Карта сайта

Это автоматически сохраненная страница от 20.01.2014. Оригинал был здесь: http://2ch.hk/b/res/61196357.html
Сайт a2ch.ru не связан с авторами и содержимым страницы
жалоба / abuse: admin@a2ch.ru

Пнд 20 Янв 2014 11:39:06
Давно не было))
Давно не было)) В этом поняшном тредике мы даем свои контактики и добавляемся в друзяшки))))))))
я начинаю http://впаше.coM/anon4chan



Пнд 20 Янв 2014 11:39:49



Пнд 20 Янв 2014 11:40:30
Понибляди - не люди.

Пнд 20 Янв 2014 11:41:01
Сажи

Пнд 20 Янв 2014 11:41:04
>>61196431
да я не блядочеловек я ПОНИ


Пнд 20 Янв 2014 11:42:01



Пнд 20 Янв 2014 11:42:31



Пнд 20 Янв 2014 11:43:04
>>61196357
Меня забанили там нафиг.


Пнд 20 Янв 2014 11:43:23
>Hometown:Двач
лол
Оп, а какая твоя любимая пони?

Пнд 20 Янв 2014 11:43:42
Брони - обрыганы

Пнд 20 Янв 2014 11:44:11
>>61196567
винил и октавия))))


Пнд 20 Янв 2014 11:44:26

Пнд 20 Янв 2014 11:44:40
/sordum

Пнд 20 Янв 2014 11:45:11
>>61196613
мда)

Пнд 20 Янв 2014 11:45:33
А вот это уже слишком. Давайте вместе почитаем. Ваш выбор?

Пнд 20 Янв 2014 11:45:36
>>61196357
http://vk.c om/id239544065

Пнд 20 Янв 2014 11:46:07
>>61196681
Цветы Зла.

Пнд 20 Янв 2014 11:46:17
Пацаны, кто третий сезон еще не смотрел?


Пнд 20 Янв 2014 11:46:17
>>61196357
Меня забанили там нафиг


Пнд 20 Янв 2014 11:47:44

НЕПОГРЕШИМОМУ ПОЭТУ
всесильному чародею
французской литературы
моему дорогому и уважаемому
УЧИТЕЛЮ И ДРУГУ
ТЕОФИЛЮ ГОТЬЕ
как выражение полного преклонения
посвящаю
ЭТИ БОЛЕЗНЕННЫЕ ЦВЕТЫ
Ш. Б.

СОДЕРЖАНИЕ



ЦВЕТЫ ЗЛА
Посвящение. Перевод Эллиса

Предисловие. Перевод Эллиса

СПЛИН И ИДЕАЛ
I. Благословение. Перевод В. Левика
II. Альбатрос. Перевод П. Якубовича
III. Полет. Перевод Эллиса
IV. Соответствия. Перевод Эллиса
V. "Люблю тот век нагой, когда, теплом богатый...". Перевод В. Левика
VI. Маяки. Перевод Вяч. Иванова
VII. Больная муза. Перевод Эллиса
VIII. Продажная муза. Перевод В. Левика
IX. Дурной монах. Перевод П. Якубовича
X. Враг. Перевод Эллиса
XI. Неудача. Перевод Эллиса
XII. Предсуществование. Перевод Вяч. Иванова
XIII. Цыганы. Перевод Вяч. Иванова
XIV. Человек и Море. Перевод Вяч. Иванова
XV. Дон Жуан в аду. Перевод В. Левика
XVI. Воздаяние гордости. Перевод В. Левика
XVII. Красота. Перевод В. Брюсова
XVIII. Идеал. Перевод Б. Лифшица
XIX. Великанша. Перевод Эллиса
XX. Маска. Аллегорическая статуя в духе Ренессанса. Перевод В. Левика
XXI. Гимн Красоте. Перевод Эллиса
XXII. Экзотический аромат. Перевод В. Брюсова
XXIII. Шевелюра. Перевод Эллиса
XXIV. "Тебя, как свод ночной, безумно я люблю...". Перевод Эллиса
XXV. "Ты на постель свою весь мир бы привлекла...". Перевод В. Левика
XXVI. Sed поп satiata. Перевод А. Эфрон
XXVII. "В струении одежд мерцающих ее...". Перевод А. Эфрон
XXVIII. Танцующая змея. Перевод Эллиса
XXIX. Падаль. Перевод В. Левика
XXX. De profundis clamavi. Перевод А. Эфрон
XXXI. Вампир. Перевод Эллиса
XXXII. "С еврейкой бешеной простертый на постели...". Перевод В. Левика
XXXIII. Посмертные угрызения. Перевод А. Эфрон
XXXIV. Кошка. Перевод В. Левика
XXXV. Duellum. Перевод Эллиса
XXXVI. Балкон. Перевод К. Бальмонта
XXXVII. Одержимый. Перевод Эллиса
XXXVIII. Призрак. Перевод Эллиса
XXXIX. "Тебе мои стихи! когда поэта имя...". Перевод Эллиса
XL. Semper eadem. Перевод Эллиса
XLI. Вся нераздельно. Перевод Эллиса
XLII. "Что можешь ты сказать, мой дух всегда ненастный...". Перевод Эллиса
XLIII. Живой факел. Перевод А. Эфрон
XLIV. Искупление. Перевод И. Анненского
XLV. Исповедь. Перевод В. Левина
XLVI. Духовная заря. Перевод Эллиса
XLVII. Гармония вечера. Перевод А. Владимирова
XLVIII. Флакон. Перевод А. Эфрон
XLIX. Отрава.Перевод В. Левика
L. Тревожное небо. Перевод В. Левика
LI. Кот. Перевод Эллиса
LII. Прекрасный корабль. Перевод Эллиса
LIII. Приглашение к путешествию. Перевд Д. Мережковского
LIV. Непоправимое. Перевод А. Эфрон
LV. Разговор. Перевод Эллиса.
LVI. Осенняя мелодия. Перевод Эллиса
LVII. Мадонне. Ex-voto в испанском вкусе
LVIII. Песнь после полудня. Перевод Эллиса
LIX. Sisina. Перевод Эллиса
LX. Креолке. Перевод Эллиса
LXI. Moesta et errabunda. Перевод С. Андреевского
LXII. Привидение. Перевод В. Брюсова
LXIII. Осенний сонет. Перевод А. Эфрон
LXIV. Печали луны. Перевод В. Левика
LXV. Кошки. Перевод П. Якубовича
LXVI. Совы. Перевод Эллиса
LXVII. Трубка. Перевод Эллиса
LXVIII. Музыка. Перевод Эллиса
LXIX. Похороны отверженного поэта. Перевод Эллиса
LXX. Фантастическая гравюра. Перевод Эллиса
LXXI. Веселый мертвец. Перевод Эллиса
LXXII. Бочка ненависти. Перевод А. Эфрон
LXXIII. Старый колокол. Перевод И. Анненского
LXXIV. Сплин ("Февраль, седой ворчун и враг всего живого..."). Перевод П. Якубовича

