем; этот запах, вызывающий ассоциации,
скорее, с весенним полем, чем с морем, приносил ветер, несущийся над
тысячами квадратных километров травы.
Вскоре послышался голос Консула, и все отправились вниз.


Камбуз оказался тесноват, и к тому же там не было стола, поэтому в
качестве столовой пришлось использовать большую каюту на корме, а в
качестве стола - сдвинутые вместе чемоданы. Четыре фонаря, раскачивавшиеся
на низких балках, ярко освещали помещение. Хет Мастин распахнул высокое
окно над кроватью, и в каюту ворвался легкий ветерок.
Консул расставил тарелки, нагруженные бутербродами, на самом большом
чемодане, а затем принес толстые белые чашки и кофе в термосе. Пока он
разливал кофе, все принялись за еду.
- Недурно, - произнес Федман Кассад. - Где это вы раздобыли ростбиф?
- Холодильник битком набит всякой снедью. Кроме того, в кладовой на
корме есть большая морозильная камера.
- Электрическая? - спросил Хет Мастин.
- Нет. С двойными стенками.
Мартин Силен понюхал одну из банок, разыскал на блюде нож и посыпал
свой бутерброд крупно порезанными кусками хрена. На глазах у него
заблестели слезы.
- Сколько времени обычно уходит, чтобы пересечь море? - спросила
Ламия у Консула.
Консул, сосредоточенно разглядывавший свою чашку с горячим кофе,
поднял взгляд:
- Простите, не расслышал?
- Я спрашиваю о Травяном море. Сколько времени уходит на дорогу?
- Ночь и половина дня, и мы у гор, - ответил Консул. - При попутном
ветре, разумеется.
- Ну, а потом... через горы долго перебираться? - спросил отец Хойт.
- Меньше суток, - ответил Консул.
- Если будет работать канатная дорога, - добавил Кассад.
Консул отхлебнул кофе, обжегся - Что иначе? - резко спросила Ламия. - Иначе, - ответил полковник Кассад, подойдя к открытому окну, - иначе мы застрянем в шестистах километрах от Гробниц Времени и в тысяче - от южных городов.

Пнд 20 Янв 2014 13:44:42
 Консул покачал головой.
- Нет, - сказал он. - Жрецы Святилища или уж не знаю кто, взявший на
себя заботу о нашем паломничестве, позаботились о том, чтобы мы добрались
сюда. Я не сомневаюсь, что они позаботятся и о том, чтобы мы прошли
оставшуюся часть пути.
Ламия Брон, нахмурившись, скрестила руки на груди.
- Зачем мы нужны им? Как жертвы?
Мартин Силен захохотал и вытащил свою бутылку:

Какие боги ждут кровавой мзды?
К какому алтарю ведут телицу,
Которая торжественной узды
И ласковой руки жреца дичится?
И что за город, из оправы стен
Глядящий ввысь зеницами святынь,
Внезапно обезлюдел в час урочный?
Он нем навеки, чуждый перемен, -
Не скажут площади, мертвей пустынь,
Зачем ушла толпа в поход бессрочный.
[Д.Китс "Ода греческой вазе"]

Ламия Брон сунула руку под тунику и, выхватив лазерный нож величиной
не больше мизинца, навела его на поэта.
- Эй ты, говнюк! Ляпнешь еще хоть слово и... клянусь... убью на
месте.
Все разом умолкли, в глубокой тишине было слышно лишь поскрипывание
колеса. Консул двинулся к Силену. Полковник Кассад тут же оказался за
спиной Ламии.
Поэт сделал большой глоток и улыбнулся. Его губы влажно блестели.
- Так строй же свой корабль смерти, - прошептал он. - О, построй его!
Пальцы Ламии побелели от напряжения. Консул стоял теперь буквально
вплотную к Силену, не зная, что делать: ему казалось, лазерный луч вот-вот
хлестнет его по глазам. Кассад напряженно склонился над Ламией, подобно
странной двухметровой тени.
- Мадам, - вдруг произнес Сол Вайнтрауб, сидевший на койке у дальней
стены, - может, следует напомнить вам, что здесь находится ребенок?
Ламия взглянула на него. Вайнтрауб устроил для дочки нечто вроде
колыбели, поставив на кровать большой ящик, который вынул из стенного
шкафа. Потом он пошел ее купать и вернулся в каюту буквально за минуту до
того, как поэт разразился цитатой. Теперь он осторожно укладывал ребенка в
выложенное мягкими пеленками гнездо.
- Извините, - сказала Ламия и опустила лазер. - Очень уж он меня...
разозлил.
Вайнтрауб понимающе кивнул и принялся баюкать ребенка. Мягкое
покачивание ветровоза и монотонное громыхание колеса, по-видимому, сделали
свое дело: девочка уснула.
- Мы все устали, у всех напряжены нервы, - сказал ученый. - Может
быть, лечь где кто может и поспать?
Ламия вздохнула и сунула оружие за пояс.
- Я не засну, - сказала она. - Очень уж здесь все... странно.
Все закивали, соглашаясь с нею. Мартин Силен, не без комфорта
устроившийся на широком выступе под кормовым окном, подтянул ноги под
себя, сделал еще один глоток и сказал, обращаясь к Вайнтраубу:
- Расскажи нам свою историю, старик.
- В самом деле, расскажите, - поддержал его отец Хойт. Священник
выглядел таким изнуренным, что, казалось, вот-вот расстанется с жизнью, но
глаза его горели лихорадочным огнем.
- Нам надо выслушать все истории и успеть как следует обдумать их,
прежде чем мы прибудем к месту назначения.
Вайнтрауб провел рукой по своей лысине.
- Это скучная история, - начал он. - Я впервые в жизни на Гиперионе.
В моей истории нет встреч с чудовищами, героических подвигов. Это рассказ
человека, представление которого об эпическом приключении ограничивается
выступлением перед классом без конспекта.
- Вот и прекрасно, - сказал Силен. - Нам сейчас очень кстати нечто
усыпляющее.
Вайнтрауб вздохнул, поправил очки и погладил свою темную с проседью
бороду. Затем он притушил фонарь, висевшего над колыбелью, и пересел поближе к центру каюты. Консул убавил свет в остальных лампах и подлил кофе всем желающим. Сол Вайнтрауб говорил медленно, стараясь точно формулировать мысли и тщательно подбирая слова, и вскоре его негромкое повествование слилось с мягким громыханием колеса и поскрипыванием корпуса, сопровождавшими продвижение ветровоза на север.

Пнд 20 Янв 2014 13:45:16



Пнд 20 Янв 2014 13:47:24



Пнд 20 Янв 2014 13:47:36

Пнд 20 Янв 2014 13:48:13
ИСТОРИЯ УЧЕНОГО: ГОРЕК ВКУС ВОДЫ ЛЕТЕЙСКОЙ



Сол Вайнтрауб и его жена Сара были счастливы в своем супружестве и до
рождения дочери; появление же Рахили превратило их жизнь в самый настоящий
рай на земле.
Когда они зачали дитя, Саре было двадцать семь лет, Солу - двадцать
девять. О поульсенизации они тогда и не помышляли, ибо это было им не по
карману, впрочем, они и без нее надеялись прожить в добром здравии еще по
крайней мере лет пятьдесят.
Они оба с самого рождения жили в Мире Барнарда, одном из старейших,
но и самых заурядных членов Гегемонии. Барнард входил в состав Сети, но
для Соля и Сары это не имело особого значения, поскольку они не могли себе
позволить частые путешествия по нуль-Т. Впрочем, они и не испытывали тяги
к таким вояжам. Сол недавно отпраздновал десятую годовщину своей работы в
колледже Найтенгельзера, где преподавал историю и античную филологию, а
также занимался своими собственными исследованиями в области эволюции
этики. Колледж Найтенгельзера был невелик - в нем училось менее трех тысяч
студентов, но он пользовался прекрасной репутацией и туда стекались
молодые люди со всей Сети. Как любили говорить студенты, у колледжа и
городка Кроуфорд, в котором он находился, есть лишь один, но очень
серьезный недостаток: они представляют собой островок цивилизации в
безбрежном океане кукурузы. И в самом деле: колледж находился на
расстоянии трех тысяч километров от столицы планеты, Буссарда, и после
терраформирования все эта пространство было отдано под
сельскохозяйственные угодья. Здесь не было лесов, которые можно было бы
рубить, не было холмов, на которые можно было бы взбираться, не было гор,
которые нарушали бы однообразие кукурузных, бобовых, кукурузных,
пшеничных, кукурузных, рисовых и снова кукурузных полей. Поэт-авангардист
Салмад Брюи, недолгое время преподававший в колледже и уволенный незадолго
до восстания Гленнон-Хайта, после возвращения на Возрождение-Вектор
рассказывал друзьям, что Кроуфордский округ, расположенный на Южном
Синзере Мира Барнарда, есть не что иное, как Восьмой Круг Запустения
крохотного прыща на заднице Мироздания.
Но Солу и Саре Вайнтрауб там нравилось. Кроуфорд с его населением в
двадцать пять тысяч представлял собой довольно точную реконструкцию
типичного среднеамериканского городка девятнадцатого века. Его широкие
улицы утопали в тени вековых вязов и дубов. (Мир Барнарда, вторая земная
колония за пределами Солнечной системы, был заселен за несколько веков до
изобретения двигателя Хоукинга и Хиджры; колонизация тогда осуществлялась
при помощи гигантских "ковчегов".) Все здания в Кроуфорде - от
ранневикторианских особняков и до отдельных образчиков канадского
Ренессанса - выглядели совершенно одинаково: белые стены и просторная,
аккуратно подстриженная лужайка перед домом.
Сам колледж был выдержан в георгианском стиле и радовал глаз
сочетанием красного кирпича и белых колонн, окружавших овальный участок.
Кабинет Сола находился на третьем этаже Плачер-Холла, старейшего здания в
студенческом городке, и зимой за его окном чернела причудливая паутина
голых ветвей. Солу нравились запахи мела и старого дерева, которые он
вдыхал еще первокурсником, и каждый день, поднимаясь к себе в кабинет, он
любовался ложбинкой на каменных ступеньках, истертых ногами двадцати
поколений студентов Найтенгельзера.
Сара родилась на ферме, расположенной между Буссардом и Кроуфордом.
Докторскую степень по теории музыки она получила на год раньше Сола. Это
была веселая, энергичная девушка, яркая и обаятельная, хотя и некрасивая с
точки зрения общепринятых норм. Свою яркость и обаяние она сохраняла всю
жизнь. Два года она проучилась в университете Нового Лиана на Денебе-3, но
ее измучила тоска по дому. Сара так и не смогла привыкнуть к быстрым и
внезапным здешним закатам, ей не нравилось, как превозносимые на все лады
горы, словно зазубренное лезвие, в мгновение ока отсекают солнечное
зарево; ее тянуло домой, где звезда Барнарда, словно раздувшийся красный
шар, на несколько часов словно бы зависала над горизонтом на фоне
мало-помалу темнеющего неба. Она тосковала по бескрайним равнинам, где из
окна своей комнаты на третьем этаже под островерхой крышей маленькая
девочка могла следить за тем, как из пятидесятикилометровой дали на
колосящиеся поля, словно иссиня-черный занавес, озаряемый изнутри
вспышками молний, надвигается гроза. А еще Сара скучала по семье.
С Солом она познакомилась через неделю после того, как поступила в
колледж Найтенгельзера, но прошло еще три года, прежде чем он сделал ей
предложение и они поженились. Сперва она не видела ничего особенного в
тихом низкорослом студенте. В те времена она еще придерживалась вкусов и
обычаев Сети, участвовала в дискуссиях, посвященных
пост-деструкционистскому направлению в теории музыки, читала "Обит",
"Нигил" и самые что ни на есть авангардистские журналы с
Возрождения-Вектор и ТК-Центра, стараясь выглядеть искушенной и усталой от
жизни и не без напряжения пользуясь молодежным жаргоном. Какое отношение
все это могло иметь к малорослому, но весьма серьезному историку, который
опрокинул на нее фруктовый салат на вечеринке, устроенной в честь декана
Мура? Какая-либо экзотика, на которую мог бы претендовать Сол Вайнтрауб
вследствие еврейского происхождения, тут же сводились на нет его типично
барнардовским произношением, костюмом, приобретенным в кроуфордском
"Сквайр шоп", а также тем обстоятельством, что на вечеринку он пришел,
рассеянно зажав под мышкой "Расхождение одиночеств" Детрескью.
Сол влюбился в нее с первого взгляда. Он как завороженный смотрел на
эту смеющуюся краснощекую девушку, и его нисколько не смущали ни слишком
дорогое платье, ни бьющий в глаза мандариновый маникюр; он видел лишь одно
- яркую личность, которая светила как маяк одинокому старшекурснику. Сол
не подозревал о своем одиночестве, пока не встретил Сару, но после первой
же их встречи, когда он обменялся с ней рукопожатием и опрокинул ей на
платье фруктовый салат, ему стало ясно: его жизнь пуста и навсегда
останется пустой, если они не поженятся.
Они поженились через неделю после того, как Соля назначили
преподавателем колледжа. Медовый месяц молодожены провели на
Мауи-Обетованной. Это было его первым путешествием по нуль-Т. Арендовав
плавучий остров, они три недели путешествовали в полном уединении, любуясь
чудесами Экваториального Архипелага. В памяти Сола навсегда остались эти
пронизанные солнечными лучами и напоенные ветром дни, и самое дорогое и
сокровенное - обнаженная Сара выходит из воды после ночного купанья, над
ней сверкают звезды Ядра, а на ее теле многоцветными созвездиями сияют
фосфоресцирующие капли.
Они хотели сразу же завести ребенка, но прошло целых пять лет, прежде
чем природа смилостивилась над ними.
Сол помнил, как прижимал к себе и укачивал Сару, корчившуюся от боли
у него на руках. Роды были трудными. Наконец произошло невероятное - в 2
часа 01 минуту утра в медицинском центре округа Кроуфорд родилась Рахиль
Сара Вайнтрауб.
Появление младенца круто изменило жизнь ученого-историка и
музыкального критика, усердно пополнявших инфосферу Барнарда, но они не роптали. Первые месяцы они ужасно уставали, но неизменно были веселы. Поздно ночью, в перерывах между кормлениями, Сол на цыпочках прокрадывался в детскую - просто постоять и посмотреть на дочь. Почти всегда он заставал там Сару, и они стояли вместе, держась за руки и глядя на это чудо: спящий ребенок лежит на животе, попкой вверх, спрятав лицо в мягком изголовье колыбели.

Пнд 20 Янв 2014 13:48:56
Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони! Пони!


Пнд 20 Янв 2014 13:49:25

Диссертация Рахили была посвящена артефактам иных цивилизаций. В
течение трех стандартных лет Солу и Саре приходилось довольствоваться
случайными визитами дочери, за которыми следовали мультиграммы с различных
экзотических планет, не входящих в Сеть, хотя и не очень удаленных от нее.
Они прекрасно понимали, что ее исследования вскоре потребуют от нее более
длительных отлучек в отдаленные миры за пределами Сети, где временной
сдвиг съедает жизни и память тех, кто остался позади.
- Что это за планета такая, Гиперион? - спросила Сара у дочери,
собиравшейся в очередную экспедицию. - Звучит как название какой-нибудь
модной новинки для домашнего хозяйства.
- Это замечательное место, мама. Там обнаружено больше следов чужого
разума, чем где-либо еще, за исключением Армагаста.
- А почему ты не хочешь на Армагаст? - поинтересовалась мать. - До
него от Сети всего лишь несколько месяцев. Работать, так уж в самом
интересном месте.
- Гиперион пока еще не превратился в парк для экскурсий, - ответила
Рахиль. - Хотя и там туристы становятся серьезной проблемой. Люди с
деньгами сейчас очень охотно путешествуют за пределами Сети.
Сол почувствовал, что голос его не слушается.
- И куда вы собираетесь, в лабиринт или к месту, которое называют
Гробницами Времени?
- К Гробницам Времени, отец. Я буду работать с доктором Мелио
Арундесом, он знает о Гробницах Времени больше всех.
- А это не опасно? - спросил Сол, стараясь изо всех сил, чтобы его
голос звучал естественно.
Рахиль улыбнулась.
- Ты вспомнил легенду о Шрайке? Не волнуйся, папа. Вот уже два века
как эта пресловутая легенда никого не беспокоила.
- Но я читал, что во время второй колонизации... - начал Сол.
- Да, я тоже видела эти документы, папа. Но ведь они не знали тогда о
гигантских скальных угрях, которые приползали в долину охотиться.
Несколько человек пропали, а остальные подняли панику. Ты ведь знаешь, как
рождаются легенды. К тому же охотники давно перебили всех угрей.
- Космические корабли там не садятся, - не сдавался Сол. - Тебе
придется добираться до Гробниц Времени по воде. Или пешком. Или на
какой-нибудь колымаге.
Рахиль рассмеялась.
- В старину люди, летавшие туда, недооценивали воздействие
антиэнтропийных полей на аппаратуру, и из-за этого произошло несколько
аварий. Но сейчас туда летают дирижабли. А к северу от гор построили
большой отель под названием "Башня Хроноса", и каждый год там
останавливаются сотни туристов.
- Ты тоже в нем остановишься? - спросила Сара.
- На какое-то время. Мама, это будет такая замечательная экспедиция!
- Надеюсь, не чересчур, - сказала Сара, и все улыбнулись.


В течение четырех лет, пока Рахиль была в пути (для нее - несколько
недель криогенной фуги), Сол безумно скучал по ней, гораздо сильнее, чем
если бы она безвылазно просидела, не давая о себе знать, в каком-нибудь
глухом уголке Сети. Сама мысль о том, что дочь удаляется от него со
скоростью, превышающей скорость света, укрытая непроницаемым квантовым
коконом поля Хоукинга, представлялась ему противоестественной и зловещей.
Они с женой продолжали работать. Сара оставила музыкальную критику и
погрузилась в проблемы планетарной экологии. Для Сола эти годы оказались
одними из самых насыщенных в жизни. Были опубликованы вторая и третья его
книги, и вторая - "Поворотные пункты морали" - вызвала к автору такой
интерес, что его буквально засыпали приглашениями на всевозможные
конференции и симпозиумы в разных мирах. Пару раз он летал на них один,
потом с Сарой, но хотя путешествия всегда казались им чем-то очень
романтичным, знакомство с непривычными кушаньями, иной силой тяжести и
светом чужих солнц быстро отрезвило их, и Сол все чаще участвовал в этих
конференциях (если не удавалось отвертеться), не выходя из дома и не
отрываясь от изучения материалов для новой книги, - посредством интерактивной голографической Станции колледжа. Прошло почти пять лет с того дня, как Рахиль отправилась в экспедицию, когда Сол увидел сон, изменивший всю его жизнь.

Пнд 20 Янв 2014 13:50:11



Пнд 20 Янв 2014 13:50:12
 Солу приснилось, что он бродит по какому-то огромному зданию с
колоннами, похожими на секвойи, и потолком таким высоким, что его нельзя
разглядеть, но сквозь который сверху падали столбы красного света.
Временами в полумраке что-то смутно мелькало - то слева, то справа от
него; один раз он различил две каменные ноги, вздымавшиеся в темноте
подобно башням, в другой раз заметил нечто похожее на хрустального
скарабея, кружившего над ним; внутренности насекомого горели холодным
огнем.
Наконец Сол остановился передохнуть. Откуда-то сзади доносились гул и
треск, словно отголоски гигантского пожара, пожиравшего целые города и
леса. А впереди, там, куда он направлялся, пылали два багровых овала.
Он стал вытирать пот со лба, и тут раздался громовой голос:

"Сол! Возьми дочь твою, единственную твою, которую ты любишь, Рахиль;
и отправляйся в мир, называемый Гиперион, и там принеси ее во всесожжение
в месте, о котором Я скажу тебе" [Ср. Бытие 22:2: "Бог сказал: возьми сына
твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю
Мерна, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу
тебе"; Мерна - гора в Иерусалиме, на которой Соломон воздвиг храм].