Пнд 20 Янв 2014 11:47:44
>>61196727
я все смотрел щас 4 идет)))


Пнд 20 Янв 2014 11:48:09
>>61196357
сага

Пнд 20 Янв 2014 11:48:15
>>61196727
Я дропнул последние две серии ибо в рот ебал я эту концовочку. Максимка залогинься

Пнд 20 Янв 2014 11:48:28

Песенка для вас, недоноски-пониебы.

Пнд 20 Янв 2014 11:48:34
>>61196727
Я смотрел!!!
но был пьян


Пнд 20 Янв 2014 11:48:36



Пнд 20 Янв 2014 11:48:47

LXXV. Сплин ("Душа, тобою жизнь столетий прожита!.."). Перевод Эллиса LXXVI. Сплин ("Я - сумрачный король страны всегда дождливой..."). Перевод Эллиса LXXVII. Сплин ("Когда свинцовый свод давящим гнетом склепа..."). Перевод Вяч. Иванова
LXXVIII. Неотвязное. Перевод Эллиса
LXXIX. Жажда небытия. Перевод Эллиса
LXXX. Алхимия скорби. Перевод П. Якубовича
LXXXI. Манящий ужас. Перевод Эллиса
LXXXII. Молитва язычника. Перевод Эллиса
LXXXIII. Крышка. Перевод Эллиса
LXXXIV. Полночные терзания. Перевод В. Левика
LXXXV. Грустный мадригал. Перевод В. Левика.
LXXXVI. Предупредитель. Перевод П. Якубовича
LXXXVII. Непокорный. Перевод П. Якубовича
LXXXVIII. Далеко, далеко отсюда. Перевод Эллиса
LXXXIX. Пропасть. Перевод К. Бальмонта
ХС. Жалобы Икара. Перевод Эллиса
ХСI. Задумчивость. Перевод С. Андреевского
ХСII. Самобичевание. Перевод Эллиса
ХСIII. Неотвратимое. Перевод В. Левика
XCIV. Часы. Перевод Эллиса

ПАРИЖСКИЕ КАРТИНЫ XCV. Пейзаж. Перевод П. Якубовича XCVI. Солнце. Перевод Эллиса XCVII. Рыжей нищенке. Перевод Эллиса
XCVIII. Лебедь. Перевод Эллиса
ХСIХ. Семь стариков. Перевод Эллиса
С. Маленькие старушки. Перевод П. Якубовича
СI. Слепые. Перевод И. Анненского
СII. Прохожей. Перевод Эллиса
СIII. Скелет-земледелец. Старинная виньетка. Перевод П. Якубовича
CIV. Вечерние сумерки. Перевод В. Брюсова
CV. Игра. Перевод В. Левика
CVI. Пляска смерти. Перевод Эллиса
CVII. Любовь к обманчивому. Перевод В. Левика
CVIII. "Средь шума города всегда передо мной...". Перевод Эллиса
СIХ. "Служанка скромная с великою душой...". Перевод П. Якубовича СХ. Туманы и дожди. Перевод Эллиса
CXI. Парижский сон. Перевод Эллиса
СХII. Предрассветные сумерки. Перевод В. Левика

ВИНО
СХIII. Душа вина. Перевод Эллиса
CXIV. Вино тряпичников. Перевод Эллиса
CXV. Хмель убийцы. Перевод П. Якубовича
CXVI. Вино одинокого. Перевод В. Левика
CXVII. Вино любовников. Перевод В. Левика

ЦВЕТЫ ЗЛА
CXVIII. Эпиграф к одной осужденной книге. Перевод П. Якубовича СХIХ. Разрушение. Перевод В. Левика
СХХ. Мученица. Рисунок неизвестного мастера. Перевод В. Левика
СХХI. Осужденные. Перевод Эллиса
СХХII. Две сестрицы. Перевод Эллиса
СХХIII. Фонтан крови. Перевод Эллиса
CXXIV. Аллегория. Перевод Эллиса
CXXV. Беатриче. Перевод Эллиса
CXXVI. Путешествие на остров Цитеру. Перевод Эллиса
CXXVII. Амур и череп. Старинная виньетка. Перевод П. Якубовича

МЯТЕЖ
CXXVIII. Отречение святого Петра. Перевод В. Левика
СХХIХ. Авель и Каин. Перевод Н. Гумилева
СХХХ. Литания Сатане. Перевод Эллиса

СМЕРТЬ
СХХXI. Смерть любовников. Перевод К. Бальмонта
СХХХII. Смерть бедняков. Перевод Эллиса
СХХХIII. Смерть художников. Перевод Эллиса
CXXXIV. Конец дня. Перевод Эллиса CXXXV. Мечта любопытного. Перевод Эллиса
CXXXVI. Плаванье. Перевод М. Цветаевой ОБЛОМКИ
Романтический закат. Перевод В. Микушевича

ОСУЖДЕННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ "ЦВЕТОВ ЗЛА"
Лесбос. Перевод В. Микушевича
Проклятые женщины. Ипполита и Дельфина. Перевод В. Микушевича
Лета. Перевод С. Рубановича
Слишком веселой. Перевод В. Микушевича
Украшенья. Перевод В. Микушевича
Метаморфозы вампира. Перевод В. Микушевича

ЛЮБЕЗНОСТИ
Чудовище, или Речь в поддержку одной подержанной нимфы. Перевод М. Яснова
Что обещает ее лицо. Перевод М. Яснова
Гимн. Перевод Эллиса
Глаза Берты. Перевод Эллиса
Фонтан. Перевод М. Яснова
Pranciscae meae laudes

НАДПИСИ
К портрету Оноре Домье. Перевод В. Левика
Lola de Valence. Надпись для картины Эдуарда Мане. Перевод Эллиса На картину "Тассо в темнице" Эжена Делакруа. Перевод В. Левина
РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
Голос. Перевод А. Лозино-Лозинского
Неожиданное. Перевод П. Якубовича
Выкуп. Перевод Эллиса
Жительнице Малабара. Перевод Эллиса

БУФФОННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
На дебют Амины Боскетти в театре "Ламоннэ" в Брюсселе. Перевод М. Яснова
Г-ну Эжену Фромантену по поводу одного зануды, который назвал себя его другом. Перевод М. Яснова
Веселый кабачок по пути из Брюсселя в Юккль. Перевод М. Яснова

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ПРЕДНАЗНАЧАВШИЕСЯ ДЛЯ "ЦВЕТОВ ЗЛА", НО ВКЛЮЧЕННЫЕ В ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕТеодору де Банвилю. 1842 г. Перевод ЭллисаОскорбленная луна. Перевод П. ЯкубовичаТрубка мира. Подражание Лонгфелло. Перевод Эллиса

Пнд 20 Янв 2014 11:49:25



Пнд 20 Янв 2014 11:49:43
ПРЕДИСЛОВИЕ


Безумье, скаредность, и алчность, и разврат
И душу нам гнетут, и тело разъедают; Нас угрызения, как пытка, услаждают,
Как насекомые, и жалят и язвят.

Упорен в нас порок, раскаянье - притворно;
За все сторицею себе воздать спеша,
Опять путем греха, смеясь, скользит душа, Слезами трусости омыв свой путь позорный.

И Демон Трисмегист, баюкая мечту,
На мягком ложе зла наш разум усыпляет;
Он волю, золото души, испепеляет,
И, как столбы паров, бросает в пустоту;

Сам Дьявол нас влечет сетями преступленья
И, смело шествуя среди зловонной тьмы,
Мы к Аду близимся, но даже в бездне мы Без дрожи ужаса хватаем наслажденья;

Как грудь, поблекшую от грязных ласк, грызет
В вертепе нищенском иной гуляка праздный,
Мы новых сладостей и новой тайны грязной
Ища, сжимаем плоть, как перезрелый плод;
У нас в мозгу кишит рой демонов безумный.
Как бесконечный клуб змеящихся червей;
Вдохнет ли воздух грудь - уж Смерть клокочет в ней
Вливаясь в легкие струей незримо-шумной.

До сей поры кинжал, огонь и горький яд Еще не вывели багрового узора;
Как по канве, по дням бессилья и позора, Наш дух растлением до сей поры объят!

Средь чудищ лающих, рыкающих, свистящих
Средь обезьян, пантер, голодных псов и змей,
Средь хищных коршунов, в зверинце всех страстей
Одно ужасней всех: в нем жестов нет грозящих

Нет криков яростных, но странно слиты в нем
Все исступления, безумства, искушенья; Оно весь мир отдаст, смеясь, на разрушенье.
Оно поглотит мир одним своим зевком!
То - Скука! - облаком своей houka* одета
Она, тоскуя, ждет, чтоб эшафот возник.
Скажи, читатель-лжец, мой брат и мой двойник
Ты знал чудовище утонченное это?!

----------
* X у к а (гука) (фр.) - восточная трубка рода для курения
опиума. - Прим. ред.



* СПЛИН И ИДЕАЛ *



I. БЛАГОСЛОВЕНИЕ


Когда веленьем сил, создавших все земное,
Поэт явился в мир, унылый мир тоски,
Испуганная мать, кляня дитя родное, На Бога в ярости воздела кулаки.