Сол, не просыпаясь, ответил: "Ты что, шутишь?" - и двинулся дальше
сквозь мрак. Теперь красные шары, подобно кровавым лунам, повисли над
какой-то смутно различимой равниной, и, когда он вновь остановился
отдохнуть, раздался все тот же громовой голос:

"Сол! Возьми дочь твою, единственную твою, которую ты любишь, Рахиль;
и отправляйся в мир, называемый Гиперион, и там принеси ее во всесожжение
в месте, о котором Я скажу тебе".

Сол стряхнул со своих плеч тяжесть голоса и четко произнес в темноту:
"Я и в первый раз тебя слышал... Нет и еще раз нет".
Сол понимал, что это сон, и какая-то часть его сознания наслаждалась
иронией этого мрачного сценария, но другая часть жаждала только одного -
пробуждения. Но он не проснулся, а внезапно оказался на низкой галерее,
выходящей в комнату, где на широкой каменной плите лежала обнаженная
Рахиль. Сцену заливал свет пары красных шаров. Сол взглянул на свою правую
руку и увидел в ней длинный кривой нож. И лезвие, и рукоятка казались
сделанными из кости.
Снова раздался голос, который и прежде звучал словно голос божества в
постановке заштатного режиссеришки, а сейчас - и подавно. Он произнес:

"Сол, слушай меня внимательно. От твоего повиновения зависит будущее
человечества. Ты должен взять дочь твою, единственную твою, которую ты
любишь, Рахиль; отправляйся в мир, называемый Гиперион, и там принеси ее
во всесожжение в месте, о котором Я скажу тебе".

Сол, которому чертовски надоело все это, повернулся и швырнул нож в
темноту. Когда же он оглянулся, чтобы увидеть дочь, все исчезло. Красные
шары заметно приблизились, и Сол разглядел, что это многогранные
кристаллы, размером с небольшую планету каждый.
Снова раздался громоподобный голос:

"Что ж, у тебя был шанс, Сол Вайнтрауб. Если ты передумаешь, тебе
известно, где меня найти".

Похолодев от неясного предчувствия, Сол проснулся - и тут же
рассмеялся. Его забавляла мысль, что Талмуд и Ветхий Завет могут оказаться
просто заезженной космической байкой.


Когда Солу приснился его сон, подходил к концу первый год работы
экспедиции Рахили на Гиперионе. Группа из девяти археологов и шести
физиков нашла Башню Хроноса прелестной, но уж слишком переполненной
туристами и потенциальными паломниками к Шрайку, поэтому, прожив месяц в
гостинице, они разбили постоянный лагерь на полпути между развалинами
города и неглубоким каньоном, в котором и находились Гробницы Времени.
В то время, как половина группы занималась раскопками новейшей части
недостроенного города, Рахиль с двумя помощниками составляла подробное
описание каждой Гробницы. Физиков безумно восхищали антиэнтропийные поля,
и большую часть своего времени они проводили, отмечая разноцветными
флажками границы так называемых временных приливов.
Группа Рахили сосредоточила свое внимание на сооружении, именуемом
Сфинксом, хотя это высеченное из камня существо не имело ничего общего ни
с человеком, ни со львом. Возможно, это было даже и не существо, хотя
плавные очертания верхней части каменного монолита вызывали ассоциации с
телом животного, а раскинутые отростки наводили на мысль о крыльях. В
отличие от других Гробниц, открытых нараспашку, благодаря чему их
исследование не представляло особого труда. Сфинкс был сложен из множества
тяжелых блоков, пронизанных узкими коридорами, то сжимавшимися в тонкую
щель, то превращавшимися в самую настоящую улицу, но так никуда и не приводившим. Здесь не было ни склепов, ни сокровищниц, ни разграбленных саркофагов, ни настенных фресок, ни тайных проходов - только бессмысленный лабиринт коридоров в толще сочащегося влагой камня.

Пнд 20 Янв 2014 13:50:17



Пнд 20 Янв 2014 13:51:14
 Рахиль уже почти засыпала, когда в 02:15 комлог неожиданно зачирикал,
затрещали детекторы, и ее буквально подбросило в воздух. Согласно
показаниям датчиков, в Сфинксе внезапно появилась дюжина новых комнат,
причем некоторые из них своими размерами превосходили все сооружение в
целом. Рахиль включила дисплеи, и воздух запестрел моделями, которые
изменялись у нее на глазах. Схема коридоров перекручивалась и
поворачивалась, словно желая превратиться в причудливый лист Мебиуса.
Внешние датчики утверждали, что под воздействием ветра верхняя часть
Гробницы изгибается и колышется, словно полотнище полифлекса на ветру...
или крылья.
Рахиль поняла, что произошло что-то вроде одновременного сбоя всей
аппаратуры, и, педантично продиктовав комлогу сообщение о ЧП и свои
впечатления, занялась перекалибровкой приборов. А затем случилось сразу
несколько событий.
Рахиль услышала шарканье ног в коридоре над ее головой.
Одновременно выключились все дисплеи.
Где-то в лабиринте коридоров загудел сигнал тревоги, предупреждающей
о временном приливе.
Все лампы погасли.
Последнее было совсем уж непонятно. Все приборы имели автономные
источники питания и поэтому должны были работать даже после ядерного
взрыва. Лампочки, которые освещали "подвал", получали энергию от свежей
батареи с десятилетним ресурсом. Люм-шары в коридорах были
биолюминисцентными и ни в каких батареях не нуждались.
Тем не менее свет погас. Рахиль вытащила из набедренного кармана
комбинезона лазерный фонарь и нажала на кнопку. Никакого результата.
Впервые в жизни сердце Рахили Вайнтрауб оледенело от ужаса, словно
его стиснула чья-то рука. У нее перехватило дыхание. Заткнув уши, она
секунд десять сидела неподвижно, заставив себя переждать приступ страха.
Успокоившись, она несколько раз глубоко вздохнула, ощупью нашла приборы и
включила их. Никакой реакции. Рахиль подняла свой комлог и пробежала
пальцами по клавиатуре. Опять ничего... Это было совершенно невозможно,
принимая во внимание неуязвимость твердотельных схем и надежность батареи
устройства. И тем не менее - ничего.
Рахиль слышала, как пульс колотится у нее в висках, но, усилием воли
подавив подымающуюся волну страха, она принялась искать дорогу к
единственному выходу отсюда. Мысль о том, что ей придется пробираться по
лабиринту в абсолютной темноте, едва не заставила ее закричать, но ничего
иного придумать она не могла.
Стоп. Ведь в лабиринте Сфинкса была старая осветительная проводка, а
они развесили на ней люм-шары. _Р_а_з_в_е_с_и_л_и_. Выходит, там должна
быть перлоновая линия, соединяющая их на протяжении всего пути к
поверхности.
Отлично. Рахиль стала ощупью пробираться к выходу из подвала, пока ее
пальцы не коснулись холодного камня. Неужели он и раньше был таким
холодным?
Внезапно она услышала отчетливое поскрипывание, словно кто-то
спускался по коридору, царапая по пути камень.
- Мелио? - крикнула она в темноту. - Таня? Курт?
Поскрипывание приближалось. Рахиль попятилась, опрокинув в темноте
какой-то прибор и стул. Что-то коснулось ее волос, и, затаив дыхание, она
подняла руку.
Потолок стал ниже. Пока она поднимала другую руку, эта квадратная
каменная плита пяти метров в поперечнике опустилась еще ниже. Вход в
коридор! Он ведь почти в двух метрах от пола... Выставив перед собой руки,
как слепая, Рахиль кинулась к нему. Она споткнулась об складной стул,
потом нащупала стол для приборов и, держась за него, добралась до стены в
тот самый момент, когда опускающийся потолок подползал к нижнему краю
отверстия. Она быстро выдернула пальцы из сужавшейся щели и села на пол.
Через несколько секунд заскрипел осциллоскоп, потом стол под ним
затрещал и развалился. Рахиль в ужасе затрясла головой. И тут совсем рядом
с ней раздался тихий - не громче вздоха - металлический скрежет. Она отшатнулась и растянулась на полу, заваленном разбитым оборудованием. Металлическое дыхание стало громче. Что-то острое и неимоверно холодное схватило ее за
руку. И тут она наконец закричала.

Пнд 20 Янв 2014 13:51:40
Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай!


Пнд 20 Янв 2014 13:51:48
 В те дни на Гиперионе не было мультипередатчиков. Не было устройств
для сверхсветовой связи и на спин-звездолете "Фарро-Сити". Поэтому Сол и
Сара узнали о несчастном случае с дочерью только из мультиграммы
консульства Гегемонии на Парвати, направленной непосредственно в колледж;
в ней говорилось, что Рахиль была ранена, что жизнь ее вне опасности, хотя
она до сих пор не пришла в сознание, и что ее отправили на санитарном
"факельщике" с Парвати в Сеть, на Возрождение-Вектор. Путешествие должно
было занять немногим более десяти суток корабельного времени при
объективном пятимесячном запаздывании. Эти пять месяцев превратились для
Сола и его жены в настоящую пытку, и когда санитарный звездолет причалил
наконец к нуль-терминатору "Возрождение", они были готовы к самому
худшему. Прошло восемь лет с тех пор, как они последний раз видели Рахиль.
Медицинский центр Да-Винчи представлял собой плавающую башню,
поддерживаемую на поверхности воды с помощью направленных пучков энергии.
От вида на море Кома просто дух захватывало, но Солу и Саре было не до
пейзажей, когда они обходили один уровень за другим в поисках Рахили.
Доктор Сингх и Мелио Арундес встретили их в осевом холле отделения
интенсивной терапии. Представились они на ходу.
- Как Рахиль? - спросила Сара.
- Спит, - ответила доктор Сингх, высокая женщина с надменными чертами
лица и добрыми глазами. - Насколько мы можем судить, Рахиль не получила
никаких физических... гм... повреждений. Но она оставалась без сознания
семнадцать стандартных недель своего субъективного времени. Только десять
дней назад на ее энцефалограмме появились ритмы обычного глубокого сна, а
не комы.
- Не понимаю, - пробормотал Сол. - Что-то случилось на раскопках? Ее
контузило?
- Что-то там произошло, - ответил Мелио Арундес, - но вот что? Мы
можем только гадать. Рахиль находилась в одном из сооружений... одна... Ее
комлог и другие приборы не зарегистрировали ничего необычного. Однако в
это время произошло резкое усиление местной аномалии - так называемого
антиэнтропийного поля...
- Временные приливы, - сказал Сол. - Мы знаем о них. Дальше.
Арундес кивнул и раскинул руки, словно обхватывая воздух.
- Произошел... всплеск поля... скорее цунами, чем прилив... Сфинкс...
сооружение, в котором находилась Рахиль... полностью затопило. То есть
физических повреждений не было никаких, но когда мы разыскали Рахиль, она
была без сознания. - Он беспомощно повернулся к доктору Сингх.
- Ваша дочь была в коме, - сказала доктор. - Это состояние не
позволило подвергнуть ее криогенной фуге...
- Значит, Рахиль совершила квантовый прыжок, не защищенная фугой? -
Сол побледнел. Ему приходилось читать, какие психические травмы получают
путешественники, испытавшие на себе воздействие эффекта Хоукинга.
- Нет, - поспешила успокоить его доктор Сингх. - Состояние, в котором
она находилась, предохраняет ничуть не хуже фуги.
- Ей больно? - тихо спросила Сара.
- Мы не знаем, - ответила доктор Сингх. - Все симптомы
свидетельствуют о возвращении к норме. Активность мозга приближается к
обычному уровню. Проблема в том, что ее тело как бы поглотило... что она
оказалась как бы зараженной антиэнтропийным полем.
Сол потер лоб:
- Что-то вроде наведенной радиации?
Доктор Сингх замялась:
- Не совсем... Этот случай абсолютно беспрецедентен. Сегодня после
полудня сюда должны прибыть специалисты по геронтопатологии ТК-Центра,
Лузуса и Метаксаса.
Сол посмотрел ей в глаза:
- Доктор, вы хотите сказать, что Рахиль заболела на Гиперионе
какой-то геронтопатией? - Он на секунду замолчал, роясь в памяти. -
Что-нибудь вроде синдрома Мафусаила или ранней болезни Альцгеймера?
- Нет, - ответила Сингх. - То, чем больна ваша дочь, названия не
имеет. Здешние медики называют это болезнью Мерлина. Видите ли... процесс
старения вашей дочери протекает с нормальной скоростью... но, как нам
кажется, в обратном направлении.
Сара отшатнулась и посмотрела на нее, как на сумасшедшую.
- Я хочу увидеть мою дочь, - произнесла она негромко, но очень
твердо. - Я хочу увидеть ее сейчас же.


Рахиль проснулась примерно через сорок часов после прихода Сола и
Сары. Почти сразу же она села в кровати и заговорила с ними, не обращая ни
малейшего внимания на суетившихся вокруг нее врачей и техников.
- Мама! Папа! Как вы здесь оказались? - Но прежде, чем кто-либо успел
ей ответить, она огляделась и удивленно заморгала. - Постойте-ка, а где
это - здесь? Мы в Китсе?
Мать взяла ее за руку:
- Это клиника в Да-Винчи, доченька. На Возрождении-Вектор.
Глаза Рахили расширились, что со стороны выглядело довольно комично.
- Возрождение? Так мы в Сети? - В полной растерянности она огляделась
по сторонам.
- Рахиль, что тебе запомнилось последним? - спросила ее доктор Сингх.
Девушка недоуменно посмотрела на нее:
- Последнее? Я... я помню, как заснула рядом с Мелио после... - Она
бросила взгляд на своих родителей и коснулась щек кончиками пальцев. -
Мелио? И все другие? Они...
- Все члены экспедиции живы и здоровы, - успокоила ее Сингх. -
Произошел небольшой несчастный случай. С тех пор прошло уже около
семнадцати недель. Вы снова в Сети. В безопасности. И у ваших коллег все в
порядке.
- Семнадцать недель... - Лицо Рахили под остатками загара побледнело.
Сол взял ее за руку:
- Как ты себя чувствуешь, детка?
Она пожала ему руку в ответ... так слабо, что у него заныло сердце.
- Я не знаю, папа, - с трудом проговорила она. - Я устала. Голова
кружится. Все путается.
Сара села к ней на кровать и обняла ее:
- Все в порядке, девочка. Теперь все будет в полном порядке.
В комнату вошел Мелио, небритый, с волосами, взъерошенными после непродолжительного сна в приемном покое. - Рахиль? - заговорил он. Рахиль, спрятавшись в материнских объятиях, робко посмотрела на него. - Привет, - ответила она тихонько. - Я вернулась.

Пнд 20 Янв 2014 13:51:59



Пнд 20 Янв 2014 13:52:02

Пнд 20 Янв 2014 13:52:27

Сол давно пришел к выводу, что медицина практически не изменилась со
времен пиявок и припарок. Сейчас больных вращают в центрифугах, подвергают
воздействию переменных магнитных полей, бомбардируют ультразвуком,
копаются в клетках, кромсают ДНК, а затем с умным видом расписываются в
своем невежестве. Изменились только гонорары - стали больше.
Он дремал в кресле, когда голос Рахили разбудил его.
- Папа?
Он сразу выпрямился и взял ее за руку:
- Я здесь, детка.
- Папа, где я? Что случилось?
- Ты в клинике на Возрождении, детка. На Гиперионе с тобой произошел
несчастный случай. Сейчас все в порядке, за исключением небольшого провала
в памяти.
Рахиль крепко сжала его руку.
- Клиника? В Сети? Как я сюда попала? Я здесь давно?
- Почти пять недель, - прошептал Сол. - Что тебе запомнилось
последним, Рахиль?
Она откинулась на подушку и дотронулась рукой до лба, тут же
почувствовав укрепленные там миниатюрные датчики.
- Мелио и я пришли с собрания. Мы обсуждали способы исследования
Сфинкса. О... папа... я ведь еще не рассказала тебе про Мелио... мы...
- Да, да, - поторопился успокоить ее Сол. - Послушай вот это, дочка.
- И, вручив Рахили ее комлог, он быстро вышел из палаты.
Рахиль включила комлог и растерянно заморгала, услышав собственный
голос.

"Привет, Рахиль, ты только что проснулась. У тебя все перепуталось в
голове, и ты не знаешь, как попала сюда. С тобой что-то случилось, детка.
Сиди и слушай.
Я записываю это в двенадцатый день десятого месяца 457 года Хиджры,
или 2739 года по старому летоисчислению. Да, конечно, я знаю, что прошло
полстандартного года после того события, которое запомнилось тебе
последним. Слушай же.
В Сфинксе что-то случилось. Тебя накрыл временной прилив. Он изменил
тебя. Ты теперь стареешь вспять, как бы нелепо это ни звучало. Твой
организм становится моложе каждую минуту, хотя пока это не столь важно.
Когда ты спишь... когда мы спим... ты все забываешь. Из памяти исчезает
еще один день до происшествия, а вместе с ним - все, что ты узнала. Не
спрашивай меня, почему. Врачи ничего не знают. Эксперты ничего не знают.
Если тебе нужна аналогия, представь себе "червяка" - это компьютерный
вирус, один из самых старых - как он съедает информацию в твоем комлоге в
обратном порядке, начиная с самой последней записи.
Им неизвестно, почему ты теряешь память во время сна. Они пробовали
удерживать тебя в бодрствующем состоянии, но примерно через тридцать часов
ты на какое-то время погружаешься в кататонию, и вирус снова делает свое
дело. Старайся, не старайся - один черт.
Знаешь, этот разговор о себе во втором лице - своего рода терапия. И
в самом деле, я лежу здесь и жду, когда меня повезут на очередной сеанс
имидж-терапии, и в то же время знаю, что засну, когда вернусь назад... и
снова все забуду... и у меня сводит живот от страха.
Ну хорошо, набери на пульте "память оперативная", и ты получишь
увлекательный рассказ обо всем, что произошло с тобой после несчастного
случая. Да, мама и папа... Они были здесь, и они знают о Мелио. Но я-то
знаю теперь меньше, чем раньше. Когда мы начали заниматься любовью? Через
два месяца после прибытия на Гиперион? Значит, у нас осталось всего лишь
несколько недель, слышишь, Рахиль, а после этого мы будем просто знакомы.
Радуйся своим воспоминаниям, детка, пока можешь.
Это вчерашняя Рахиль. Конец."

Войдя в палату, Сол увидел, что его дочь, выпрямившись, сидит в
кровати, крепко сжимая комлог. Ее лицо побледнело и исказилось от ужаса.
- Папа...
Он подошел, сел с ней рядом и дал ей выплакаться... в двадцатый раз
подряд.


Спустя восемь стандартных недель после того, как Рахиль доставили на
Возрождение, Сол и Сара попрощались с ней и Мелио в пассажирском
нуль-комплексе Да-Винчи и отправились домой на Мир Барнарда.
- По-моему, ей не следовало покидать клинику, - проворчала Сара,
когда они на вечернем челноке летели в Кроуфорд. Под ними расстилались
пестрые прямоугольники ожидающих жатвы полей.
- Мать, - Сол тронул ее за колено. - Ты же видишь, доктора готовы
вечно держать ее там. Но они это делают для удовлетворения собственного
любопытства. Они испробовали все что могли, стараясь помочь ей, и...
ничего. А ей ведь надо как-то прожить свою жизнь.
- Но почему она едет с ним... с этим парнем? - недоумевала Сара. -
Она почти не знает его.
Сол вздохнул и откинулся на подушки сиденья.
- Через две недели она совсем забудет его, - сказал он. - По крайней
мере, их больше ничто не будет связывать. Взгляни на это с ее точки
зрения, мать. Каково ей бороться каждый день, чтобы заново
сориентироваться в обезумевшем мире. Ей двадцать пять лет, и она влюблена.
Пусть будет счастлива, пока может.
Сара повернулась к окну, и супруги стали молча глядеть на закатное
солнце, висевшее над горизонтом, словно красный воздушный шар.