"Такое чудище кормить! О, правый Боже, Я лучше сотню змей родить бы предпочла,
Будь трижды проклято восторгов кратких ложе,
Где искупленье скверн во тьме я зачала!

За то, что в матери уроду, василиску, На горе мужу Ты избрал меня одну,
Но, как ненужную любовную записку, К несчастью, эту мразь в огонь я не швырну,

Я Твой неправый гнев обрушу на орудье
Твоей недоброты, я буду тем горда,
Что это деревце зачахнет на безлюдье
И зачумленного не принесет плода".

Так, не поняв судеб и ненависти пену
Глотая в бешенстве и свой кляня позор,
Она готовится разжечь, сойдя в Геенну,
Преступным матерям назначенный костер.

Но ангелы хранят отверженных недаром,
Бездомному везде под солнцем стол и кров,
И для него вода становится нектаром,
И корка прелая - амброзией богов.

Он с ветром шепчется и с тучей проходящей,
Пускаясь в крестный путь, как ласточка в пол"т
И Дух, в пучине бед паломника хранящий,
Услышав песнь его, невольно слезы льет.

Но от его любви шарахается каждый,
Но раздражает всех его спокойный взгляд, Всем любо слышать стон его сердечной жажды
Испытывать на нем еще безвестный яд.

Пнд 20 Янв 2014 11:50:13
>>61196727
Твайлайт умерла, все знаем.
Смотрел только первые джва сезона.


Пнд 20 Янв 2014 11:50:20
>>61196853
мда детским шампусиком)))

Пнд 20 Янв 2014 11:50:42



Пнд 20 Янв 2014 11:50:56
>>61196849
Я на работе и звука нет и интернеты тормозят. Там про что?


Пнд 20 Янв 2014 11:51:07
>>61196946
После хумоблядей пони - зашквар.

Пнд 20 Янв 2014 11:51:09
Захочет он испить из чистого колодца,
Ему плюют в бадью. С брезгливостью ханжи
Отталкивают все, к чему он прикоснется,
Чураясь гением протоптанной межи.

Его жена кричит по рынкам и трактирам:
За то, что мне отдать и жизнь и страсть он мог,
За то, что красоту избрал своим кумиром,
Меня озолотит он с головы до ног.

Я нардом услажусь и миррой благовонной,
И поклонением, и мясом, и вином.
Я дух его растлю, любовью ослепленный.
И я унижу все божественное в нем.

Когда ж наскучит мне весь этот фарс нелепый
Я руку наложу покорному на грудь,
И эти ногти вмиг, проворны и свирепы,
Когтями гарпии проложат к сердцу путь.

Я сердце вылущу, дрожащее как птица
В руке охотника, и лакомым куском
Во мне живущий зверь, играя, насладится,
Когда я в грязь ему швырну кровавый ком.

Но что ж Поэт? Он тверд. Он силою прозренья
Уже свой видит трон близ Бога самого.
В нем, точно молнии, сверкают озаренья,
Глумливый смех толпы скрывая от него.

"Благодарю, Господь! Ты нас обрек несчастьям,
Но в них лекарство дал для очищенья нам,
Чтоб сильных приобщил к небесным сладострастьям
Страданий временных божественный бальзам.

Я знаю, близ себя Ты поместишь Поэта, В святое воинство его Ты пригласил. Ты позовешь его на вечный праздник света, Как собеседника Властей, Начал и Сил.

Я знаю, кто страдал, тот полон благородства,
И даже ада месть величью не страшна,
Когда в его венце, в короне первородства,
Потомство узнает миры и времена.

Возьми все лучшее, что создано Пальмирой,
Весь жемчуг собери, который в море скрыт.
Из глубины земной хоть все алмазы вырой, -
Венец Поэта все сиянием затмит.

Затем что он возник из огненной стихии Из тех перволучей, чья сила так светла, Что, чудо Божие, пред ней глаза людские Темны, как тусклые от пыли зеркала".


II. АЛЬБАТРОС



Когда в морском пути тоска грызет матросов,
Они, досужий час желая скоротать,
Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,
Которые суда так любят провожать.

И вот, когда царя любимого лазури
На палубе кладут, он снежных два крыла,
Умевших так легко парить навстречу бури,
Застенчиво влачит, как два больших весла

Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает!
Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон!
Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает,
Тот веселит толпу, хромая, как и он.

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья Летаешь в облаках, средь молний и громов, Но исполинские тебе мешают крылья Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.

III. ПОЛЕТ



Высоко над водой, высоко над лугами,
Горами, тучами и волнами морей, Над горней сферой звезд и солнечных лучей Мой дух, эфирных волн не скован берегами,
Как обмирающий на гребнях волн пловец,
Мой дух возносится к мирам необозримым;
Восторгом схваченный ничем не выразимым,
Безбрежность бороздит он из конца в конец!

Покинь земной туман нечистый, ядовитый;
Эфиром горних стран очищен и согрет,
Как нектар огненный, впивай небесный свет,
В пространствах без конца таинственно разлитый

Отягощенную туманом бытия, Страну уныния и скорби необъятной Покинь, чтоб взмахом крыл умчаться безвозвратно
В поля блаженные, в небесные края!..

Блажен лишь тот, чья мысль, окрылена зарею,
Свободной птицею стремится в небеса, -
Кто внял цветов и трав немые голоса,
Чей дух возносится высоко над землею!