У Сола уже начался второй семестр, когда наконец позвонила Рахиль.
Это было одностороннее сообщение, переданное по нуль-каналу Фрихольма, и
ее изображение, повисшее в центре старой голониши, походило скорее на
призрак.
- Привет, ма. Привет, па. Не сердитесь, что я несколько недель не
звонила и не писала. Вы уже, наверное, знаете, что я бросила университет.
И Мелио тоже. Продолжать занятия было просто глупо. Я во вторник забываю,
о чем нам говорили в понедельник. Даже диски и комлоги не помогают. Я
могла бы снова записаться на подготовительный-курс... Его я помню хорошо.
Шутка. И с Мелио мне тоже было очень трудно. По крайней мере, судя по моим
запискам. Он не виноват, я уверена. Он был нежен и терпелив со мною и
любил меня до самого конца. Просто дело в том, что... такие отношения
нельзя начинать заново каждый день. Наша квартира битком набита нашими
фотографиями, записками, которые я писала самой себе о нас, нашими
голограммами, сделанными на Гиперионе, но... вы понимаете. Утром я
воспринимаю его как совершенно незнакомого человека. Днем начинаю верить, что между нами что-то было, однако вспомнить ничего не могу. К вечеру рыдаю в его объятиях... ну, а потом рано или поздно засыпаю. Так что все правильно.

Пнд 20 Янв 2014 13:52:59
 Изображение Рахили заколыхалось, словно она собиралась разомкнуть
контакт, а затем вновь стало устойчивым. Она улыбнулась.
- Во всяком случае, я пока бросила учебу. Медицинский центр Фрихольма
предлагает мне постоянную должность, но им придется встать в очередь... Я
получила предложение из научно-исследовательского института Тау Кита,
которое трудно отклонить. Они мне предлагают... кажется, это у них
называется "исследовательский гонорар"... так вот, за четыре года в
Найтенгельзере и за все обучение в Рейхсе мы столько не заплатили. Я не
стала с ними связываться. Я все еще амбулаторная больная, но
трансплантации рибонуклеиновой кислоты не приносят мне ничего хорошего,
кроме депрессии и синяков, и само собой, что у меня всегда депрессия: ведь
утром я никак не могу вспомнить, откуда взялись синяки. Ха-ха.
Во всяком случае, я тут еще немного поживу с Таней, а затем, может
быть... я подумала, может быть, я на время приеду домой? Во втором месяце
мой день рождения... Мне снова будет двадцать два. Странно, да? Во всяком
случае, намного легче находиться среди знакомых, а с Таней я познакомилась
сразу же, когда приехала сюда. Мне тогда исполнилось двадцать два... Я
думаю, вы все поняли.
Да... Моя старая комната все еще моя, мама, или ты превратила ее в
игровой зал для ма-джонга, как всегда грозилась? Напишите мне или
позвоните. В следующий раз я раскошелюсь на двустороннюю связь, и мы
поговорим по-настоящему. Я просто... я подумала... - Рахиль помахала
рукой. - Ухожу. Счастливо, аллигаторы. Я люблю вас.


До дня рождения Рахили оставалась неделя, когда Сол полетел в
Буссард-Сити, чтобы встретить ее на единственном в этом мире пассажирском
нуль-Т-терминале. Он увидел ее первый - она стояла с вещами у цветочных
часов. Выглядела она молодо, но не намного моложе, чем при расставании на
Возрождении-Вектор. Нет, вдруг понял Сол, в ее позе появилась какая-то
неуверенность. Он тряхнул головой, отгоняя эту грустную мысль, окликнул
дочь, подбежал к ней и обнял.
Ее лицо было таким растерянным, что у него опустились руки.
- Что с тобой, милая? Что-нибудь не так?
Видно было, что ей трудно подыскать слова - раньше с ней такое
случалось крайне редко.
- Я... ты... я забыла, - запинаясь, пробормотала она. Знакомым
движением тряхнув головой, она заплакала и рассмеялась сквозь слезы. - Ты
как-то непривычно выглядишь, отец. Я помню, как мы прощались здесь. Это
было... ну прямо... вчера. А сейчас я увидела... твои волосы... - Она
поспешно прикрыла рот рукой.
Сол провел рукой по голове.
- Ах да, - сказал он, внезапно почувствовав, что тоже готов
одновременно смеяться и плакать. - Все это твоя учеба и путешествия.
Как-никак прошло больше одиннадцати лет. Я постарел. И полысел. - Он снова
ее обнял. - Добро пожаловать, моя маленькая.
Рахиль прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди.


Несколько месяцев было совсем неплохо. Рахиль чувствовала себя более
уверенно в знакомой обстановке, и Сара, радуясь, что дочь с ней рядом,
меньше думала о ее болезни.
Каждый день Рахиль просыпалась рано утром и просматривала свое личное
"ориентировочное шоу", которое, как было известно Солу, содержало
голограммы его и Сары, таких, какие они сейчас, то есть на дюжину лет
старше, чем Рахиль их помнила. Сол пытался представить, что она чувствует
при этом. Вот она просыпается в своей постели, твердо зная, что ей
двадцать два года, она дома, на каникулах и собирается вновь покинуть
Барнард, чтобы продолжить учебу, а кончается все это тем, что она видит
своих внезапно постаревших родителей, сотню мелких изменений в доме, в
городе, множество новшеств... Годы неумолимо проходят мимо нее.
Нет, он не мог представить себе это.


Первой их ошибкой было то, что они послушались Рахиль и пригласили ее
старых друзей отпраздновать ее двадцатидвухлетие - ту же самую компанию,
что отмечала эту дату в первый раз: неутомимая Ники, Дон Стюарт и его
приятель Говард, Кати Обег и Марта Тин, ее лучшая подруга Линна Маккайлер
- все только что окончившие колледж, сбросившие кокон детства, чтобы
начать новую, взрослую жизнь.
Рахиль видела их всех после своего возвращения. Но она уснула... и
забыла. А Солу и Саре как-то не пришло в голову, что Рахиль все забыла.
Ники было тридцать четыре года, она воспитывала двоих детей - все
такая же энергичная и неутомимая, но старушка в глазах Рахили. Дон и
Говард беседовали о своих инвестициях и спортивных достижениях своих
детей, которых вскоре ожидали на каникулы. Кати вела себя скованно: она
обменялась с Рахилью всего парой фраз, да и то с таким видом, будто
считала ее аферисткой, которая всем морочит голову. Марта открыто
завидовала ее молодости. Линна, которая за эти годы стала ревностной
поклонницей дзен-гностицизма, расплакалась и очень скоро ушла.
Когда все разошлись, Рахиль сидела за неубранным столом и пристально
разглядывала недоеденный именинный пирог. Она не плакала. Прежде чем подняться к себе наверх, она обняла мать и прошептала отцу: - Папа, пожалуйста, не слушайся меня больше, если мне захочется чего-нибудь в этом роде. Затем она поднялась наверх и легла спать.

Пнд 20 Янв 2014 13:53:26
Линк на понипак получил! Спасибо! Дома качну!


Пнд 20 Янв 2014 13:53:42
 Весной Солу снова приснился тот сон. Снова он заблудился в огромном
темном помещении, освещенном двумя красными шарами. Но на этот раз ему
было не до смеха, когда все тот же голос монотонно произнес:

"Сол! Возьми дочь твою, твою единственную, которую ты любишь, Рахиль;
и отправляйся в мир, называемый Гиперион, и там принеси ее во всесожжение
в месте, о котором Я скажу тебе".

Сол закричал в темноту: "Она уже принадлежит тебе, мерзавец! Что я
должен сделать, чтобы вернуть ее назад? Скажи! Скажи мне, будь ты
проклят!" Он проснулся весь в поту, со слезами на глазах и сердцем,
горящим от гнева. Из соседней комнаты до него доносилось дыхание дочери;
она мирно спала, и в это время ее пожирал огромный червь.


После этого Сол, словно одержимый, стал собирать информацию о
Гиперионе, Гробницах Времени и Шрайке. Исследователь с огромным опытом, он
был поражен скудостью надежных данных об этом поразительном феномене.
Разумеется, существовала Церковь Шрайка (на Барнарде ее святилищ не было,
но в Сети их насчитывалось достаточно), однако очень быстро он убедился,
что искать надежную информацию о Шрайке в священных книгах его церкви -
все равно что изучать географию Сарнатха [Сарнатх, или Олений парк -
место, где Будда произнес первую проповедь; находится недалеко от
Бенареса], посещая буддийские монастыри. Время упоминалось в догмате
Церкви Шрайка, но лишь в том смысле, что Шрайк считался "...Ангелом
Возмездия, пребывающим вне времени" и что подлинное время кончилось для
человечества с гибелью Старой Земли, а четыре столетия, прошедшие с тех
пор, есть не что иное, как "ложное время". Сол понял, что все эти трактаты
представляют собой обычную смесь лицемерной болтовни и ковыряния в
собственном пупке, характерную для большинства религий. Тем не менее он
собирался посетить одно из святилищ Шрайка, когда более серьезные пути
исследования окажутся исчерпанными.
Мелио Арундес тем временем снарядил на Гиперион еще одну экспедицию
(средства снова выделил Рейхсуниверситет). Ее целью было изучение
временных приливов и выявление фактора, вызвавшего у Рахили болезнь
Мерлина. Гиперион получил наконец статус протектората, и на этот раз
экспедиция везла с собой мультипередатчик - его предполагалось установить
в консульстве Гегемонии в Китсе. Однако в Сети пройдет еще три года,
прежде чем экспедиция прибудет на Гиперион. Первым побуждением Сола было
бросить все и лететь с Арундесом и его группой к месту событий. Но он
быстро справился со своим порывом. Историку и философу там делать нечего:
даже в лучшем случае его вклад в успех экспедиции будет невелик. Рахиль
кое-какие навыки и познания в археологии еще сохраняла, но они убывали с
каждым днем, а ее присутствие на месте происшествия вряд ли поможет
ученым. Для самой же Рахили это обернется ежедневным кошмаром пробуждения
в незнакомом мире, где от нее потребуется позабытая ею сноровка. Сара
этого ни за что не допустит.
Сол отложил книгу, над которой работал - анализ кьеркегоровской
теории этики как моральной диалектики применительно к правовому механизму
Гегемонии, - и сосредоточился на изучении нетрадиционных взглядов на
природу времени, на Гиперионе, а также на истории Авраама.
Однако месяцы, проведенные за обычными делами и сбором информации,
только усилили его жажду действия. Время от времени он отводил душу на
всевозможных медицинских светилах, которые потянулись к Вайнтраубам,
словно паломники к святыне.
- Как, черт возьми, это может быть! - обрушился он на чопорного
специалиста, на свою беду решившего проявить снисходительность к отцу
пациентки. Врач был настолько безволосым, что его лицо казалось
нарисованным на бильярдном шаре. - Она становится все меньше! - кричал
Сол, чуть не за ворот хватая пятившегося специалиста. - Внешне это не
очень заметно, но уменьшается костная масса. Понятно вам? Как это может
быть, что она опять становится ребенком? Как это, черт возьми, согласуется
с законами сохранения?
Тот шевелил губами, но не мог произнести ни слова. За него ответил
бородатый коллега:
- Господин Вайнтрауб, сэр, - вам следует понять, что ваша дочь в
настоящее время является носителем... э-э... ну, назовем это
локализованным участком обращенной энтропии.
Сол резко повернулся к нему.
- Вы хотите сказать, что она просто-напросто застряла в каком-то
пузыре обратного времени?
- Э-э... нет, - торопливо ответил ученый, потирая подбородок. -
Возможно, более удачная аналогия... биологически, по крайней мере...
скажем, метаболические процессы в ее организме пошли в обратном
направлении... м-м...
- Чепуха, - отрезал Сол. - Она же ест, а не срыгивает пищу. Ну, а
нервная деятельность? Поверните электрохимические импульсы в обратном
направлении, и что вы получите? Чепуху. Ее мозг _р_а_б_о_т_а_е_т_,
господа... Память, вот что исчезает. Почему это случилось? Почему?
К лысому коротышке наконец вернулся дар речи:
- Мы не знаем почему, господин Вайнтрауб. Математически, организм
вашей дочери напоминает уравнение, обращенное во времени... или, может
быть, объект, прошедший через быстро вращающуюся черную дыру. Мы не знаем, как это случилось, и почему физически невозможное вдруг стало возможным,господин Вайнтрауб. Мы просто слишком мало знаем. Сол пожал обоим руки. - Прекрасно. Это мне и нужно было узнать. Желаю вам доброго пути.

Пнд 20 Янв 2014 13:54:15
 Рахили исполнился двадцать один год. Вечером дня рождения, через час
после того, как все легли, она постучалась в спальню Сола.
- Папа?
- Что случилось, детка? - Сол накинул халат и открыл дверь. - Не
можешь уснуть?
- Я не спала двое суток, - прошептала она. - Я нарочно заставляла
себя не спать, чтобы просмотреть все записи, которые включила в файл "Хочу
знать".
Сол понимающе кивнул.
- Папа, давай спустимся вниз и чего-нибудь выпьем. Ладно? Мне надо с
тобой поговорить.
Сол взял с ночного столика очки и спустился вслед за Рахилью.
В первый и последний раз в жизни Сол напился допьяна вместе с
дочерью. Это не было вульгарной пьянкой. Сначала они просто сидели и
болтали, затем принялись рассказывать анекдоты и каламбурить и так
увлеклись, что вскоре уже не могли говорить от смеха. Рахиль попыталась
рассказать какую-то историю, но в самом смешном месте фыркнула и чуть не
захлебнулась виски. Им обоим казалось, что еще ни разу они так не
веселились.
- Я возьму еще бутылку, - сказал Сол, утирая слезы. - Декан Мур
подарил мне на прошлое рождество шотландское виски... по-моему.
Когда он вернулся, Рахиль сидела на диване и приглаживала волосы. Он
налил ей чуть-чуть, они выпили и немного помолчали.
- Папа?
- Да?
- Я просмотрела все. Видела себя, слышала себя, видела голографии
Линны и всех остальных... пожилых...
- Ну, наверное, все-таки не пожилых, - возразил Сол. - Линне будет
только тридцать пять через месяц...
- Нет, они старые, и ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Одним
словом, я прочла все медицинские заключения, видела фото, сделанные на
Гиперионе, и знаешь что?
- Что?
- Я ничему этому не верю, отец.
Сол поставил бокал и посмотрел на дочь. Ее лицо снова округлилось и
стало не таким взрослым. И даже более красивым.
- Я хочу сказать, что верю _э_т_о_м_у_, - продолжала она с нервным
смешком. - Вряд ли ты и мама могли так жестоко подшутить надо мной. И к
тому же ваш... возраст... всякие события и все вокруг. Я знаю, что все это
на самом деле, но я _н_е _в_е_р_ю_ этому. Ты понимаешь меня, отец?
- Да, - ответил Сол.
- Я проснулась сегодня утром и подумала: "Ничего себе, завтра экзамен
по палеонтологии, а я еще учебник не открывала". Мне очень хотелось
проучить Роджера Шермана... он считает себя таким умником.
Сол отпил виски.
- Роджер три года тому назад погиб в авиакатастрофе южней Буссарда, -
сказал он. Он ни за что бы об этом не заговорил, если бы не виски, но рано
или поздно он должен понять, существует ли Рахиль внутри Рахили.
- Я знаю, - отозвалась Рахиль и уткнулась подбородком в колени. - Я
ведь перебрала всех, кого знала. Грэм умер. Профессор Эйкхард больше не
читает лекций. Ники вышла замуж за какого-то... коммивояжера. За четыре
года многое произошло.
- Больше чем за одиннадцать лет, - поправил ее Сол. - Слетав на
Гиперион и обратно, ты отстала от нас, не покидавших планеты, на шесть
лет.
- Но это же нормально! - выкрикнула вдруг Рахиль. - Люди все время
путешествуют вне Сети. И приспосабливаются.
Сол кивнул.
- Но здесь все иначе, детка.
Рахиль невесело улыбнулась и допила свое виски.
- Ты очень сдержанно выразился. - Отставленный ею бокал громко
стукнул. - Послушай, вот что я решила. Я провела двое суток и даже больше,
изучая все, что она... что я... приготовила, чтобы дать мне возможность
узнать, что случилось раньше, что сейчас происходит, и... никакого толку.
Сол сидел не шевелясь, даже перестал дышать.
- Я хочу сказать, - продолжила Рахиль, - что становлюсь моложе с
каждым днем, теряю память о людях, с которыми даже еще не встречалась...
ну, а дальше что? Я так и буду становиться все меньше, и все моложе, и все
бестолковей, а потом в один прекрасный день просто исчезну? Папа, Господи,
- Рахиль еще крепче обхватила колени руками, - тебе не кажется, что это
даже смешно, только... странновато?
- Нет, - тихо ответил Сол.
- Ну, конечно, нет. - Глаза Рахили, всегда большие и темные,
увлажнились. - Представляю, какой это кошмар для мамы и для тебя. Каждый
день вы смотрите, как я спускаюсь вниз по лестнице... в смятении... Ведь я
просыпаюсь с воспоминаниями вчерашнего дня, слышу, как мой собственный
голос говорит мне, что вчерашний день был годы назад. Что у меня был роман
с каким-то парнем по имени Амелио...
- Мелио, - прошептал Сол.
- Какая разница? Это все не помогает, вот в чем дело, папа. К тому
времени, когда я начинаю наконец что-то усваивать, меня уже тянет в сон от
усталости. А потом... Ну, ты же знаешь, что происходит потом.
- Что... - начал Сол и замолчал. Потом кое-как выдавил из себя: - Что
ты хочешь, чтобы мы сделали, малыш?
Рахиль посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Это была та самая улыбка,
которой она одаряла его, начиная с пятинедельного возраста.
- Не говори мне об этом, отец, - сказала она твердо. - И не позволяй
мне говорить об этом самой себе. Это только причиняет боль. Все это было
не со мной... - Она замолкла и провела рукой по лбу. - Ты понимаешь, что я
имею в виду, папа? Та Рахиль, которая отправилась на другую планету, и
влюбилась, и попала в катастрофу... это была другая Рахиль! Я не хочу
переносить ее боль. - Она заплакала. - Ты понимаешь? Понимаешь, папа?
- Да, - ответил Сол. Он обнял ее и ощутил тепло ее тела, влагу ее
слез. - Да, понимаю.


В следующем году с Гипериона чуть ли не каждый день начали приходить
мультиграммы, но все они носили отрицательный характер. Природа и источник
антиэнтропийных полей не установлены. Активность временных приливов в
районе Сфинкса в обычных пределах. Эксперименты с лабораторными животными в приливных районах и вокруг них привели к внезапной гибели некоторых животных, но болезни Мерлина не обнаружили ни у одного. Каждое сообщение Мелио заканчивал словами: "Передайте Рахили, что я ее люблю!"

Пнд 20 Янв 2014 13:54:25



Пнд 20 Янв 2014 13:54:39
Пелевина давай, уёбок, я уже заждался.

Пнд 20 Янв 2014 13:54:55
 Деньги, полученные от Рейхсуниверситета, Сол и Сара использовали,
чтобы пройти частичную поульсенизацию в Буссард-Сити. Они были уже слишком
стары, чтобы эта процедура продлила их жизнь еще на один век, зато внешне
супруги сейчас выглядели скорее пятидесятилетними, чем семидесятилетними.
Они изучили старые семейные фотографии и пришли к выводу, что подобрать
костюмы, какие они носили полтора десятка лет назад, не составит особого
труда.
Шестнадцатилетняя Рахиль сбежала по лестнице со своим комлогом,
настроенным на радиостанцию колледжа.
- Мне сегодня рисовую кашу. Можно?
- Ты и так ее ешь каждое утро, - улыбнулась Сара.
- Да. - Рахиль тоже улыбнулась. - Я просто подумала, а вдруг ты ее не
сварила или уж не знаю что. Я слышала телефонный звонок. Это Ники?
- Нет, - ответил Сол.
- Черт, - вырвалось у Рахили, и она испуганно взглянула на родителей.
- Простите, она ведь обещала позвонить, как только станут известны
результаты. После консультации прошло уже три недели. Мне кажется, я
слышала что-то такое.
- Не беспокойся, детка, - сказал Сара. Она принесла кофейник и первым
делом налила кофе в чашку Рахили, потом себе. - Не беспокойся, милая.
Поверь мне, твои оценки будут достаточно хороши, чтобы поступить в любой
колледж, какой тебе понравится.
- Ма, - удрученно вздохнула Рахиль, - как ты не понимаешь? Мы живем в
мире, где все готовы друг друга съесть. - Она нахмурилась. - Ты не видела
мою мультиприставку по математике? У меня в комнате черт ногу сломит.
Ничего не могу найти.
Сол откашлялся.
- Сегодня никаких занятий, детка.
Рахиль с удивлением посмотрела на него:
- Нет занятий? Во вторник? За шесть недель до окончания школы? Что
случилось?
- Ты была больна, - твердо ответила Сара. - Один день ты вполне
можешь посидеть дома. Всего один.
Рахиль нахмурилась еще сильней.
- Больна? Я не чувствую себя больной. Просто все как-то странно. Как
будто что-то... не в порядке. Ну, например, почему вдруг переставили диван
в комнате информации? И где Чипе? Я звала его, звала, а он не пришел.
Сол дотронулся до ее руки.
- Ты очень долго болела, - сказал он. - Доктор говорит, что у тебя
могут быть провалы в памяти. Мы поговорим по дороге в колледж. Хорошо?
Лицо Рахили прояснилось.
- Пойти в колледж, а с уроков смотаться? Прекрасно. - По ее лицу
вдруг мелькнула тень испуга: - А если мы встретим Роджера Шермана? Он
ведает приемом новичков и такой въедливый, такой зануда!
- Мы не встретим Роджера, - успокоил ее Сол. - Ты готова?
- Почти. - Рахиль наклонилась к матери и крепко обняла ее. -
Счастливо, аллигатор.
- Пока, крокодил, - отозвалась Сара.
- О'кей, - весело улыбнулась Рахиль и встряхнула головой. - Я готова.


Постоянные поездки в Буссард-Сити заставили Сола купить магнитоплан.
Прохладным осенним днем он двинулся в путь по самому медленному маршруту,
проходившему намного ниже скоростных трасс. Он наслаждался пейзажем и
запахом скошенной травы. Мужчины и женщины, работавшие в полях, приветливо
махали ему вслед.
Со времен его детства Буссард значительно расширился, но синагога
по-прежнему располагалась на окраине одного из самых старых районов
города. Храм тоже был стар, и старина эта чувствовалась во всем. Даже
ермолка, которую Сол надел при входе, показалась ему изношенной за долгие
десятилетия чуть не до прозрачности. Раввин, однако, оказался молодым. Сол
понимал, что ему лет сорок, не меньше, - волосы, выглядывавшие из-под
ермолки, явно поредели - но для Сола он все равно был мальчишкой. Сол
облегченно вздохнул, когда раввин предложил ему продолжить беседу в парке,
расположенном на другой стороне улицы.
Они уселись на скамейку. Сол с удивлением обнаружил, что все еще
держит в руках ермолку, беспокойно теребя ее. В воздухе пахло сыростью -
ночью шел дождь - и сгоревшей листвой.
- Я не совсем понимаю, господин Вайнтрауб, - сказал раввин. - Что
все-таки вас тревожит: сон или то обстоятельство, что ваша дочь заболела
после того, как он начал вам сниться?
Сол поднял голову, подставляя лицо солнцу.
- Если быть точным, ни то и ни другое, - ответил он. - Я просто
чувствую, что эти два события как-то связаны между собой.
Раввин потрогал пальцем нижнюю губу.
- Сколько лет вашей дочери?
- Тринадцать, - чуть помедлив, ответил Сол.
- И эта болезнь... серьезная? Она угрожает ее жизни?
- Нет, жизни она не угрожает. Пока.
Раввин чинно сложил руки на своем объемистом животе.
- Вы не думаете... можно я буду звать вас Солом?
- Конечно.
- Сол, вы не думаете, что этот ваш сон... что он каким-то образом
стал причиной болезни вашей девочки?
- Нет, - ответил Сол и задумался, правдив ли его ответ. - Нет, робе,
я так не считаю.
- Зовите меня Морг.
- Хорошо, Март. Я пришел не потому, что считаю самого себя... или
свой сон причиной болезни Рахили. Но мне кажется, мое подсознание все
время пытается мне что-то подсказать.
Март откинулся на спинку скамейки.
- Может, вам стоит обратиться к неврологу или психологу? Я не совсем
понимаю, что...
- Дело в том, что меня интересует история Авраама, - прервал его Сол.
- Знаете, я изучал различные этические системы, но мне трудно понять
этику, которая начинается с приказа отцу заколоть родного сына.
- Нет, нет, нет! - вскричал раввин, по-детски грозя ему пальцем. -
Ведь, когда настало время. Господь остановил руку Авраама. Он не мог
допустить, чтобы во славу его приносились человеческие жертвы. Одной лишь
покорности воле господней, вот чего он...
- Да, - ответил Сол. - Только покорности. Но ведь сказано: "И простер
Авраам руку свою и взял нож, чтобы заколоть сына своего" [Бытие 22:10].
Бог, я думаю, заглянул к нему в душу и увидел, что Авраам готов заколоть
Исаака. Внешняя покорность без внутренней готовности совершить убийство
вряд ли умиротворила бы Бога Ветхого Завета. А что случилось бы, если бы
Авраам любил своего сына больше, чем Бога?
Март побарабанил пальцами по колену, затем положил руку Солу на
плечо:
- Сол, я понимаю, вас волнует болезнь вашей дочки. Но при чем тут
документ, написанный восемь тысяч лет назад? Расскажите мне о вашей
девочке. Ведь дети больше не умирают от болезней. Во всяком случае, в
Сети.
Сол с улыбкой встал и сделал шаг назад, освобождаясь от руки раввина:
- Я бы хотел поговорить с вами еще, Март. Очень хотел бы. Но мне надо возвращаться. У меня сегодня вечером занятия. - А в эту субботу вы придете в храм? - спросил раввин, протягивая на прощание руку. Сол сунул ему ермолку. - Возможно, приду на днях, Март. Обязательно.

Пнд 20 Янв 2014 13:56:08
 В один из вечеров той же осени Сол, выглянув из окна своего кабинета,
увидел темную фигуру, стоявшую под голым вязом. "Репортер", - с замиранием
сердца подумал Сол. Все десять лет он страшился того дня, когда секрет
раскроется, понимая, что на этом кончится их простая и спокойная жизнь в
Кроуфорде. Он вышел во двор.
- Мелио! - воскликнул он, разглядев лицо человека.
Археолог стоял, засунув руки в карманы длинного синего пальто. Десять
стандартных лет, прошедших со времени их последней встречи, Арундеса почти
не изменили - Сол догадался, что ему все еще не больше тридцати. Но
загорелое лицо молодого человека прорезали глубокие морщины.
- Сол, - он робко протянул ему руку.
Сол горячо пожал ее.
- Я и не знал, что вы вернулись. Заходите в дом!
- Нет, - археолог отступил назад. - Я здесь уже около часа. И так и
не набрался храбрости.
Сол хотел что-то сказать, но промолчал и понимающе кивнул. Руки
начали мерзнуть, и он сунул их в карманы. Над темным коньком крыши
проступали первые звезды.
- Рахиль еще не вернулась, - сказал он наконец. - Она пошла в
библиотеку. Она... она считает, что у нее скоро контрольная по истории.
У Мелио словно ком стал в горле, и он лишь молча кивнул.
- Сол, - сделав над собой усилие, заговорил он, - поверьте, мы
сделали все, что было в наших силах. Наша группа провела на Гиперионе без
малого три стандартных года. Мы бы и дальше оставались там, но университет
перестал нас финансировать. Там не было ровно ничего...
- Мы это знаем, - отозвался Сол. - Мы с женой вам очень благодарны за
мультиграммы.
- Я месяцами не вылезал из Сфинкса, - продолжал Мелио. - Судя по
показаниям приборов, он ничем не отличается от обыкновенной груды камней,
но временами мне казалось, что я чувствую... чувствую что-то... - Он опять
покачал головой. - Я подвел ее!
- Нет, - ответил Сол и сквозь шерстяное пальто стиснул плечо
собеседника. - Вы здесь ни при чем. Мы запрашивали сенаторов... Я
беседовал даже с руководством Научного Совета и никто не мог мне
объяснить, почему Гегемония не пожелала потратить больше времени и средств
на исследование Гипериона. Мне кажется, им давно уже следовало бы включить
этот мир в Сеть, хотя бы из-за его научной ценности. Неужели им наплевать
на загадку Гробниц?
- Я понимаю, что вы хотите сказать, Сол. Здесь подозрительно многое,
хотя бы то, как поспешно прикрыли финансирование нашей группы. Похоже,
Гегемония стремится держать Гиперион на определенной дистанции.
- Вы думаете... - начал было Сол, но тут из сгустившихся осенних
сумерек появилась Рахиль. Ее волосы были коротко подстрижены по
подростковой моде тридцатилетней давности, круглые щеки раскраснелись от
холода, руки она глубоко засунула в карманы красной куртки. Она находилась
сейчас на границе юности и детства и в своей одежде - джинсы, кроссовки и
толстая куртка - вполне могла сойти за мальчика.
Рахиль улыбнулась.
- Привет, папа.
Подойдя ближе, она застенчиво кивнула Мелио.
- Простите, я кажется, помешала вашей беседе.
Сол облегченно перевел дыхание.
- Нет, что ты, детка. Рахиль, это доктор Арундес из Рейхсуниверситета
на Фрихольме. Доктор Арундес, моя дочь Рахиль.
- Рада познакомиться, - Рахиль восхищенно присвистнула. - Рейхе,
подумать только! Я читала их каталоги. Мне бы так хотелось когда-нибудь
туда поехать!
Мелио сдержанно кивнул. Сол видел, как он напряжен.
- Вы... - начал Мелио, - я хотел спросить, что именно вы бы хотели
там изучать?
Сол испугался, что Рахиль заметит прозвучавшую в его голосе боль, но
она лишь пожала плечами и беззаботно рассмеялась.
- О, все подряд. Старик Эйкхард - он ведет у нас факультатив по
палеонтологии и археологии - говорит, что там замечательное отделение
классики и древностей.
- Это так, - с трудом ответил Мелио.
Рахиль застенчиво переводила взгляд с отца на незнакомца, как видно,
чувствуя их напряжение.
- Ой, я, наверно, помешала вам. Пойду домой и лягу. Мне кажется, я
подхватила этот странный вирус... что-то вроде менингита... мама говорит,
из-за него я какая-то глупая. Рада была познакомиться с вами, доктор
Арундес. Надеюсь, мы встретимся как-нибудь в Рейхсе.
- Я тоже надеюсь на это. - Мелио поглядел на нее так пристально, что
Солу показалось: он пытается запечатлеть в своей памяти каждую мелочь этой
встречи.
- Ну, ладно, пока... - сказала Рахиль, делая шаг назад. Ее кроссовки
громко скрипнули по асфальту. - Спокойной ночи. Увидимся утром, отец.
- Спокойной ночи, Рахиль.
В дверях она задержалась. В свете газовых ламп она выглядела намного
моложе своих тринадцати. - Счастливо, аллигаторы.
- Пока, крокодил, - отозвался Сол и вдруг услышал, что Мелио тоже
прошептал вместе с ним слова прощания.
Они молча смотрели на закрывшуюся дверь, почти физически ощущая, как
ночь опускается на маленький город. Проехал мальчик на велосипеде, под
колесами шуршали листья, а спицы поблескивали каждый раз, когда он
оказывался под старинными фонарями.
- Зайдите к нам, - предложил Сол. - Сара будет очень рада. А Рахиль
уже спит.
- Не сейчас, - ответил Мелио. Его лицо скрывала тень, руки утонули в
карманах. - Мне нужно... я сделал ошибку, Сол. - Он отступил на шаг, потом
оглянулся: - Я позвоню вам с Фрихольма. Мы снарядим другую экспедицию и
полетим туда вместе.
Сол кивнул. Три года на дорогу, подумал он. Если они уедут сегодня
ночью, к их возвращению Рахили будет меньше десяти.
- Согласен, - сказал он.
Мелио помедлил, поднял в знак прощания руку и пошел по краю тротуара,
разбрасывая громко шуршащие сухие листья.
Сол никогда больше с ним не встречался.



Пнд 20 Янв 2014 13:56:27
смысл согать если можна просто дать мне норм авку чтоб все понили что я пониеб фурфаг и я сьебу себе вкантакт)))


Пнд 20 Янв 2014 13:56:35



Пнд 20 Янв 2014 13:56:38
 Самой большой епархией Церкви Шрайка в Сети был Лузус, и Сол
отправился туда по нуль-Т за несколько недель до дня рождения Рахили,
которой исполнялось десять лет. Само святилище было не намного больше
какого-нибудь собора Старой Земли, но казалось гигантским - из-за
устремленных вверх, как бы летящих аркбутанов, причудливого свода и
ажурных контрфорсов с витражами. Сол пребывал в подавленном настроении, и
безжалостная гравитация Лузуса не способствовала его улучшению. Хотя
встреча с епископом была назначена заранее. Солу пришлось прождать почти
пять часов, прежде чем его допустили во внутреннее помещение святилища.
Большую часть времени он провел, разглядывая медленно вращавшиеся
двадцатиметровые стальные скульптуры, возможно, изображавшие легендарного
Шрайка... а быть может, являвшие собой просто абстрактный памятник всем
видам когда-либо существовавшего холодного оружия. Потом его внимание
привлекли два красных шара, плававших внутри чего-то жутковатого,
отдаленно напоминающего череп.
- Господин Вайнтрауб?
- Ваше превосходительство, - отозвался в знак приветствия Сол.
Дьяконы, экзорцисты, причетники и служки, которые окружали его все
долгие часы томительного ожидания, распростерлись на темных плитах, как
только вошел епископ. Сол церемонно поклонился.
- Входите же, входите, господин Вайнтрауб. - Священнослужитель
широким жестом указал на дверь, ведущую в алтарь.
Сол очутился в темном, гулком помещении, весьма похожем на то место,
в которое он попадал в своих повторявшихся снах, и уселся на предложенный
ему стул. Пока епископ шел к напоминавшему небольшой трон креслу, стоящему
возле совершенно современного, хотя и украшенного сложной резьбой
письменного стола, Сол успел заметить характерные для уроженцев Лузуса
полноту и грубоватые черты лица, странным образом сочетавшиеся с
внушительной грацией. Его отороченная мехом горностая мантия поражала
своим цветом. Ярко-алая, переливающаяся, она напоминала, скорее, свежую
кровь, чем шелк или бархат. На каждом пальце у него было широкое кольцо с
красным или черным камнем, и это чередование красного и черного вселило в
душу Сола неясную тревогу.
- Ваше превосходительство, - начал Сол, - я заранее приношу извинения
за нарушения церковного протокола, которые я уже допустил... или могу
допустить в дальнейшем. О Церкви Шрайка я знаю очень мало, но то, что мне
известно, привело меня сюда. Благоволите извинить меня, если я неумышленно
проявлю свое невежество, спутав какие-либо титулы или термины...
Епископ взмахом руки остановил Сола. В полутьме тускло сверкнули
красные и черные камни.
- Титулы не столь уж важны, господин Вайнтрауб. Обращение "Ваше
превосходительство" по отношению к нашей особе для неверующих вполне
допустимо. Мы должны вам сообщить, однако, что официальное название нашей
скромной конфессии - "Церковь Последнего Искупления", а Того, которого мир
столь неуважительно именует... Шрайком, мы называем, если вообще упоминаем
о Нем, "Повелителем Боли", но чаще - Аватарой. А теперь, будьте любезны,
изложите тот важный вопрос, с которым, как нам сообщили, вы пришли сюда.
Сол слегка поклонился.
- Ваше превосходительство, я учитель...
- Извините, что перебиваем вас, господин Вайнтрауб, но вы не просто
учитель. Вы ученый. Мы хорошо знакомы с вашими трудами в области моральной
герменевтики. Ваши рассуждения не лишены изъянов, но довольно смелы и
вызывают желание их оспорить. Мы постоянно используем их в наших курсах по
догматической апологетике. Продолжайте, будьте добры.
Сол удивленно моргнул. Его труды были почти неизвестны за пределами
узких академических кругов, и слова епископа повергли его в полную
растерянность. Собираясь с мыслями, Сол решил, что епископ, должно быть,
заранее узнал, с кем имеет дело, и что у него отличные помощники.
- Ваше превосходительство, моя научная работа не имеет никакого
отношения к моему визиту. Я обратился к вам с просьбой о встрече, так как
мой ребенок... моя дочь... заболела. Причиной болезни явились,
по-видимому, исследования, которые она вела в месте, представляющем
определенный интерес для вашей Церкви. Я говорю о так называемых Гробницах
Времени на планете Гиперион.
Епископ медленно кивнул. Знает ли он что-нибудь о Рахили, подумал
Сол.
- Вам известно, господин Вайнтрауб, что упомянутое вами место... то,
что мы называем Ковчегами Завета... решением Комитета местного
самоуправления Гипериона закрыто для посещений так называемыми
исследователями?
- Да, ваше превосходительство. Я слышал об этом. Насколько я понимаю,
ваша Церковь сыграла немалую роль в принятии этого закона.
Епископ никак на это не отреагировал. Где-то в пахнущей ладаном
темноте негромко пробили часы.
- Во всяком случае, ваше превосходительство, я надеюсь, что некоторые
аспекты доктрины вашей Церкви помогут пролить свет на причину заболевания
моей дочери.
Епископ наклонился, словно стараясь получше разглядеть посетителя, и
освещавший его одинокий луч света падал теперь ему на лоб, оставляя глаза
в тени.
- Вы желали бы получить наставление в таинствах нашей Церкви,
господин Вайнтрауб?
Сол погладил бороду.
- Нет, ваше превосходительство, если это не поспособствует каким-либо
образом выздоровлению моей дочери.
- А не желает ли ваша дочь присоединиться к Церкви Последнего
Искупления? Сол заколебался. - Ваше превосходительство, прежде всего она желает быть здоровой. Если посвящение излечит ее или хоть отчасти поможет ей, об этом стоит серьезно подумать.