IV. СООТВЕТСТВИЯ

Природа - строгий храм, где строй живых колонн
Порой чуть внятный звук украдкою уронит; Лесами символов бредет, в их чащах тонет
Смущенный человек, их взглядом умилен.

Как эхо отзвуков в один аккорд неясный,
Где все едино, свет и ночи темнота,
Благоухания и звуки и цвета
В ней сочетаются в гармонии согласной.

Есть запах девственный; как луг, он чист и свят,
Как тело детское, высокий звук гобоя; И есть торжественный, развратный аромат -
Слиянье ладана и амбры и бензоя:
В нем бесконечное доступно вдруг для нас,
В нем высших дум восторг и лучших чувств экстаз!
Люблю тот век нагой, когда, теплом богатый,
Луч Феба золотил холодный мрамор статуй,
Мужчины, женщины, проворны и легки,
Ни лжи не ведали в те годы, ни тоски.
Лаская наготу, горячий луч небесный
Облагораживал их механизм телесный,
И в тягость не были земле ее сыны,
Средь изобилия Кибелой взращены - Волчицей ласковой, равно, без разделенья,
Из бронзовых сосцов поившей все творенья.
Мужчина, крепок, смел и опытен во всем, Гордился женщиной и был ее царем,
Любя в ней свежий плод без пятен и без гнили,
Который жаждет сам, чтоб мы его вкусили.

А в наши дни, поэт, когда захочешь ты
Узреть природное величье наготы
Там, где является она без облаченья,
Ты в ужасе глядишь, исполнясь отвращенья, На чудищ без одежд. О мерзости предел!
О неприкрытое уродство голых тел! Те скрючены, а те раздуты или плоски.
Горою животы, а груди словно доски. Как будто их детьми, расчетлив и жесток,
Железом пеленал корыстный Пользы бог.
А бледность этих жен, что вскормлены развратом
И высосаны им в стяжательстве проклятом
А девы, что, впитав наследственный порок
Торопят зрелости и размноженья срок!

Но, впрочем, в племени, уродливом телесно,
Есть красота у нас, что древним неизвестна,
Есть лица, что хранят сердечных язв печать, -
Я красотой тоски готов ее назвать.
Но это - наших муз ущербных откровенье.
Оно в болезненном и дряхлом поколенье
Не погасит восторг пред юностью святой,
Перед ее теплом, весельем, прямотой,
Глазами, ясными, как влага ключевая, - Пред ней, кто, все свои богатства раздавая,
Как небо, всем дарит, как птицы, как цветы, Свой аромат и песнь и прелесть чистоты.

Пнд 20 Янв 2014 11:51:53
>>61196431

Два чаю за этот столик

Пнд 20 Янв 2014 11:51:58
>>61196991
бля)) та же фигня) ток я в кампах)) школу прогулял

Пнд 20 Янв 2014 11:52:08
>>61196991
Про то, что понидебилы опущенцы и инфантильные аутисты.

Пнд 20 Янв 2014 11:52:17



Пнд 20 Янв 2014 11:52:23
VI. МАЯКИ



Река забвения, сад лени, плоть живая, -
О Рубенс, - страстная подушка бренных нег,
Где кровь, биясь, бежит, бессменно приливая,
Как воздух, как в морях морей подводных бег!

О Винчи, - зеркало, в чем омуте бездонном
Мерцают ангелы, улыбчиво-нежны,
Лучом безгласных тайн, в затворе, огражденном
Зубцами горных льдов и сумрачной сосны!

Больница скорбная, исполненная стоном, -
Распятье на стене страдальческой тюрьмы, -
Рембрандт!.. Там молятся на гноище зловонном,
Во мгле, пронизанной косым лучом зимы...

О Анджело, - предел, где в сумерках смесились
Гераклы и Христы!.. Там, облик гробовой
Стряхая, сонмы тел подъемлются, вонзились
Перстами цепкими в раздранный саван свой...

Бойцов кулачных злость, сатира позыв дикий, -
Ты, знавший красоту в их зверском мятеже,
О сердце гордое, больной и бледноликий
Царь каторги, скотства и похоти - Пюже!

Ватто, - вихрь легких душ, в забвенье карнавальном
Блуждающих, горя, как мотыльковый рой, -
Зал свежесть светлая, - блеск люстр, - в круженье бальном
Мир, околдованный порхающей игрой!..

На гнусном шабаше то люди или духи
Варят исторгнутых из матери детей?
Твой, Гойя, тот кошмар, - те с зеркалом старухи,
Те сборы девочек нагих на бал чертей!..

Вот крови озеро; его взлюбили бесы,
К нему склонила ель зеленый сон ресниц:
Делакруа!.. Мрачны небесные завесы;
Отгулом меди в них не отзвучал Фрейшиц...

Весь сей экстаз молитв, хвалений и веселий,
Проклятий, ропота, богохулений, слез -
Жив эхом в тысяче глубоких подземелий;
Он сердцу смертного божественный наркоз!

Тысячекратный зов, на сменах повторенный;
Сигнал, рассыпанный из тысячи рожков:
Над тысячью твердынь маяк воспламененный;
Из пущи темной клич потерянных ловцов!

Поистине, Господь, вот за твои созданья
Порука верная от царственных людей:
Сии горящие, немолчные рыданья
Веков, дробящихся у вечности твоей!