Пнд 20 Янв 2014 13:57:15
 Епископ откинулся в кресле, и Сол услышал мягкий шелест его мантии,
казалось, красный цвет стекает с нее в темноту.
- Вы говорите о физическом благополучии, господин Вайнтрауб. А наша
Церковь - высший судия спасения духовного. Вы отдаете себе отчет, что
первое есть неизбежное следствие второго?
- Мне известно это старинное и весьма распространенное мнение, -
ответил Сол. - Мы с женой хотим, чтобы наша дочь была здорова и физически,
и духовно.
Епископ подпер свою массивную голову кулаком.
- В чем проявляется болезнь вашей дочери, господин Вайнтрауб?
- Это... заболевание, связанное с временем, ваше превосходительство.
Епископ вскинулся и напряженно подался вперед.
- В каком именно из святых мест вашу дочь постигла болезнь, господин
Вайнтрауб?
- В сооружении, называемом Сфинксом, ваше превосходительство.
Епископ вскочил так стремительно, что смахнул на пол бумаги, лежавшие
у него на столе. Даже без мантии этот человек был вдвое крупнее и
массивнее Сола. В трепещущем же красной мантии, облекавшей всю его высокую
фигуру, служитель Шрайка возвышался над ним, подобно багровому воплощению
смерти.
- Вы можете идти! - прогремел гигант. - Из всех людей вашей дочери
выпало наивысшее благословение и тягчайшее из проклятий. И ни вы, ни
Церковь... никто из ныне живущих ничего не сможет для нее сделать.
Сол не шелохнулся.
- Ваше превосходительство, если есть хоть какая-нибудь возможность...
- НЕТ! - вскричал епископ, и лицо его стало таким же красным, как
мантия. Он стукнул по столу. В дверях тотчас появились причетники и
экзорцисты, казавшиеся в черных с красным рясах зловещими отражениями
епископа. Облаченные в черное, служки сливались с полумраком.
- Аудиенция закончена. - Голос епископа звучал с непререкаемой
категоричностью. - Ваша дочь была избрана Аватарой для искупления, и то же
самое ждет всех грешников и неверующих. Это случится очень скоро.
- Ваше превосходительство, если мне будет позволено занять еще пять
минут вашего времени...
Епископ щелкнул пальцами, и экзорцисты стали теснить Сола к дверям.
Все они были лузианами, и каждый из них мог легко справиться с пятью
щуплыми учеными, вроде Сола.
- Ваше превосходительство... - закричал Сол, вырвавшись из рук
первого экзорциста. Тут же ему на помощь подоспели еще трое, за ними
маячили мускулистые причетники. Епископ отвернулся и, казалось,
вглядывался в темноту.
Святилище огласилось звуками борьбы - тяжелым дыханием, шарканьем
подошв и внезапным вскриком экзорциста, которому Сол угодил ногой в такое
место, о котором служителю церкви упоминать не полагалось. Это, однако, не
повлияло на исход схватки. Сол был выброшен на улицу. Последний из
удалявшихся служек, прежде чем уйти, швырнул Солу его помятую шляпу.
Сол провел на Лузусе еще десять дней, но единственным результатом его
хождений по инстанциям была боль во всем теле от повышенной гравитации.
Епархиальные чиновники не отвечали на его звонки. Суды не могли предложить
ему ни малейшей зацепки. Экзорцисты словно вырастали из-под земли у дверей
святилищ.
Сол отправился на Новую Землю и на Возрождение-Вектор, на Фудзи и на
ТКЦ, на Денеб-3 и на Денеб-4, но святилища Шрайка были закрыты для него
всюду.
Измученный и усталый, истратив все свои деньги, Сол вернулся на
Барнард, забрал ТМП со стоянки и прибыл домой за час до ужина в честь дня
рождения Рахили.
- Папа, что ты мне привез? - возбужденно допытывалась десятилетняя
девчушка. Утром Сара снова сказала ей, что Сол уехал по делам.
Сол вынул пакет. Это была полная серия сказок про Анни из Грин-Гэблз.
Совсем не то, с чем ему хотелось бы вернуться.
- Папа, я разверну?
- Позже, маленькая. Мы развернем все сразу.
- Ой, папочка, пожалуйста. Ну, только один. До того, как придут Ники
и другие дети.
Сол поймал взгляд Сары. Она отрицательно покачала головой. Рахиль
только на днях вспомнила, что на ужин надо пригласить Ники, Линну и других
ее подружек. Сара еще не успела изобрести отговорку.
- Ладно, Рахиль, - сказал он. - Но только этот.
Пока Рахиль разворачивала пакетик, Сол увидел в гостиной огромный
сверток, перевязанный красной лентой. Новый велосипед, конечно. Как только
ей исполнилось девять, Рахиль сразу же стала выпрашивать себе новый
велосипед. Сол с тоской подумал, будет ли она радоваться сюрпризу завтра,
увидев столь давно желаемый подарок за день до праздника. Или им придется
выбросить его ночью, пока она не проснулась.
Сол рухнул на диван. Красная лента напомнила ему мантию епископа.


Расставание с прошлым всегда причиняло Саре боль. Каждый раз, когда
она стирала, складывала и убирала комплекты детской одежды Рахили, из
которых та вырастала, она потихоньку плакала, но Сол каким-то образом об
этом узнавал. Как величайшее сокровище она хранила в своей душе каждый
период детства Рахили, наслаждаясь повседневной нормальностью бытия;
нормальностью, в которой она видела лучший подарок судьбы. Сара всегда
считала, что суть человеческой жизни заключена не в так называемых
памятных днях, вроде свадеб и триумфов, которые застревают в памяти как
даты, обведенные красным на старых календарях, а, скорей, в монотонном
потоке повседневных событий: выходные, когда каждый член семьи занят своими собственными делами, случайные встречи, пустяковые разговоры, которые сразу же забываются... но сумма этих часов представляет из себя нечто очень важное и вечное.

Пнд 20 Янв 2014 13:57:21



Пнд 20 Янв 2014 13:57:47
 Сол нашел жену на чердаке, где она тихо плакала, разбирая ящики и
коробки. Это были ноте легкие слезы, что она проливала, расставаясь с
вещами, из которых выросла дочь. Сейчас она сердилась.
- Что ты делаешь, мать?
- Ищу Рахили одежду. Все слишком велико. То, что подходит
восьмилетнему ребенку, не подходит семилетнему. У меня здесь где-то должны
быть ее детские вещи.
- Брось ты это, - сказал Сол. - Купим что-нибудь новое.
Сара покачала головой.
- А она будет каждый день удивляться, куда подевались ее любимые
платья? Нет уж. Кое-что я сохранила. Они где-то здесь, я их найду.
- Ну хорошо, найдешь попозже!
- Нет у нас никакого попозже! - крикнула Сара, а затем отвернулась от
него и, закрыв лицо руками, прошептала: - Не сердись.
Он обнял ее. Несмотря на поульсенизацию, ее руки были гораздо тоньше,
чем в молодости. Суставы и сухожилия проступали под загрубевшей кожей. Сол
крепко прижал ее к себе.
- Не сердись, - повторила она, всхлипывая уже открыто. - Извини меня.
Но это так несправедливо.
- Да, несправедливо, - согласился Сол. Лучи солнца, проникавшие
сквозь запыленные окна чердака, делали его печальным и похожим на церковь.
Солу всегда нравился запах чердака - теплый и чуть затхлый запах
помещения, где редко бывают люди, таящего в себе неизведанные сокровища.
Сегодня все это погибло.
Он присел на корточки у ящика.
- Ну, что ж, дорогая, - сказал он, - поищем вместе.


А Рахиль оставалась такой же жизнерадостной и счастливой, и только
различные несуразности, с которыми она сталкивалась, просыпаясь по утрам,
слегка ее смущали. По мере того как она становилась младше, ей стало легче
объяснять причину перемен, которые произошли за сутки: исчез росший перед
домом старый вяз, на углу, где прежде в особнячке колониального стиля
проживал господин Несбит, появился новый многоквартирный дом, куда-то
подевались ее друзья... Сол воочию убедился в гибкости детского сознания.
Ему представлялось, что Рахиль летит на гребне волны времени, не замечая
мрачных морских глубин и сохраняя равновесие лишь благодаря скудному
запасу воспоминаний и веселой беспечности, с которой она проживала те
двенадцать - пятнадцать часов, что были отпущены ей ежедневно.
Ни Сол, ни Сара не хотели изолировать свою дочь от общества других
детей, но налаживать с ними контакты было нелегко. Рахиль с удовольствием
играла с "новой девочкой" или с "новым мальчиком", появившимся по
соседству (с детьми других преподавателей, с внуками друзей; одно время -
с дочкой Ники), но большинству детей было трудно привыкнуть к тому, что
она каждый день знакомится с ними заново и не помнит ничего из их
прошлого; лишь немногие были столь чутки, чтобы участвовать в этих шарадах
ради странной подружки.
История необычного заболевания Рахили, конечно, не была секретом в
Кроуфорде. Новость разошлась по всему колледжу в первый же год после ее
возвращения, а вскоре об этом узнал и весь город. Кроуфорд откликнулся на
несчастье Вайнтраубов точно так же, как с незапамятных времен откликались
на беды ближних все небольшие города: у некоторых языки работали без
остановки, иные не могли отказать себе в удовольствии выразить голосом или
взглядом свое сочувствие по поводу того, что беда случилась, к счастью, не
у них, но большинство простерли крылья над семьей Вайнтраубов, подобно
птице, защищающей своих птенцов.
Тем не менее никто не вмешивался в их жизнь, и даже когда Солу
пришлось отказаться от нескольких классов, а затем и вовсе уйти в
отставку, чтобы освободить как можно больше времени для поисков врача,
который смог бы вылечить Рахиль, никто из жителей городка даже взглядом не
намекнул, что понимает, в чем туг дело.
Но это не могло продолжаться вечно, и наступил один весенний день,
когда Сол вышел на крыльцо и увидел, как его семилетняя дочь, вся в
слезах, идет из парка, а вокруг нее толпятся визуалисты, вспыхивают
камеры-импланты и со всех сторон тянутся комлоги - он увидел все эго и
понял, что спокойный отрезок их жизни закончился навсегда. Сол соскочил с
крыльца и бросился к Рахили.
- Господин Вайнтрауб, это правда, что ваша дочь заражена болезнью
обратного времени? Что будет с ней через семь лет? Неужели она просто
исчезнет?
- Господин Вайнтрауб! Господин Вайнтрауб! Рахиль говорит, что Рейбен
Доуэл - Секретарь Сената и что сейчас 2711 год. Означает ли это, что
тридцать четыре года полностью выпали из ее жизни, или это галлюцинация,
порожденная болезнью Мерлина?
- Рахиль! Ты помнишь себя взрослой женщиной? Что ты ощущаешь, снова
став ребенком?
- Господин Вайнтрауб! Господин Вайнтрауб! Будьте добры, всего один
снимок. Идея такая: вы берете фото, на котором изображены с Рахилью, когда
она была старше, и теперешняя Рахиль смотрит на ту.
- Господин Вайнтрауб! Правда ли, что эта болезнь - проклятие Гробниц
Времени? Рахиль видела это чудовище Шрайка?
- Эй, Вайнтрауб! Сопли! Сол! Что ты и твоя женщина будете делать,
когда ваш ребенок умрет?
Путь к парадной преграждал один особо настырный визуалист. Он
наклонился и вытянул шею, из его глаз выдвинулись стереообъективы, чтобы
снять Рахиль крупным планом. Сол схватил его за длинные волосы, прямо-таки
специально для этого связанные в пучок, и отшвырнул в сторону.
Вся эта стая бушевала возле дома Вайнтраубов почти два месяца. Теперь
Сол по-настоящему оценил известные всем с детства плюсы и минусы небольших
городков: они невыносимо скучны, иногда там суют нос в чужие дела, зато
никто не исповедует мерзкого правила "общественность имеет право знать
все".
В Системе это правило признавали. Не желая, чтобы его семья жила в
вечном окружении репортеров, Сол перешел в наступление. Он стал сам
организовывать интервью с наиболее популярными программами кабельной нуль-Т-сети, принимал участие в дискуссиях Альтинга, лично посетил заседание медицинского конклава на Конкурсе. За десять стандартных месяцев он попросил помощи для Рахили у восьмидесяти планет.

Пнд 20 Янв 2014 13:58:25
 Предложения хлынули потоком из десятков тысяч источников, но этими
источниками в основном были экстрасенсы, целители, всевозможные
изобретатели, а также маленькие лаборатории и исследователи-одиночки,
которые предлагали свои услуги в обмен на рекламу. Служители культа Шрайка
и иные религиозные фанатики утверждали, что Рахиль наказана по заслугам.
Поступали запросы от различных рекламных агентств, желающих использовать
Рахиль в своих кампаниях, предложения от агентов, набивавшихся в
посредники, письма с выражениями сочувствия от простых людей (нередко в
них были вложены кредитные чипы), полные скептицизма отклики ученых,
предложения от голопродюсеров и книжных издательств, жаждущих получить
исключительные права на создание книг и фильмов о жизни Рахили, а также
уйма предложений о покупке недвижимости.
Рейхсуниверситет нанял команду экспертов для отбора предложений, в
которых могло оказаться рациональное зерно. Большая часть оказалась сущей
ерундой. Несколько гипотез были серьезно изучены. Но, в конце концов
выяснилось, что все мало-мальски серьезные способы обследования и лечения
уже опробованы Рейхсом.
И лишь одна мультиграмма привлекла внимание Сола. Ее прислал
председатель кибуца Кфар-Шалом на Хевроне. Она гласила:
ЕСЛИ СТАНЕТ НЕВМОГОТУ, ПРИЕЗЖАЙТЕ.


Невмоготу стало очень скоро. После первых месяцев шумной гласности
осаду, казалось, сняли, но, как выяснилось, то была лишь прелюдия ко
второму акту. Сол превратился в постоянного героя бульварных
факс-газетенок, окрестивших его "Вечным жидом", отчаявшимся отцом,
блуждающим повсюду в надежде вылечить свое дитя от экзотической болезни -
настоящая издевка, зная стойкую нелюбовь Сола к путешествиям. Сара
неизменно именовалась "отчаявшейся матерью". Рахиль была обычно
"обреченным ребенком", а один вдохновенный писака назвал ее "Невинной
Жертвой Проклятия Гробниц Времени". Нельзя было выйти из дома, чтобы не
наткнуться на репортера или голографиста, прячущегося за деревом.
Мало-помалу Кроуфорд обнаружил, что на несчастье семьи Вайнтраубов
можно делать деньги. Сначала город вел себя сдержанно, но когда
предприниматели из Буссард-Сити раскинули по всему Кроуфорду киоски по
продаже сувениров, теннисок, инфочипов и наводнили его туристами, которых
с каждым днем становилось все больше, местные бизнесмены сначала
возмутились, затем заколебались, а потом пришли к единодушному мнению, что
уж если дело ставится на коммерческую основу, то прибыль не должна
доставаться чужакам.
После четырехсот тридцати восьми лет сравнительного уединения
Кроуфорд обзавелся собственным нуль-Т-терминалом. Приехавшим больше не
надо было тратить двадцать минут на полет из Буссард-Сити. Их толпы росли.


В день отъезда шел сильный дождь, и улицы были пусты. Рахиль не
плакала, только смотрела на всех широко раскрытыми глазами. Через десять
дней ей исполнялось шесть лет.
- Папа, почему мы должны переезжать? - еле слышно спросила она.
- Так уж получилось, моя милая.
- Но почему?
- Да потому, что нужно, моя маленькая. Тебе понравится на Хевроне.
Там много парков.
- Но почему вы раньше мне не говорили, что мы переезжаем?
- Говорили, моя родная. Ты просто забыла.
- А что же будет с Грэмом и со всеми Грэмами, и с дядей Ричардом, и с
тетей Тетой, и с дядей Саулом, и вообще со всеми?
- Они будут приезжать к нам в гости.
- А Ники, Линна и все мои друзья?
Сол отвернулся и молча понес в магнитоплан последнюю коробку с
вещами. Дом был продан и пуст; часть мебели тоже продали, а остальную
отправили на Хеврон. Последнюю неделю люди шли сюда сплошным потоком -
родственники, старые друзья, сослуживцы из колледжа и даже кое-кто из
медицинской бригады Рейхса, работавшей с Рахилью в течение восемнадцати
лет. Сейчас улица была пуста. Струи дождя обрушивались на прозрачный купол
ТМП и причудливыми ручейками стекали вниз. Забравшись внутрь, все трое на
мгновение застыли, глядя на покинутый дом. В кабине пахло влажной шерстью
и мокрыми волосами.
Рахиль прижала к груди плюшевого мишку, которого Сара разыскала на
чердаке полгода назад, и очень серьезно произнесла:
- Это нечестно.
- Да, это нечестно, - согласился Сол.


Хеврон - мир пустынь. Четыре века терраформирования сделали атмосферу
пригодной для дыхания и превратили несколько миллионов акров песка в
пахотную землю. Существа, которые обитали там раньше, были небольшими,
выносливыми и необычайно осторожными; точно такими же были существа,
завезенные сюда со Старой Земли, в том числе и люди.
- О-ох, - простонал Сол, въезжая в пропеченную солнцем деревушку Дан,
за которой начиналась территория пропеченного солнцем кибуца Кфар-Шалом. -
Какие же мы, евреи, мазохисты. Когда началась Хиджра, наше племя могло
выбрать любой из двадцати тысяч исследованных миров, а эти зануды
отправились сюда.
Но первых колонистов (как, впрочем, и Сола с его семьей) привел сюда
отнюдь не мазохизм. Большая часть Хеврона представляла собой пустыню, но
плодородные его районы были плодородны почти беспредельно. Синайский
университет почитался во всей Сети, а его Медицинский центр притягивал
богатых пациентов и вытягивал из их карманов деньги, шедшие на развитие
кооператива. На Хевроне был всего один терминекс в Новом Иерусалиме:
строить порталы в других местах не разрешалось. Не пожелавший войти в
Гегемонию на правах протектората, Хеврон установил высокую плату за
пользование нуль-терминалом и не разрешал туристам покидать пределы Нового
Иерусалима. Для еврея, ищущего уединения, это было, пожалуй, самое
подходящее место на всех трехстах планетах, заселенных человеком.
Кибуц считался кооперативом скорее по традиции, чем по сути.
Вайнтраубов поселили в отдельном доме - скромном жилище из саманного
кирпича со скругленными углами и голым деревянным полом, из окон которого
открывался прекрасный вид на бескрайние просторы пустыни за апельсиновыми
и оливковыми рощами, - дом стоял на самой вершине холма. Казалось, здешнее солнце высушило все, думал Сол, даже огорчения и страшные сны, а его свет словно жил собственной жизнью. По вечерам почти час после заката дом Вайнтраубов светился розовым.

Пнд 20 Янв 2014 13:59:01

Каждое утро Сол садился у постели дочери и ждал, когда она проснется.
Ему была мучительна ее растерянность при пробуждении, и он старался, чтобы
первое, что она увидит, было его лицо. Он обнимал ее, а она забрасывала
его вопросами.
- Папа, мы где?
- Мы в чудесном месте, детка. Я расскажу тебе все за завтраком.
- А как мы здесь оказались?
- Мы совершили далекое путешествие: сначала по нуль-Т, потом на ТМП,
а потом еще немножко шли пешком, - привычно отвечал он. - Вообще-то, это
не так уж далеко... но и не близко, так что можешь считать это
приключением.
- Папочка, но моя постелька тут, и игрушки... Почему же я не помню,
как мы сюда попали?
И Сол, ласково держа ее за плечи и заглядывая в ее карие глаза,
отвечал:
- Ты болела, Рахиль. Помнишь, в книжке "Заблудившаяся лягушка" Теренс
больно ушиб голову и несколько дней не мог вспомнить, где живет? Вот и с
тобой случилась такая история.
- А сейчас мне лучше?
- Да, - отвечал Сол. - Сейчас тебе гораздо лучше.
Тут дом наполнялся аппетитными запахами, и они шли завтракать на
террасу, где их уже ждала Сара.