VII. БОЛЬНАЯ МУЗА



О муза бедная! В рассветной, тусклой мгле
В твоих зрачках кишат полночные виденья;
Безгласность ужаса, безумий дуновенья
Свой след означили на мертвенном челе.

Иль розовый лютен, суккуб зеленоватый
Излили в грудь твою и страсть и страх из урн?
Иль мощною рукой в таинственный Минтурн
Насильно погрузил твой дух кошмар проклятый?

Пускай же грудь твоя питает мыслей рой,
Здоровья аромат вдыхая в упоенье;
Пусть кровь твоя бежит ритмической стру"й,

Как метров эллинских стозвучное теченье,
Где царствует то Феб, владыка песнопенья,
То сам великий Пан, владыка нив святой.

VIII. ПРОДАЖНАЯ МУЗА



Любовница дворцов, о, муза горьких строк!
Когда метет метель, тоскою черной вея,
Когда свистит январь, с цепи спустив Борея,
Для зябких ног твоих где взять хоть уголек?

Когда в лучах луны дрожишь ты, плечи грея,
Как для тебя достать хотя б вина глоток, -
Найти лазурный мир, где в жалкий кошелек
Кладет нам золото неведомая фея.

Чтоб раздобыть на хлеб, урвав часы от сна,
Не веруя, псалмы ты петь принуждена,
Как служка маленький, размахивать кадилом,

Иль акробаткой быть и, обнажась при всех,
Из слез невидимых вымучивая смех,
Служить забавою журнальным воротилам.

IX. ДУРНОЙ МОНАХ



На сумрачных стенах обителей святых,
Бывало, Истина в картинах представала
Очам отшельников, и лед сердец людских,
Убитых подвигом, искусство умеряло.

Цвели тогда, цвели Христовы семена!
Немало иноков, прославленных молвою,
Смиренно возложив свой крест на рамена,
Умели славить Смерть с великой простотою.

Мой дух - могильный склеп, где, пОслушник дурной,
Я должен вечно жить, не видя ни одной
Картины на стенах обители постылой...

- О, нерадивый раб! Когда сберусь я с силой
Из зрелища моих несчастий и скорбей
Труд сделать рук моих, любовь моих очей?

X. ВРАГ



Моя весна была зловещим ураганом,
Пронзенным кое-где сверкающим лучом;
В саду разрушенном не быть плодам румяным -
В нем льет осенний дождь и не смолкает гром.

Душа исполнена осенних созерцаний;
Лопатой, граблями я, не жалея сил,
Спешу собрать земли размоченные ткани,
Где воды жадные изрыли ряд могил.

О новые цветы, невиданные грезы,
В земле размоченной и рыхлой, как песок,
Вам не дано впитать животворящий сок!

Все внятней Времени смертельные угрозы:
О горе! впившись в грудь, вливая в сердце мрак
Высасывая кровь, растет и крепнет Враг.



Пнд 20 Янв 2014 11:52:58
Я наверное здесь самая успешная
id152536522

Пнд 20 Янв 2014 11:53:04



Пнд 20 Янв 2014 11:53:11
>>61197054
а я вот не форшу пони но ани мне нравятса

Пнд 20 Янв 2014 11:53:32
XI. НЕУДАЧА



О если б в грудь мою проник,
Сизиф, твой дух в работе смелый,
Я б труд свершил рукой умелой!
Искусство - вечность, Время - миг.

К гробам покинутым, печальным,
Гробниц великих бросив стан,
Мой дух, гремя как барабан,
Несется с маршем погребальным.

Вдали от лота и лопат,
В холодном сумраке забвенья
Сокровищ чудных груды спят;

В глухом безлюдье льют растенья
Томительный, как сожаленья,
Как тайна, сладкий аромат.


XII. ПРЕДСУЩЕСТВОВАНИЕ



Моей обителью был царственный затвор.
Как грот базальтовый, толпился лес великий
Столпов, по чьим стволам живые сеял блики
Сверкающих морей победный кругозор.

В катящихся валах, всех слав вечерних лики
Ко мне влачил прибой и пел, как мощный хор;
Сливались радуги, слепившие мой взор,
С великолепием таинственной музыки.

Там годы долгие я в негах изнывал, -
Лазури солнц и волн на повседневном пире.
И сонм невольников нагих, омытых в мирре,

Вай легким веяньем чело мне овевал, -
И разгадать не мог той тайны, коей жало
Сжигало мысль мою и плоть уничтожало.


ЦЫГАНЫ



Вчера клан ведунов с горящими зрачками
Стан тронул кочевой, взяв на спину детей
Иль простерев сосцы отвиснувших грудей
Их властной жадности. Мужья со стариками

Идут, увешаны блестящими клинками,
Вокруг обоза жен, в раздолии степей,
Купая в небе грусть провидящих очей,
Разочарованно бродящих с облаками.

Завидя табор их, из глубины щелей
Цикада знойная скрежещет веселей;
Кибела множит им избыток сочный злака,

Изводит ключ из скал, в песках растит оаз -
Перед скитальцами, чей невозбранно глаз
Читает таинства родной годины Мрака.


XIV. ЧЕЛОВЕК И МОРЕ



Как зеркало своей заповедной тоски,
Свободный Человек, любить ты будешь Море,
Своей безбрежностью хмелеть в родном просторе,
Чьи бездны, как твой дух безудержный, - горьки;

Свой темный лик ловить под отсветом зыбей
Пустым объятием и сердца ропот гневный
С весельем узнавать в их злобе многозевной,
В неукротимости немолкнущих скорбей.

Вы оба замкнуты, и скрытны, и темны.
Кто тайное твое, о Человек, поведал?
Кто клады влажных недр исчислил и разведал,
О Море?.. Жадные ревнивцы глубины!

Что ж долгие века без устали, скупцы,
Вы в распре яростной так оба беспощадны,
Так алчно пагубны, так люто кровожадны,
О братья-вороги, о вечные борцы!

XV. ДОН ЖУАН В АДУ



Лишь только дон Жуан, сойдя к реке загробной
И свой обол швырнув, перешагнул в челнок, -
Спесив, как Антисфен, на весла нищий злобный
Всей силой мстительных, могучих рук налег.

За лодкой женщины в волнах темно-зеленых,
Влача обвислые нагие телеса,
Протяжным ревом жертв, закланью обреченных,
Будили черные, как уголь, небеса.

Смеялся Сганарель и требовал уплаты;
А мертвецам, к реке спешившим из долин,
Дрожащий дон Луис лишь показал трикраты,
Что дерзкий грешник здесь, его безбожный сын.

Озябнув, куталась в свою мантилью вдовью
Эльвира тощая, и гордый взор молил,
Чтоб вероломный муж, как первою любовью,
Ее улыбкою последней одарил.

И рыцарь каменный, как прежде, гнева полный,
Взрезал речную гладь рулем, а близ него,
На шпагу опершись, герой глядел на волны,
Не удостаивая взглядом никого.

XVI. ВОЗДАЯНИЕ ГОРДОСТИ



В те дни чудесные, когда у Богословья Была и молодость и сила полнокровья, Один из докторов - как видно по всему, Высокий ум, в сердцах рассеивавший тьму, Их бездны черные будивший словом жгучим, К небесным истинам карабкаясь по кручам, Где он и сам не знал ни тропок, ни дорог, Где только чистый Дух еще пройти бы мог, - Так дико возопил в диавольской гордыне, Как будто страх в него вселился на вершине: "Христос! Ничтожество! Я сам тебя вознес! Открой я людям все, в чем ты не прав, Христос,
На смену похвалам посыплются хуленья,
Тебя, как выкидыш, забудут поколенья".

Сказал и замолчал, и впрямь сошел с ума,
Как будто наползла на это солнце тьма.
Рассудок хаосом затмился. В гордом храме,
Блиставшем некогда богатыми дарами,
Где жизнь гармонии была подчинена,
Все поглотила ночь, настала тишина,
Как в запертом на ключ, заброшенном подвале.
Уже не различал он, лето ли, зим
На пса бродячего похожий, рыскал он,
Не видя ничего, оборван, изможден,
Посмешище детей, ненужный и зловещий,
Подобный брошенной и отслужившей вещи.

XVII. КРАСОТА



О смертный! как мечта из камня, я прекрасна!
И грудь моя, что всех погубит чередой,
Сердца художников томит любовью властно,
Подобной веществу, предвечной и немой.

В лазури царствую я сфинксом непостижным;
Как лебедь, я бела, и холодна, как снег;
Презрев движение, любуюсь неподвижным;
Вовек я не смеюсь, не плачу я вовек.

Я - строгий образец для гордых изваяний,
И, с тщетной жаждою насытить глад мечтаний,
Поэты предо мной склоняются во прах.

Но их ко мне влечет, покорных и влюбленных, Сиянье вечности в моих глазах бессонных, Где все прекраснее, как в чистых зеркалах.

Пнд 20 Янв 2014 11:53:49
>>61197045
С мэйдами?


Пнд 20 Янв 2014 11:53:50
>>61196950
Водочкой, селёдочкой


Пнд 20 Янв 2014 11:54:10
XVIII. ИДЕАЛ



Нет, ни красотками с зализанных картинок -
Столетья пошлого разлитый всюду яд! -
Ни ножкой, втиснутой в шнурованный ботинок,
Ни ручкой с веером меня не соблазнят.

Пускай восторженно поет свои хлорозы,
Больничной красотой прельщаясь, Гаварни -
Противны мне его чахоточные розы;
Мой красный идеал никак им не сродни!

Нет, сердцу моему, повисшему над бездной,
Лишь, леди Макбет, вы близки душой железной,
Вы, воплощенная Эсхилова мечта,

Да ты, о Ночь, пленить еще способна взор мой,
Дочь Микеланджело, обязанная формой
Титанам, лишь тобой насытившим уста!

XIX. ВЕЛИКАНША



В века, когда, горя огнем, Природы грудь
Детей чудовищных рождала сонм несчетный,
Жить с великаншею я стал бы, беззаботный,
И к ней, как страстный кот к ногам царевны, льнуть.

Я б созерцал восторг ее забав ужасных,
Ее расцветший дух, ее возросший стан,
В ее немых глазах блуждающий туман
И пламя темное восторгов сладострастных.

Я стал бы бешено карабкаться по ней,
Взбираться на ее громадные колени;
Когда же в жалящей истоме летних дней

Она ложилась бы в полях под властью лени,
Я мирно стал бы спать в тени ее грудей,
Как у подошвы гор спят хижины селений.

XX. МАСКА




Аллегорическая статуя в духе Ренессанса
Эрнесту Кристофу,
скульптору
Смотри: как статуя из флорентийской виллы,
Вся мускулистая, но женственно-нежна,
Творенье двух сестер - Изящества и Силы -
Как чудо в мраморе, возникла здесь она.
Божественная мощь в девичьи-стройном теле,
Как будто созданном для чувственных утех -
Для папской, может быть, иль княжеской постели.