Друзей у Рахили было теперь больше, чем когда-либо. В местной школе
ей всегда были рады: знакомясь с ней заново каждый день, никто и виду не
подавал. После занятий дети подолгу играли в саду и носились среди холмов.
Абнер, Роберт и Эфраим, старейшины Совета, уговорили Сола продолжить
работу на книгой. Хеврон гордился тем, что приютил и предоставил
гражданство множеству ученых, художников, музыкантов, философов, писателей
и композиторов. Дом, подчеркивали они, подарен ему государством. Его
пенсия, весьма умеренная по стандартам Сети, была более чем достаточной
для их скромных потребностей в Кфар-Шаломе. Однако Сол, к собственному
удивлению, обнаружил, что ему нравится физический труд. Что бы он ни делал
- работал ли в саду, расчищал ли поля от камней или чинил окружавшую город
стену, - он ощущал, как на его душу и разум снисходит покой, которого он
не знал уже много лет. Он обнаружил, что может полемизировать с
Кьеркегором, ожидая, пока высохнет строительный раствор, и открывал новые
глубины в мыслях Канта и Вандюра, обирая червивые яблоки. В возрасте
семидесяти трех стандартных лет Сол приобрел наконец первые мозоли.
По вечерам он играл с Рахилью, а когда она засыпала, шел вместе с
Сарой прогуляться у подножья холмов, оставив Рахиль на попечение Джуди или
еще кого-нибудь из девочек, живших по соседству. Однажды Сол и Сара даже
съездили в Новый Иерусалим. В первый раз с тех пор, как семнадцать
стандартных лет назад Рахиль вернулась к ним, они оказались вдвоем.
Но не все было такой уж идиллией. Слишком часто Сол, проснувшись
посреди ночи, бежал босиком в детскую и заставал там жену, тихо сидевшую
возле спящей Рахили. И едва ли не каждый день, когда они в розоватых
вечерних сумерках купали Рахиль в старенькой керамической ванне или
укладывали ее спать, девочка повторяла одну и ту же фразу: "Мне очень
нравится здесь, папа, только можно мы завтра поедем домой?" Сол согласно
кивал головой, рассказывал ей сказку, пел колыбельную песенку, а потом,
уверенный, что дочка уже спит, целовал ее, на цыпочках крался к дверям и
внезапно слышал из-под одеяла ее сонное: "Счастливо, аллигатор" и поспешно
отвечал: "Пока, крокодил". После этого он долго не мог заснуть и,
прислушиваясь к дыханию спавшей (или притворявшейся спящей) жены, следил
за тем, как бледные полосы света от одной или обеих маленьких хевронских
лун ползут по шершавым стенам, и разговаривал с Богом.


Сол разговаривал с Богом несколько месяцев, прежде чем понял, что он,
в сущности, делает. Ему стало смешно. Эти ночные беседы ни в коей мере не
были молитвами, скорее, они представляли собой сердитые монологи, которые,
по мере того как обличительные нотки звучали в них все громче, перерастали
в яростные споры с самим собой. Но не только с собой. Однажды Сол осознал,
что темы этих ожесточенных дебатов столь глубоки, вопросы, подлежащие
разрешению, столь серьезны, затронутые спором сферы столь обширны, что
единственное существо, на которое он мог обрушиться с обвинениями в
подобных прегрешениях, никто иной, как сам Господь Бог. Поскольку
представление о Боге как о существе, способном не спать по ночам,
беспокоясь о людях и вмешиваясь в жизнь отдельных индивидуумов, всегда
являлось для Сола абсолютно абсурдным, он, уяснив наконец суть этих
диалогов, усомнился в своем рассудке.
Но диалоги продолжались. Сол хотел понять, как может родиться
какая-либо этическая система (и более того, целая религия, причем религия
удивительно стойкая, сумевшая пережить все удары судьбы) из приказа Бога
человеку убить собственного сына. То, что повеление было отменено в
последний миг, не играло в глазах Сола ни малейшей роли. Не играло роли
также и то, что повеление было дано лишь с целью проверить готовность
Авраама к послушанию. Именно мысль о том, что пресловутое послушание
позволило Аврааму стать родоначальником всех колен Израилевых, и приводила
Сола в ярость.
Посвятив пятьдесят пять лет жизни изучению этических систем, Сол
Вайнтрауб пришел к непоколебимому убеждению: всякая преданность божеству,
либо концепции, либо общему принципу, которая ставит повиновение кому-то
или чему-то превыше справедливого обращения с невинным человеческим
существом, есть зло.

"Ну, хорошо, дай мне определение слова "невинный"?" - услышал Сол
насмешливый и слегка раздраженный голос, с которым он привык ассоциировать
свои ночные споры.
"Ребенок невинен, - подумал Сол. - Невинным был Исаак. Невинна
Рахиль".
"Невинна только потому, что ребенок?"
"Да".
"И ты уверен, что не существует ситуации, когда кровь невинного
должна быть пролита во имя великого дела?"
"Нет, - подумал Сол, - не существует".
"Но невинные, я полагаю, это не только дети?"
Сол помедлил, чувствуя ловушку и пытаясь определить, куда клонит его
подсознательный собеседник. Ему это не удалось.
"Да, - подумал он, - невинные - это не только дети".
"Значит, и взрослые? Такие, как Рахиль? Как твоя дочь, когда ей было
двадцать четыре года? Невинного нельзя принести в жертву, невзирая на его
возраст?"
"Да, это так".
"Тогда, быть может, это часть урока, который надо было преподать
Аврааму прежде, чем он станет отцом благословеннейшего из народов Земли?" "Какой урок? - подумал Сол. - Что за урок?" - Но голос его собеседника утих, и он услышал крики ночных птиц за окном и тихое дыхание жены, спавшей с ним рядом.

Пнд 20 Янв 2014 13:59:08



Пнд 20 Янв 2014 13:59:48
 В пять лет Рахиль еще могла читать. Сол никак не мог вспомнить, в
каком возрасте она научилась этому, - ему казалось, что она умела читать
всегда.
- В четыре стандартных, - сказала Сара. - Я помню, это было в начале
лета... через три месяца после ее дня рождения. Мы устроили пикник в
полоза колледжем. Рахиль листала свою книжку про Винни-Пуха и вдруг
сказала: "Я слышу в голове голос".
Тогда вспомнил и Сол. Он вспомнил и ту радость, которая охватила их с
женой оттого, что их малышка такая способная. Он вспомнил, потому что
сейчас все повторялось в обратном порядке.
- Папа, - сказала Рахиль, лежавшая на полу в его кабинете и
сосредоточенно раскрашивавшая картинку, - сколько времени прошло после
маминого дня рождения?
- Это было в понедельник, - ответил Сол, не отрываясь от книги. День
рождения Сары еще не наступил, но для Рахили он был совсем недавно.
- Я знаю. Но сколько времени прошло с тех пор?
- Сегодня четверг, - сказал Сол, продолжая читать длинный
талмудический трактат о повиновении.
- Я знаю, что четверг. Но сколько дней?
Сол отложил книгу в сторону.
- Ты можешь мне назвать все дни недели? - Мир Барнарда пользовался
старым календарем.
- Конечно, - ответила Рахиль. - Суббота, воскресенье, понедельник,
вторник, среда, четверг, пятница, суббота...
- Ты уже называла субботу.
- Да. Но сколько дней прошло с тех пор?
- Можешь ты посчитать от понедельника до четверга?
Рахиль нахмурилась, зашевелила губами. Сразу у нее не получилось, она
стала загибать пальцы.
- Четыре дня? - спросила она.
- Умница, - похвалил Сол. - А можешь ты сказать мне, сколько будет
десять минус четыре, детка?
- Что такое минус?
Усилием воли Сол заставил себя снова уткнуться в трактат.
- Ничего, - ответил он. - Это такая штука, про которую тебе расскажут
в школе.
- Мы поедем домой завтра?
- Да.


Как-то утром, когда Рахиль ушла играть с Джуди (она стала слишком
маленькой, чтобы ходить в школу), Сара сказала:
- Сол, нам надо отвезти ее на Гиперион.
- Что? - Сол изумленно уставился на нее.
- Ты слышал, что. Мы не можем ждать. Скоро она разучится ходить...
говорить. Кроме того, мы не становимся моложе. - Сара невесело
рассмеялась. - Звучит странно. Да? Но мы действительно не молодеем. Через
год-два поульсенизация перестанет действовать.
- Сара, разве ты забыла? Все врачи говорят, что Рахиль не перенесет
криогенную фугу. А без этого нечего думать о сверхсветовом полете. Эффект
Хоукинга может лишить ее рассудка... или хуже.
- Это пустяки, - сказала Сара. - Рахили нужно возвратиться на
Гиперион.
- Ну подумай, что ты говоришь? - Сол уже начинал сердиться.
Тогда Сара сжала его руку.
- Ты что, один видел тот сон?
- Сон? - Он еле выговорил это слово.
Она вздохнула и села у белого кухонного стола. Утреннее солнце
заглянуло в окно, осветив, словно желтым прожектором, цветы на
подоконнике.
- Темное помещение, - сказала она. - Красные огни наверху. И этот
голос. Он велит нам... велит нам взять... отправиться на Гиперион.
Совершить... жертвоприношение.
Во рту у Сола пересохло, сердце бешено заколотилось.
- К кому... к кому он обращался в этом сне?
Сара странно на него посмотрела.
- К нам обоим. Если бы тебя не было там... в этом сне, вместе со
мной... как бы я переносила его все эти годы?
Сол рухнул в кресло и удивленно уставился на лежавшую на столе руку.
Суставы, разбухшие от артрита, набрякшие жилы, пятна... Это, конечно же,
его рука. Он, словно со стороны, услышал собственный голос:
- Ты ни разу не упомянула об этом. Ни единого словечка...
На этот раз Сара рассмеялась без горечи.
- А зачем? Каждый раз мы оба сразу же просыпались. И ты был весь в
испарине. Я же догадалась, что это был не просто сон. Надо ехать, отец. На
Гиперион.
Сол пошевелил рукой. Она по-прежнему казалась ему инородным телом.
- Почему? Ну, Бога ради, почему, Сара? Мы ведь не можем... принести
Рахиль...
- Конечно нет, отец. Разве ты не думал обо всем этом? Мы должны
поехать на Гиперион... туда, куда нас призывает наш сон... и принести в
жертву себя вместо нее.
- Себя, - повторил Сол. Ему показалось, что у него начинается
сердечный приступ. Грудь так сильно болела, что он не мог вздохнуть. Он
сидел молча целую минуту, уверенный, что, если попытается произнести хоть
слово, тут же разрыдается. Собравшись с силами, он сказал наконец:
- А ты давно уже... придумала все это, мать?
- Давно ли я знаю, что мы должны делать? Год. Немногим больше года.
Сразу же после того, как ей исполнилось пять лет.
- Целый год! Но почему ты ничего мне не сказала?
- Я ждала. Ждала, что ты поймешь. Что тоже будешь знать.
Сол покачал головой. Комната куда-то уплывала и качалась.
- Нет. То есть пока еще мне кажется, что нет... Мне нужно подумать,
мать.
Сол увидел, как незнакомая рука с набрякшими жилами похлопала по
знакомой руке Сары.
Она кивнула ему.


Сол провел три дня и три ночи в каменной пустыне, питаясь только
черствым хлебом, который запивал водой из конденсаторного термоса.
Десятки тысяч раз за прошедшие двадцать лет он мечтал о том, чтобы
болезнь Рахили перешла к нему: ведь если кто-то должен страдать, то,
конечно, отец, а не ребенок. Вероятно, все родители на его месте думали бы
так же - они так и делают каждый раз, когда их ребенок тяжело заболеет или
угодит в аварию. Но здесь все сложней.
На третий день в этом пекле, когда он дремал в тени большой каменной
плиты, Сол узнал: да, действительно сложней.

"Мог бы Авраам дать такой ответ Богу? Что он сам будет жертвой, а не
Исаак?"
"Авраам мог так ответить. А ты не можешь".
"Почему?"

И словно в ответ Сол, как в бреду, увидел обнаженных людей, шагающих
к печам сквозь строй мужчин, вооруженных автоматами, и матерей, прячущих
своих детей под грудами одежды. Он увидел мужчин и женщин с кожей,
свисавшей обугленными лохмотьями, которые выкапывали перепуганных детей из
пепла еще совсем недавно существовавшего города. Сол знал, что все это не
сон, а реальные картины Первого и Второго Холокоста, и, понимая это, еще до того, как в его мозгу прозвучал тот голос, он уже знал, каким будет ответ. Каким он должен быть. "Родители уже предлагали себя. Эта жертва уже принята. Все это в прошлом". "Но что же тогда? Что?"

Пнд 20 Янв 2014 13:59:51

Пнд 20 Янв 2014 14:00:33
 Ответом было молчание. Сол, стоявший на самом солнцепеке, с трудом
держался на ногах. Черная птица кружила у него над головой, а может, то
была просто галлюцинация. Сол погрозил кулаком свинцово-серому небу.

"Ты использовал нацистов как свое оружие. Они безумцы. Чудовища. Ты и
сам чудовище, будь Ты проклят".
"Нет".

Земля закачалась у него под ногами, и Сол рухнул на острые камни. Он
подумал, что это не так уж отличается от прикосновения к шершавой стене.
Камень величиной с кулак жег ему щеку.

"Авраам повиновался, и для него это был правильный выбор, - подумал
Сол. - Ведь этически Авраам сам был ребенком. В те времена все люди были
детьми. Правильным выбором для детей Авраама было стать взрослыми и
принести в жертву себя вместо детей. Каков же правильный ответ для нас?"

Ответа не было. Земля и небо перестали вращаться. Подождав немного,
Сол неуверенно встал, стер кровь и грязь со щеки и медленно побрел к
лежавшему внизу, в долине, городу.


- Нет, - сказал он Саре, - мы не поедем на Гиперион. Это неверное
решение.
- Ты предпочитаешь ничего не делать. - Губы Сары побелели, когда она
произносила эти слова, но голос оставался спокойным.
- Я предпочитаю не совершать ошибок.
Сара громко вздохнула и махнула рукой в сторону окна. Там во дворе их
четырехлетняя дочка каталась на игрушечной лошадке.
- Ты полагаешь, у нее осталось время, чтобы мы с тобой успели
совершить какую-нибудь ошибку... или вообще что-нибудь... совершить?
- Сядь, мать.
Сара не шевельнулась. На ее джинсах поблескивали крупинки сахара.
Солу вспомнилась обнаженная девушка, выходящая из фосфоресцирующей пены,
полоса которой тянулась за плавучим островом на Мауи-Обетованной.
- Мы должны что-то сделать, - сказала она.
- Ее осматривало больше сотни медицинских и научных специалистов. Ее
тестировали, зондировали, обследовали и мучили в двадцати научных центрах.
Я посетил святилища Шрайка во всех мирах Сети; меня там совсем не хотят
видеть. Мелио и другие эксперты по Гипериону из Рейхса утверждают, что в
учении Церкви Шрайка нет никаких упоминаний о болезни Мерлина, а у
туземцев Гипериона нет легенд ни о таком недуге, ни о способах его
излечения. Исследовательская группа провела на Гиперионе целых три года и
не нашла ничего. Продолжать работу им запретили. Доступ к Гробницам
Времени предоставляется теперь только так называемым паломникам. Даже
получить въездную визу на Гиперион практически невозможно. А если мы
возьмем туда Рахиль, поездка может ее убить.
Сол замолчал, переводя дыхание, и прикоснулся к руке Сары.
- Извини, что я повторяю все это. Но кое-что мы с тобой все же
сделали.
- Этого мало, - тихо отозвалась Сара. - А что, если мы поедем как
паломники?
Сол понурился.
- Церковь Шрайка выбирает свои ритуальные жертвы из тысяч
добровольцев. В Сети полно отчаявшихся глупцов, а возвращаются единицы.
- Ну вот, видишь, разве это не доказательство? - быстро прошептала
Сара. - Кто-то или что-то охотится за ними.
- Бандиты, - ответил Сол.
Сара покачала головой.
- Голем.
- Ты хочешь сказать, Шрайк.
- Это голем, - повторила Сара. - Тот, которого мы видим в нашем сне.
- Я не вижу в своих снах никакого голема. - Сол встревожился. - А
какой он?
- Помнишь те красные глаза? - ответила Сара. - Это тот самый голем,
которого Рахиль слышала тогда ночью в Сфинксе.
- Откуда тебе известно, что она слышала?
- Мне это снилось, - сказала Сара. - Мне это снится каждый раз перед
тем, как мы входим туда, где нас ждет голем.
- Значит, мы с тобой видим разные сны, - пробормотал Сол. - Почему ты
не рассказала мне это раньше?
- Я думала, что схожу с ума, - прошептала Сара.
Сол вспомнил о своих тайных беседах с котом и обнял жену.
- О, Сол, - Сара прижалась к нему еще крепче, - как больно видеть все
это. И как здесь одиноко...
Сол молчал. Они несколько раз пытались побывать дома - домом для них
навсегда остался Мир Барнарда: навестить родственников, друзей, но каждый
раз долгожданную встречу губило нашествие репортеров и туристов. В этом не
было ничьей вины. Через мегаинфосферу новости молниеносно распространялись
по ста шестидесяти мирам Сети, а чтобы удовлетворить свое любопытство,
достаточно было сунуть универсальную карточку в прорезь турникета на входе
в терминал и шагнуть сквозь ворота портала. Они пробовали уезжать без
предварительного уведомления и путешествовать инкогнито, но хитрить они не
умели, и все их уловки ни к чему не приводили. Через двадцать четыре
стандартных часа после их возвращения в Сеть репортеры были тут как тут.
Научно-исследовательские институты и крупные медицинские центры охотно
брали их под защиту своей службы безопасности, но тогда страдали друзья и
родственники. Рахиль по-прежнему оставалась сенсацией.
- Может, мы могли бы снова пригласить Тету и Ричарда... - начала
Сара.
- У меня есть предложение получше, - сказал Сол. - Поезжай-ка ты,
мать, сама. Тебе хочется повидать сестру, увидеть, услышать, вдохнуть в
себя запах дома... любоваться закатом там, где нет никаких игуан...
побродить по полям. Поезжай.
- То есть как это - поезжай? Одна? Оставить Рахиль...
- Чепуха, - возразил Сол. - Отлучиться два раза за двадцать лет...
собственно, сорок, если добавить и те счастливые дни до... в общем, два
раза за двадцать лет это вовсе не значит, что ребенок брошен без
присмотра. Удивительная мы все же семья - так долго живем вместе и все еще
не надоели друг другу.
Сара в задумчивости смотрела на стол.
- Ну, а эти репортеры, они меня не разыщут?
- Убежден, что нет, - ответил Сол. - Им нужна Рахиль. Если они будут
тебе досаждать, возвращайся. Но я готов держать пари, что ты спокойно
проведешь неделю дома и успеешь навестить всех, кого хочешь, прежде чем на
тебя набросятся охотники за новостями.
- Неделя! - У Сары перехватило дух. - Как же я могу...
- Еще как можешь! Мало того, ты просто должна поехать. Мне это даст
возможность проводить больше времени с Рахилью, а потом, когда ты
возвратишься, отдохнувшая, я смогу потратить несколько дней на свою книгу.
- Кьеркегор и что-то там?..
- Нет. Я тут затеял некую игру, и называется она "Проблема Авраама".
- Странное название, - сказала Сара.
- И проблема странная, - отозвался Сол. - А теперь иди и укладывай
вещи. Завтра проводим тебя в Новый Иерусалим, так что ты сможешь вылететь
до субботы.
- Хорошо, я подумаю, - сказала она не слишком уверенно.
- Ты давай укладывайся. - Сол снова ее обнял, а затем развернул лицом
к коридору и двери в спальню. - Ступай. Когда ты возвратишься, я подумаю,
что можно предпринять.
- Обещаешь? - спросила она, помедлив.
Сол ответил, глядя ей в лицо.
- Я обещаю, что сделаю это прежде, чем время уничтожит все. Я, ее
отец, клянусь, что отыщу выход.
Она кивнула, и Сол подумал, что за все эти месяцы не видел на ее лице
такого покоя.
- Пойду укладываться.


Вернувшись на следующий день из Нового Иерусалима, Сол отправился
поливать крохотный газон, оставив Рахиль с ее игрушками. Когда он снова
вошел в дом, розовый свет заката заливал стены, вызывая ощущение тепла и покоя. Рахили не было ни в детской, ни в других ее излюбленных местах. - Рахиль! - крикнул Сол. Не получив ответа, он снова выглянул во двор, потом на улицу. Ни души.

Пнд 20 Янв 2014 14:01:16
 - Рахиль! - Сол кинулся было к соседям, но тут его внимание привлекли
еле слышные звуки, доносившиеся из стенного шкафа, который Сара
использовала как кладовку. Сол осторожно открыл дверцу.
Рахиль сидела под висевшей на плечиках одеждой и копалась в
принадлежащей Саре старинной деревянной шкатулке. Весь пол в шкафу был
завален фотографиями и голографическими чипами: Рахиль - ученица средней
школы, Рахиль в день поступления в колледж, Рахиль на Гиперионе, на фоне
ажурной стены скал. На коленях четырехлетней Рахили лежал
исследовательский комлог Рахили-аспирантки и что-то тихо бормотал. Сол
услышал этот знакомый голос молодой, уверенной в себе женщины, и сердце
его болезненно сжалось.
- Папа, - сказала девочка, подняв глаза, и ее тоненький голосок был
испуганным эхом голоса, звучавшего в комлоге. - Ты никогда не говорил, что
у меня есть сестричка.
- У тебя ее нет, малышка.
Рахиль нахмурилась.
- Значит, это мама, когда она была... не такая большая? Не-е, это не
она. Она говорит, что ее тоже зовут Рахиль. Как же так...
- Все в порядке, - сказал он. - Я тебе объясню... - Тут Сол вдруг
понял, что в гостиной давно уже звонит фон. - Подожди минутку, милая. Я
сейчас вернусь.
В нише появилось голографическое изображение мужчины, которого Сол ни
разу в жизни не видел. Сам он не включил свой собственный имиджер,
торопясь скорее отделаться от незнакомца.
- Да? - сказал он резко.
- Господин Вайнтрауб? Господин Вайнтрауб, который жил в Мире
Барнарда, а в настоящее время живет в деревне Дан на Хевроне?
Сол хотел уже отключить фон, но задумался. Их кодовый номер не
зарегистрирован. Иногда звонил какой-нибудь продавец из Нового Иерусалима,
звонки же с других планет были весьма редки. А потом с резкой болью в
сердце он понял все: сейчас суббота, солнце уже зашло. В это время
разрешены только экстренные голографические вызовы.
- Да? - сказал Сол.
- Господин Вайнтрауб. - Незнакомец глядел мимо него. - Произошло
огромное несчастье.


Когда Рахиль проснулась, возле ее кровати сидел отец. Вид у него был
усталый. Глаза красные, щеки потемнели от щетины.
- Доброе утро, папа.
- Доброе утро, милая.
Рахиль огляделась и, растерянно заморгала. Вот ее куклы, вот игрушки
и другие вещи, но это не ее комната. Здесь другой свет. И воздух какой-то
другой. Да и отец выглядит по-другому.
- Папа, где мы?
- Мы с тобой отправились в путешествие, малышка.
- А куда?
- Сейчас это не важно. Вставай-ка, маленькая. Ванна готова, а потом
мы будем одеваться.
Темное платьице, которого она ни разу не видела раньше, лежало в
ногах ее постели. Рахиль посмотрела на него, потом опять на отца.
- Папа, что случилось? Где наша мамочка?
Сол задумчиво потер щеку. Это было уже третье утро после катастрофы.
Сегодня похороны. Он рассказал ей все - и вчера утром, и позавчера, - ибо
не мог допустить даже мысли о том, чтобы солгать ей; это было бы верхом
предательства, предательством и Рахили, и Сары. Но сейчас ему вдруг
показалось, что он не сможет повторить это еще раз.
- Случилась беда, Рахиль, - сказал он, и голос его дрогнул. - Мама
умерла. Сегодня мы пойдем с ней попрощаться. - Сол сделал паузу. Он уже
знал, что потребуется, по меньшей мере, минута, чтобы до Рахили дошел
смысл произнесенных им слов. В первый день он еще не был уверен, поймет ли
четырехлетний ребенок, что значит "умерла". Теперь он знал, что поймет.
А потом, обнимая горько плачущую дочь, Сол снова пытался уяснить, как
же произошла эта катастрофа, вместившаяся всего в несколько слов.
Магнитопланы с полным правом считались самым надежным видом пассажирского
транспорта из всех, когда-либо изобретенных человечеством. Их двигатели
могли иногда отказать, но даже в этих случаях остаточный заряд в
электромагнитных генераторах позволял машине совершить безопасную посадку
с любой высоты. Надежная конструкция автоматики, предохраняющей ТМП от
столкновений в воздухе, в принципе не претерпевала изменений на протяжении
нескольких веков. Но ничто не помогло. Непосредственной причиной
катастрофы явились двое подростков, угнавших ТМП и носившихся на нем за
пределами выделенных для транспорта линий; разогнались они до полутора
звуковых, а сигнальные огни и импульсный приемопередатчик просто
выключили, чтобы их никто не обнаружил; это и привело к столкновению со
старым "Виккеном" тети Теты, который шел к посадочной площадке оперного
театра в Буссард-Сити. Помимо Теты, Сары и обоих подростков погибли еще
три человека, когда обломки машин врезались в битком набитый публикой
атриум театра.
Сара...
- А мы еще когда-нибудь увидим мамочку? - спросила Рахиль,
всхлипывая. Она задавала этот вопрос и вчера, и позавчера.
- Не знаю, милая, - искренне ответил Сол.


Похоронили Сару в фамильном склепе в округе Кейтс на Барнарде.
Репортеры сновали под деревьями и бушевали у чугунных ворот, словно
кипящий прибой, но вторгнуться на кладбище все же не посмели.
Ричард предложил Солу пожить вместе с дочкой несколько дней у него на
ферме, но Сол по опыту знал, какие муки ожидают беднягу, если пресса не
утихомирится. Он обнял Ричарда, лаконично ответил толпившимся за оградой
репортерам и сбежал вместе с ошеломленной и притихшей Рахилью на Хеврон.
Репортеры преследовали их до Нового Иерусалима, а затем попытались
пробраться в Дан, но военная полиция, обогнав их, преградила путь взятым
на прокат магнитопланом; человек десять для острастки посадили в тюрьму, а
остальным аннулировали въездные нуль-визы.


Вечером Сол отправился побродить по окрестным холмам, оставив спящую
Рахиль на попечение Джуди. Он обнаружил, что спорит теперь с Богом вслух и
с трудом сдерживает желание грозить небесам кулаком, швырять камни или
выкрикивать бохогульства. Вместо этого он лишь задавал вопросы, всегда
кончавшиеся одним словом: "Почему?".
Ответа не было. Солнце Хеврона скрылось за далекими горами, и скалы
светились розовым светом, отдавая дневное тепло. Сол сел на камень и потер
ладонями виски.
Сара...
Они были счастливы друг с другом, даже когда на них обрушился этот
ужас - болезнь Рахили. Как жестоко посмеялась над ними судьба - стоило
Саре вырваться к сестре, чтобы отдохнуть... Сол застонал.
Ловушка, конечно, заключалась в том, что они были полностью поглощены
болезнью Рахили. Они просто не могли себе представить будущее после ее...
смерти? Исчезновения? Мир сузился до одного дня, в котором жила их дочь, и им даже в голову не приходило, что безжалостная Вселенная, подчиняясь своей извращенной антилогике, может уничтожить одного из них. Сол был
уверен, что Сара, как и он, подумывала о самоубийстве, но ни он, ни она никогда бы не решились покинуть друг друга. Или Рахиль. Он даже представить себе не мог, что останется с Рахилью один.
Сара!

Пнд 20 Янв 2014 14:01:21
/r/ гомонигров в тред.

Пнд 20 Янв 2014 14:01:37



Пнд 20 Янв 2014 14:01:46
 И в этот миг Сол осознал, что гневный диалог, который его народ вел с
Богом в течение тысячелетий, не окончился с гибелью Старой Земли и с новой
диаспорой... Он все еще длится. И он, и Рахиль, и Сара были частью этого
спора, участвовали в нем и сейчас. Боль не проходила. Она заполнила его
целиком и принесла с собой мучительную необходимость принять решение.
В сгущавшихся сумерках Сол стоял на вершине холма и плакал.
Утром, когда комнату затопил солнечный свет, Сол наклонился над
кроваткой Рахили.
- Доброе утро, папа.
- Доброе утро, милая.
- Где мы, папа?
- Мы путешествуем. Здесь хорошо.
- А где мамочка?
- Сегодня она гостит у тети Теты.
- Мы увидим ее завтра?
- Да, - ответил Сол. - А теперь давай-ка я тебя одену и приготовлю
завтрак.


Сол принялся ходатайствовать перед Церковью Шрайка о паломничестве,
когда Рахили исполнилось три года. Поездки на Гиперион были строго
ограничены, а доступ к Гробницам Времени стал почти невозможным. Но
паломников туда пропускали.
Рахиль очень огорчалась, что в день ее рождения с нею нет ее мамы, но
из кибуца пришло несколько детей, и она отвлеклась. Самым лучшим подарком
оказалась иллюстрированная книга сказок, которую Сара привезла из Нового
Иерусалима несколько месяцев назад.
Некоторые сказки Сол читал Рахили перед сном. Прошло уже семь
месяцев, с тех пор как она еще могла прочесть некоторые слова. Но сказки
она все еще любила - особенно "Спящую красавицу" - и заставила отца
прочитать ее два раза.
- Когда вернемся домой, я покажу ее мамочке, - сказала она, зевая.
- Спокойной ночи, детка, - выключив свет и задержавшись у двери,
негромко сказал Сол.
- Папа?
- А?
- Счастливо, аллигатор.
- Пока, крокодил.
Рахиль хихикнула в подушку.


Нечто похожее, не раз думал Сол в последние два года, переживают
люди, у которых на глазах дряхлеет и слабеет кто-то из близких. Только это
хуже. В тысячу раз хуже.
С восьми лет у Рахили стали выпадать зубы, когда ей исполнилось два
годика, их уже полностью заменили молочные, а еще через полгода половина
из них ушла в челюсть.
Волосы Рахили, которые всегда были предметом ее гордости, стали реже
и короче. Ее лицо постепенно теряло знакомые очертания - младенческая
пухлость сгладила скулы и твердую линию подбородка. Мало-помалу стали
заметны нарушения координации движений, особенно когда Рахиль брала в руки
вилку или карандаш. В день, когда она перестала ходить, Сол уложил ее
пораньше в кроватку, а затем ушел в свой кабинет и тихо напился до потери
сознания.
Самым тяжелым было то, что она разучалась говорить. С каждым забытым
словом Сол все сильнее чувствовал, как горит соединяющий их мост, рвется
последняя ниточка надежды. Впервые он заметил это, когда ей исполнилось
два года. Уложив ее и задержавшись в дверях, Сол как всегда сказал:
- Счастливо, аллигатор.
- А?
- До свидания, аллигатор, говорю.
Рахиль захихикала.
- Ты должна мне ответить: "Пока, крокодил", - сказал Сол. Он
рассказал ей и об аллигаторе, и о крокодиле.
- Пока, акодил, - хихикая, сказала Рахиль.
Утром она все забыла.


Сол брал теперь Рахиль с собой в поездки по Сети. Уже не обращая
внимания на репортеров, он ходатайствовал перед Церковью Шрайка о
предоставлении ему права на паломничество, требовал от Сената визы и
пропуска в закрытый район Гипериона, посещал научно-исследовательские
институты и клиники, предлагавшие хоть что-то новое. Неделя шла за
неделей, и все больше врачей расписывалось в своем бессилии. Когда он
возвратился на Хеврон, Рахили было пятнадцать стандартных месяцев; она
весила (на Хевроне пользовались старинными единицами) двадцать пять
фунтов, а ее рост равнялся тридцати дюймам. Она уже не могла одеваться
сама. Ее словарь состоял из двадцати пяти слов, главными из которых были
"мама" и "папа".
Солу нравилось носить свою дочь на руках. Ее головка у его щеки,
тепло детского тельца, запах ее кожи, случалось, помогали ему забыть
жестокую несправедливость происшедшего. Он как бы заключал перемирие со
Вселенной, и для полного покоя не хватало лишь Сары. Тогда и в его гневных
диалогах с Богом, в Которого он не верил, наступала временная передышка.

"Что может быть причиной всего этого?"
"А какова видимая причина любых страданий, которые претерпевало
человечество?"
"Верно", - подумал Сол. Неужели он впервые начал что-то понимать?
Сомнительно.
"Из того, что ты чего-то не видишь, еще не следует, что этого не
существует".
"Фу, как неуклюже. Неужели нельзя было изложить эту мысль, употребив меньше трех отрицаний? Тем более, что мыслишка-то отнюдь не глубока". "Верно, Сол. Ты начинаешь разбираться во всем этом". "В чем?" Ответа не было. Сол лежал у себя дома и прислушивался к завыванию ветра в пустыне.

Пнд 20 Янв 2014 14:02:16
 Последним словом Рахили было "мама", произнесенное, когда ей было
немногим больше пяти месяцев.
Она просыпалась в своей кроватке и не спрашивала - не могла спросить,
- где находится. Ее мир состоял теперь из еды, сна и игрушек. Когда она
плакала, Сол почему-то думал, что она зовет мать.
За покупками Сол ходил в деревенские лавочки. Держа Рахиль на руках,
он выбирал пеленки, детское питание и - временами - новую игрушку.
За неделю до того, как Сол отправился на ТК-Центр, к нему пришли
поговорить Эфраим и двое других старейшин. Был вечер, и отблески
угасающего заката окрасили лысину Эфраима в розовый цвет.
- Сол, мы тревожимся за тебя. Наступающие недели будут особенно
трудными. Наши женщины хотят тебе помочь. Мы все хотим тебе помочь.
Сол положил руку на плечо старика.
- Я ценю вашу заботу, Эфраим. Все последние годы вы мне очень
помогали. Теперь это и наша родина. Я думаю, Саре тоже хотелось бы...
чтобы я вам это сказал. Но в воскресенье мы уезжаем. Рахиль поправится.
Трое мужчин, сидевших на длинной скамейке, переглянулись.
- Найден новый способ лечения? - помедлив, спросил Абнер.
- Нет, - ответил Сол, - но у меня появилась надежда.
- Надежда - это хорошо, - неуверенно произнес Роберт.
Сол улыбнулся, и его белые зубы сверкнули в седой бороде.
- Могло быть и лучше, - сказал он. - Но иногда это все, что у нас
есть.


Голографическая камера крупным планом показала Рахиль, которую держал
на руках Сол. Они сидели в студии, откуда велась передача "Понемногу обо
всем".
- Итак, вы утверждаете, - произнес Девон Уайтшир, ведущий этой
передачи и третий по популярности человек в инфосфере Сети, - что отказ
Церкви Шрайка и... медлительность Гегемонии в оформлении визы... что эти
обстоятельства обрекают вашего ребенка на... исчезновение?
- Совершенно верно, - ответил Сол. - До Гипериона нельзя добраться
быстрее, чем за шесть недель. Рахили сейчас двенадцать недель. Любое
промедление - по вине ли Церкви Шрайка, либо бюрократии Сети - убьет моего
ребенка.
Участники передачи заволновались. Девон Уайтшир повернулся к
ближайшему имиджеру, и его добродушное худощавое лицо заполнило весь
экран.
- Этот человек не знает, сможет ли он спасти свою дочку. - Голос
Уайтшира зазвенел от сдерживаемого волнения. - Но ведь все, чего он
просит, это дать ему шанс. Думаете ли вы, что он и его дочка заслуживают
этот шанс? Если да, то обращайтесь к вашим планетарным представителям и в
ближайшее к вам святилище Церкви Шрайка. Номер вашего ближайшего святилища
сейчас появится у вас на экранах. - Он снова повернулся к Солу. - Мы
желаем вам удачи, господин Вайнтрауб. И, - большая рука Уайтшира коснулась
щеки Рахили, - мы желаем счастливого пути тебе, наш маленький друг.
На экране вновь появилось лицо Рахили и оставалось на нем до тех пор,
пока он не погас.


Эффект Хоукинга вызывал тошноту, головокружение, головную боль и
галлюцинации. Полет к Парвати на принадлежащем Гегемонии факельщике
"Отважный" занял десять дней.
Все это время Сол держал Рахиль и терпел стиснув зубы. На корабле они
были единственными, кто не впал в спасительное забытье. Сначала Рахиль
плакала, но через несколько часов успокоилась и тихо лежала теперь на
руках у Сола, глядя на него большими темными глазами. Сол вспомнил тот
день, когда она родилась - врач принимает младенца, появившегося из чрева
Сары, и протягивает его Солу. Темные волосы Рахили были тогда ненамного
короче, чем теперь, а ее взгляд - не менее осмысленным.
В конце концов они заснули от усталости.
Солу снилось, что он бродит по какому-то зданию с колоннами,
огромными, как секвойи, и потолком таким высоким, что его нельзя
разглядеть. Пустое помещение заливал красный свет. Сол с удивлением
обнаружил, что по-прежнему держит на руках Рахиль. Рахиль в облике
младенца в его снах еще ни разу не появлялась. Девочка взглянула на него,
и Сол ощутил соприкосновение их сознаний так отчетливо, словно она
высказала свои мысли вслух.
Но тут другой голос, громкий и холодный, эхом раскатился в пустоте:

"Сол! Возьми дочь твою, единственную твою, которую ты любишь, Рахиль;
и отправляйся в мир, называемый Гиперион, и там принеси ее во всесожжение
в месте, о котором Я скажу тебе".

Сол растерянно взглянул на Рахиль. В больших глазах ребенка,
устремленных на отца, светилась невысказанная мысль. Сол понял, что она
говорит ему: "Да". Крепко прижав к себе дочь, он шагнул в темноту, и его
голос разорвал царившую здесь тишину:

"Слушай, Ты! Больше не будет жертвоприношений, ни детей, ни
родителей! И люди будут жертвовать собой лишь для людей - ни для кого
иного. Время повиновения и искупления кончилось!"

Сол замолчал, ощущая биение своего сердца и теплоту тела Рахили.
Откуда-то сверху с огромной высоты до него долетало холодное дыхание
ветра, со свистом врывавшегося в невидимые трещины. Сол приложил руку ко
рту и прокричал:

"Все! Теперь или оставь нас в покое, или приди к нам как отец, а не
за жертвой! Выбирай, как некогда выбирал Авраам!"

В каменном полу раздался грохот, и Рахиль вздрогнула. Колонны
зашатались. Красный сумрак сгустился, а затем мгновенно наступила тьма.
Издалека донесся звук тяжелых шагов. Налетел мощный порыв ветра, и Сол
прижал Рахиль к себе.
А потом замерцал свет, и они с Рахилью проснулись на борту КГ
"Отважный", направлявшегося к Парвати, где им нужно было пересесть на
звездолет-дерево "Иггдрасиль", который доставит их на планету Гиперион.
Сол улыбнулся своей двухмесячной дочери. Она улыбнулась ему в ответ.
Это была ее последняя улыбка. Или же первая.


Когда ученый закончил свой рассказ, в каюте воцарилась тишина. Сол
откашлялся и выпил воды из хрустального бокала. Рахиль спала в самодельной
кроватке. Ветровоз, слегка раскачиваясь, продолжал свой путь, а монотонное громыхание ходового колеса и жужжание гиростабилизаторов навевали на пассажиров сон. - Господи, - тихо произнесла Ламия Брон. Она хотела сказать еще что-то, но передумала и просто покачала головой.

Пнд 20 Янв 2014 14:02:49
 Мартин Силен, закрыв глаза, продекламировал:

Когда ж вся ненависть уйдет,
Душа невинность обретет,
Постигнув, что сокрыты в ней одной
Ее восторги, страхи и покой,
А воля добрая ее - есть воля Божья,
За что б ее тогда ни порицали,
Какие б ветры ни хлестали,
Она счастливой будет все же.

- Уильям Батлер Йейтс? - спросил Сол Вайнтрауб.
Силен утвердительно кивнул:
- "Молитва о дочери".
- Я, пожалуй, выйду на палубу подышать перед сном, - сказал Консул. -
Никто не хочет присоединиться?
Захотели все. Обдуваемые свежим ветерком, паломники стояли на юте,
вглядываясь в темное Травяное море. Огромная чаша неба была усеяна
звездами и испещрена следами метеоров. Хлопанье парусов и скрип снастей,
казалось, раздаются из далекого прошлого.
- Я думаю, нужно поставить на ночь часовых, - сказал полковник
Кассад. - Дежурить будем по-одному. Через два часа - смена.
- Согласен, - отозвался Консул. - Я буду дежурить первым.
- Утром... - начал было Кассад.
- Смотрите! - вдруг крикнул отец Хойт.
Все взглянули туда, куда он показывал. Между сияющими созвездиями
вспыхнули разноцветные огненные шары - зеленый, фиолетовый, оранжевый, еще
один зеленый. Подобно зарницам они осветили раскинувшуюся во все стороны
огромную равнину. Звезды и следы метеоров поблекли рядом с этим
поразительным зрелищем.
- Взрывы? - спросил священник.
- Сражение в космосе, - ответил Кассад. - Поблизости. Термоядерные
бомбы, - добавил он на ходу и скрылся в люке.
- Смотрите, Древо. - Хет Мастин указывал на светящуюся точку, которая
перемещалась среди взрывов, словно тлеющий уголек среди огней фейерверка.
Кассад вернулся со своим электронным биноклем и пустил его по кругу.
- Бродяги? - спросила Ламия. - Это вторжение?
- Почти наверняка Бродяги, - сказал Кассад. - Но, возможно, это не
вторжение, а всего лишь разведывательный рейд. Видите вспышки? Корабли
Гегемонии стреляют ракетами, а Бродяги их сбивают.
Бинокль наконец оказался у Консула. Вспышки были теперь ясно
различимы - расширяющиеся фонтаны огня. Он разглядел и пятнышко "дерева",
и длинные синие выхлопы, по меньшей мере, двух разведчиков, удиравших от
преследователей.
- Я не думаю... - начал было Кассад, как вдруг весь их корабль до
кончиков мачт, и Травяное море затопило ярким оранжевым светом.
- Боже милостивый, - прошептал отец Хойт. - Они попали в
корабль-дерево!
Консул перевел бинокль влево. Увеличивающийся ореол пламени можно
было разглядеть и невооруженным глазом, но в бинокль какое-то мгновение
были отчетливо видны километровый ствол и ветви охваченного огнем
"Иггдрасиля". По мере того как выключались защитные поля и кислород
выходил наружу, длинные языки пламени, изгибаясь, устремлялись в космос.
Оранжевое облако начало пульсировать, потом растаяло и исчезло. На секунду
ствол полыхнул огнем, а затем разлетелся на отдельные куски, словно
последняя головешка догорающего костра. Ничто не могло уцелеть в этом аду.
"Иггдрасиль", со своей командой, клонами и эргами, разумными
существами-аккумуляторами, более не существовал.
Консул повернулся к Хету Мастину и с опозданием протянул ему бинокль.
- Мне очень жаль, - прошептал он.
Тамплиер не взял бинокля. Он опустил голову, надвинул на глаза
капюшон и молча пошел вниз.
После гибели корабля-дерева взрывов больше не было. Прошло десять
минут, но ни одна вспышка не нарушила черноту ночного неба.
Первой пришла в себя Ламия Брон:
- Вы полагаете, они их подбили?
- Бродяг? - спросил Кассад. - Вряд ли. Разведывательные корабли
строятся с расчетом на скорость и на оборону. Сейчас они уже на расстоянии
нескольких световых минут.
- Они что, охотились за кораблем-деревом? - спросил Силен. Голос
поэта звучал непривычно трезво.
- Думаю, что нет, - ответил Кассад. - Скорее всего, это чистая
случайность.
- Чистая случайность, - словно эхо повторил Сол Вайнтрауб и покачал
головой. - Пойду посплю.
Один за другим спустились вниз и остальные. Когда на палубе остался
один Кассад, Консул спросил:
- Где я должен нести караул?
- Обходите весь корабль, - ответил полковник. - Из основного коридора
вам будут видны двери всех кают и вход в столовую и в камбуз. Потом
поднимайтесь на палубу и проверяйте трап и надстройки. Внимательно
следите, чтобы горели фонари. У вас есть оружие?
Консул отрицательно покачал головой.
Кассад протянул ему свой "жезл смерти".
- Он настроен на узкий луч - около полуметра на дистанции десять
метров. Не пользуйтесь им, пока не убедитесь, что на корабль кто-то
проник. Эта пластина с шершавой поверхностью - предохранитель. Сдвигается
она вперед. Сейчас жезл на предохранителе.
Убедившись, что его палец не касается пластины, Консул кивнул.
- Я сменю вас через два часа, - сказал Кассад и проверил свой комлог.
- Моя вахта закончится раньше, чем взойдет солнце. - Он посмотрел на небо,
как бы ожидая, что "Иггдрасиль" вновь появится там и продолжит свой полет.
Но там сияли только звезды. Закрывший северо-восточный горизонт черный вал
предвещал шторм.
Кассад покачал головой. - Зря, - сказал он и спустился вниз. Консул постоял немного, прислушиваясь к шуму ветра в парусах, скрипу снастей и грохоту колеса. Потом подошел к борту и задумался, глядя в темноту.

Пнд 20 Янв 2014 14:02:53



Пнд 20 Янв 2014 14:03:34
5



Восход над Травяным морем был воистину прекрасен. Консул любовался им
с крыши кормовой надстройки. После вахты он попытался заснуть, но вскоре
понял, что это бесполезно, и поднялся на палубу встретить рассвет Низко
нависшие грозовые тучи застилали небо, и отраженные ими лучи восходящего
солнца залили весь мир расплавленным золотом. Паруса, снасти, побелевшие
от времени доски палубы - все, чего солнце коснулось своим кратким
благословением, засияло всеми цветами радуги. Но вот оно скрылось за
пологом облаков, и мир снова лишился своих красок. И стоило упасть
занавесу, как сразу же подул ветер, такой холодный, словно он прилетел
сюда прямо со снежных вершин Уздечки, показавшихся из-за горизонта на
северо-востоке.
На палубе появились Ламия и Мартин Силен с чашками кофе в руках и
направились к Консулу. Ветер тянул и рвал снасти. Густые кудри Ламии
растрепались, окружив ее лицо подобием темного нимба.
- Доброе утро, - пробормотал Силен, щурясь поверх чашки на
подернувшуюся рябью гладь Травяного моря.
- Доброе утро, - ответил Консул. Он чувствовал себя на удивление
бодрым и свежим, хотя за всю ночь ни разу не сомкнул глаз. - Ветер
встречный, но пока судно идет неплохо. Уверен, к вечеру мы достигнем гор.
- Хрргм, - прокомментировал это замечание Силен и сунул нос в чашку.
- Я никак не могла заснуть, - сказала Ламия. - Все думала о том, что
рассказал нам господин Вайнтрауб.
- Что касается меня... - начал поэт, но тут на палубу вышел Вайнтрауб
с дочерью. Девочка выглядывала из своей люльки, висевшей на груди ученого.
- Всем доброе утро, - сказал Вайнтрауб и, оглядевшись, глубоко
вздохнул. - Ммм-да, холодновато...
- Чертовски холодно, - откликнулся Силен. - А когда перевалим через
хребет, будет еще хуже.
- Я, пожалуй, спущусь за курткой, - сказала Ламия. Но не успела она
сделать и шагу, как внизу кто-то пронзительно закричал:
- Кровь!


И в самом деле - кровь была повсюду. Каюта Хета Мастина выглядела на
редкость опрятно: нетронутая постель, ровный штабель чемоданов в углу, на
стуле - аккуратно сложенная одежда. Но на полу, на переборках, на потолке,
куда ни глянь - кровь. Шестеро паломников вошли в каюту и кучкой
столпились у дверей, не решаясь пройти дальше.
- Я как раз шел мимо, хотел подняться на верхнюю палубу. - Голос отца
Хойта был до странности монотонным. - И тут заметил, что дверь приоткрыта.
Мне сразу бросилось в глаза... кровь на стене.
- А это в самом деле кровь? - засомневался Мартин Силен.
Ламия Брон шагнула вперед, провела рукой по заляпанной красными
пятнами переборке и поднесла пальцы к губам.
- Да! Кровь. - Она огляделась вокруг, подошла к платяному шкафу,
быстро осмотрела пустые полки и вешалки, затем направилась к маленькому
иллюминатору. Он был закрыт на щеколду и закреплен изнутри болтами.
Ленар Хойт, выглядевший совершенно разбитым, сделал несколько
неверных шагов и рухнул на стул.
- Так он мертв?
- Утверждать наверняка мы не можем. Известно только, что капитан
Мастин исчез из собственной каюты и что в ней полно крови. - Ламия вытерла
руку о штанину и добавила: - Надо тщательно осмотреть весь корабль.
- Верно, - согласился Кассад. - А если мы не найдем капитана?
Ламия Брон открыла иллюминатор. Каюту наполнило громыхание колеса и
шуршание травы под корпусом. Запах свежей крови, наводящий на мысль о
бойне, стал понемногу выветриваться.
- Если мы не найдем капитана Мастина, - сказала она, - останется
предположить одно из двух: либо он покинул корабль по собственной воле,
либо его похитили.
- Но кровь... - начал отец Хойт.
- Не доказывает ничего, - закончил за него Кассад. - Госпожа Брон
права. Мы не знаем, какая у него группа крови, какой генотип... Кто-нибудь
видел или слышал что-нибудь подозрительное?
Раздалось несколько "не-а", остальные молча покачали головами.
Мартин Силен встрепенулся:
- Послушайте, да это же работа нашего друга Шрайка! Неужели не
узнаете почерк?
- Не обязательно, - отрезала Ламия. - А может, кто-то решил навести
нас на мысль, что это Шрайк.
- Зачем? - спросил отец Хойт, тяжело дыша. - Бессмыслица какая-то.
- И тем не менее, - сказала Ламия. - А теперь надо обыскать корабль.
Разбиваемся по парам и приступаем. Кто при оружии?
- Я, - отозвался полковник Кассад. - У меня и лишнее найдется, если
надо.
- У меня ничего нет, - объявил отец Хойт.
Поэт отрицательно покачал головой.
- У меня тоже, - сказал Сол Вайнтрауб, заглянув в каюту (увидев
кровь, он сразу же вышел в коридор).
- И у меня, - добавил Консул. Отстояв вахту, он тут же вернул Кассаду
его "жезл смерти".
- Так, - подытожила Ламия. - Священник пойдет со мной на нижнюю
палубу. Силен с полковником - на среднюю. Господин Вайнтрауб, вы с
Консулом проверьте все наверху. Постарайтесь ничего не пропустить. И ищите
любые признаки борьбы.
- Позвольте вопрос, - перебил ее Силен.
- Да?
- Кто, черт возьми, выбрал вас королевой бала?
- Я частный детектив. - Ламия пристально посмотрела поэту в глаза.
Мартин Силен пожал плечами:
- Присутствующий здесь отец Хойт является священником какой-то
забытой религии. Но не значит же это, что мы должны преклонять колена,
когда он служит мессу.
- Ну что ж, - вздохнула Ламия, - придется прибегнуть к более весомому
аргументу.
Консул и глазом моргнуть не успел, как она оказалась рядом с Силеном.
Секунду назад Ламия стояла возле иллюминатора, а в следующее мгновение
была уже в центре каюты, и поэт, поднятый в воздух ее мускулистой рукой,
беспомощно болтал ногами и силился разжать пальцы, сомкнувшиеся вокруг его
тощей шеи.
- Ну что, порассуждаешь еще или будешь делать то, что сказано?
Мартин Силен что-то невнятно прохрипел.
- Так-то, - коротко заметила Ламия и опустила поэта на пол. Силен
сделал несколько шагов, пошатнулся и едва не сел на отца Хойта.
Появился Кассад с двумя малыми нейростаннерами в руках. Один из них
он вручил Солу Вайнтраубу.
- Мое оружие - вот, - сказал он. - А ваше, Ламия?
Та сунула руку в карман своей просторной накидки и извлекла оттуда
допотопный пистолет.
Кассад мельком взглянул на эту реликвию, затем кивнул.
- Друг от друга ни на шаг, - приказал он. - Прежде чем стрелять,
уясните, что перед вами и насколько это опасно.
- Остается последовать вашим рекомендациям, полковник, - сказал
Силен, массируя шею, - и немедленно пристрелить эту сукину дочь.
Ламия Брон шагнула к поэту.
- Ну-ка, хватит ссориться, - осадил ее Федман Кассад и вышел из каюты. Мартин Силен последовал за ним. Сол Вайнтрауб подошел к Консулу и протянул ему станнер: - Не хочется мне таскать эту штуку, когда Рахиль у меня на руках. Идем наверх? Консул кивнул и взял оружие.

Пнд 20 Янв 2014 14:04:11
 Глас Древа тамплиеров Хет Мастин бесследно исчез. После часа поисков
все опять собрались в каюте пропавшего. Кровь уже потемнела и стала
засыхать.
- Может, мы что-то упустили? - спросил отец Хойт. - Какие-нибудь
потайные ходы? Или тайники?
- Вряд ли, - ответил Кассад. - Я прочесал весь корабль с помощью
датчиков тепла и движения. А от них даже мышь не укроется.
- Если у вас есть такие датчики, - возмутился Силен, - какого черта
мы целый час ползали по разным углам и закоулкам?
- Потому что соответствующее оборудование или одежда могут спрятать
человека даже от них.
- Я хотел бы уточнить. - Отец Хойт на секунду замолк: лицо его
исказилось от боли. - Получается, что с помощью этого оборудования или
одежды капитан Маетой мог укрыться от нас, спрятавшись в каком-нибудь
тайнике?
- Возможно, но маловероятно, - ответила Ламия Брон. - Скорее всего,
на судне его нет.
- Это Шрайк. - В голосе Мартина Силена слышалось отвращение. Он не
спрашивал - утверждал.
- Может быть, - сказала Ламия. - Полковник, последние четыре часа на
вахте стояли вы с Консулом. Вы абсолютно уверены, что не видели и не
слышали ничего подозрительного?
Оба одновременна кивнули.
- На судне было совершенно тихо, - добавил Кассад. - До этого,
кстати, тоже: шум борьбы я бы услышал в любом случае.
- А я, сменившись с вахты, совсем не спал, - заявил Консул. - Каюта
Хета Мастина рядом с моей. Но я ничего не слышал.
- Итак, - сказал Силен, - мы выслушали двух человек, которые
разгуливали по судну с оружием как раз тогда, когда бедняга был убит. И
оба утверждают, что невиновны. Следующее дело!
- Если Мастин и был убит, - спокойно заметил Кассад, - то по крайней
мере не "жезлом смерти". Ни один известный мне тип современного бесшумного
оружия не вызывает таких потерь крови. Выстрелов тоже никто не слышал.
Следов пуль нет. Так что пистолет Ламии тут ни при чем. Если это
действительно кровь капитана Мастина, значит, действовали холодным
оружием.
- Шрайк и есть холодное оружие. - Мартин Силен хмыкнул.
Ламия подошла к невысокому штабелю чемоданов.
- Хватит спорить. Давайте-ка лучше посмотрим его багаж.
Отец Хойт предостерегающе поднял руку:
- Это... ну... это ведь его личные вещи, не так ли? Мы не имеем
права...
Ламия Брон скрестила руки на груди.
- Послушайте, святой отец, если Мастин мертв, ему все равно. А если
все-таки жив, то, осмотрев его вещи, мы, возможно, поймем, где искать его
самого. Но, в любом случае, нам нужно попробовать.
Хойт кивнул, соглашаясь, но весь его вид выражал сомнение. В конце
концов посягательство на чужую собственность состоялось. В первом чемодане
обнаружилось лишь несколько смен белья и "Книга Жизни" Мюира. Во втором -
сотня сублимированных саженцев, завернутых каждый в отдельности, вместе с
землей.
- Посещая новую планету, тамплиер должен посадить там не менее ста
саженцев Вечного Древа, - пояснил Консул. - Приживаются они редко, но так
у них принято.
Тем временем Ламия Брон занялась большим металлическим ящиком,
стоявшим в самом низу.
- Не трогайте! - остановил ее Консул.
- Почему?
- Это куб Мебиуса, - ответил за Консула полковник Кассад. - Оболочка
из углепласта, а под ней - замкнутое на себя сверхпроводящее защитное
поле.
- Ну и что? - возразила Ламия. - Кубы Мебиуса используют для
консервации артефактов и всякого хлама. Но они же не взрываются.
- Сами-то они не взрываются, - согласился Консул, - но то, что в них
заключено, взорваться может. А может быть, уже взорвалось.
- Куб такого размера может остановить на стадии детонации и сколь
угодно долго удерживать внутри ядерный взрыв мощностью в одну килотонну, -
добавил Федман Кассад.
Ламия хмуро посмотрела на ящик.
- Тогда как нам убедиться, что там не прячется убийца Мастина?
Кассад указал на светящуюся зеленую полоску вдоль единственного шва
ящика.
- Он герметически закрыт. Если бы его открывали, для реактивации
потребовался бы внешний генератор защитного поля. Поэтому его содержимое
не имеет отношения к исчезновению капитана Мастина.
- Значит, мы так и не узнаем, что там? - задумчиво произнесла Ламия.
- Почему же? - сказал Консул. - Кое-какие догадки у меня есть.
Все посмотрели на него. Рахиль заплакала, и Сол включил обогрев
люльки.
- Помните вчерашний разговор в Эдже? - продолжал Консул. - У меня
создалось впечатление, что капитан Мастин хранит в этом кубе свое
секретное оружие.
- Оружие? - переспросила Ламия.
- Конечно! - воскликнул Кассад. - Эрга!
- Эрг? - Мартин Силен уставился на ящик. - Но ведь это электрические
твари, которых тамплиеры используют на своих "деревьях".
- Совершенно верно, - сказал Консул. - Существа эти были найдены
около трех веков назад на астероидах системы Альдебарана. По размерам они
не больше кошачьего позвоночника, но тело их представляет собой клубок
пьезоэлектрических нервов, заключенный в оболочку из кремниевых хрящей.
Эрг может генерировать силовое поле, сравнимое с тем, что создает
небольшой спин-звездолет.
- Постойте-ка, - Силен не отводил глаз от куба, - нельзя же все это
впихнуть в небольшой ящик? Там что, отражающие экраны?
- В каком-то смысле да, - ответил Кассад. - Поле существа можно
демпфировать, и тогда оно не тратит и не потребляет энергию. Нечто вроде
нашей криогенной фуги. А это, должно быть, небольшое. Детеныш, так
сказать.
Ламия провела рукой по металлической оболочке.
- И что, тамплиеры умеют управлять этими существами? Общаются с ними?
- Да, - ответил Кассад. - Но как именно, толком никто не знает. Это один из секретов братства. Хет Мастин, наверное, рассчитывал, что эрг поможет ему справиться с...
- Со Шрайком, - закончил за него Мартин Силен. - Очевидно, тамплиердумал, что этот энергетический чертенок станет его секретным оружием,когда он встретится с Повелителем Боли. - Поэт рассмеялся. Отец Хойт кашлянул.


← К списку тредов