- А этот сдержанный и сладострастный смех,
Едва скрываемое Самоупоенье,
А чуть насмешливый и вместе томный взгляд,
Лицо и грудь ее в кисейном обрамленье, -
Весь облик, все черты победно говорят:
"Соблазн меня зовет, Любовь меня венчает!"
В ней все возвышенно, но сколько остроты
Девичья грация величью сообщает!
Стань ближе, обойди вкруг этой красоты.

Так вот искусства ложь! Вот святотатство в храме!
Та, кто богинею казалась миг назад,
Двуглавым чудищем является пред нами.
Лишь маску видел ты, обманчивый фасад -
Ее притворный лик, улыбку всем дарящий,
Смотри же, вот второй - страшилище, урод,
Неприукрашенный, и, значит, настоящий
С обратной стороны того, который лжет.
Ты плачешь. Красота! Ты, всем чужая ныне,
Мне в сердце слезы льешь великою рекой.
Твоим обманом пьян, я припадал в пустыне
К волнам, исторгнутым из глаз твоих тоской!

- О чем же плачешь ты? В могучей, совершенной,
В той, кто весь род людской завоевать могла,
Какой в тебе недуг открылся сокровенный?

- Нет, это плач о том, что и она жила!
И что еще живет! Еще живет! До дрожи
Ее пугает то, что жить ей день за днем,
Что надо завтра жить и послезавтра тоже,
Что надо жить всегда, всегда! - как мы живем!

XXI. ГИМН КРАСОТЕ



Скажи, откуда ты приходишь, Красота?
Твой взор - лазурь небес иль порожденье ада?
Ты, как вино, пьянишь прильнувшие уста,
Равно ты радости и козни сеять рада.

Заря и гаснущий закат в твоих глазах,
Ты аромат струишь, как будто вечер бурный;
Героем отрок стал, великий пал во прах,
Упившись губ твоих чарующею урной.

Прислал ли ад тебя иль звездные края?
Твой Демон, словно пес, с тобою неотступно;
Всегда таинственна, безмолвна власть твоя,
И все в тебе - восторг, и все в тебе преступно!

С усмешкой гордою идешь по трупам ты,
Алмазы ужаса струят свой блеск жестокий,
Ты носишь с гордостью преступные мечты
На животе своем, как звонкие брелоки.

Вот мотылек, тобой мгновенно ослеплен,
Летит к тебе - горит, тебя благословляя;
Любовник трепетный, с возлюбленной сплетен,
Как с гробом бледный труп сливается, сгнивая.

Будь ты дитя небес иль порожденье ада,
Будь ты чудовище иль чистая мечта,
В тебе безвестная, ужасная отрада!
Ты отверзаешь нам к безбрежности врата.

Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена?
Не все ль равно: лишь ты, царица Красота,
Освобождаешь мир от тягостного плена,
Шлешь благовония и звуки и цвета!


XXII. ЭКЗОТИЧЕСКИЙ АРОМАТ



Когда, закрыв глаза, я, в душный вечер лета,
Вдыхаю аромат твоих нагих грудей,
Я вижу пред собой прибрежия морей,
Залитых яркостью однообразной света;

Ленивый остров, где природой всем даны
Деревья странные с мясистыми плодами;
Мужчин, с могучими и стройными телами,
И женщин, чьи глаза беспечностью полны.

За острым запахом скользя к счастливым странам,
Я вижу порт, что полн и мачт, и парусов,
Еще измученных борьбою с океаном,

И тамариндовых дыхание лесов,
Что входит в грудь мою, плывя к воде с откосов,
Мешается в душе с напевами матросов.


XXIII. ШЕВЕЛЮРА



О, завитое в пышные букли руно!
Аромат, отягченный волною истомы,
Напояет альков, где тепло и темно;
Я мечты пробуждаю от сладостной дремы,
Как платок надушенный взбивая руно!..

Нега Азии томной и Африки зной,
Мир далекий, отшедший, о лес благовонный,
Возникает над черной твоей глубиной!
Я парю ароматом твоим опьяненный,
Как другие сердца музыкальной волной!

Я лечу в те края, где от зноя безмолвны
Люди, полные соков, где жгут небеса;
Пусть меня унесут эти косы, как волны!
Я в тебе, море черное, грезами полный,
Вижу длинные мачты, огни, паруса;

Там свой дух напою я прохладной волною
Ароматов, напевов и ярких цветов;
Там скользят корабли золотою стезею,
Раскрывая объятья для радостных снов,
Отдаваясь небесному, вечному зною.

Я склонюсь опьяненной, влюбленной главой
К волнам черного моря, где скрыто другое,
Убаюканный качкою береговой;
В лень обильную сердце вернется больное,
В колыхание нег, в благовонный покой!

Вы лазурны, как свод высоко-округленный, Вы - шатер далеко протянувшейся мглы; На пушистых концах пряди с прядью сплетенной Жадно пьет, словно влагу, мой дух опьяненный Запах муска, кокоса и жаркой смолы. В эти косы тяжелые буду я вечно Рассыпать бриллиантов сверкающий свет, Чтоб, ответив на каждый порыв быстротечный, Ты была как оазис в степи бесконечной, Чтобы волны былого поили мой бред.

Пнд 20 Янв 2014 11:54:13
>>61197101
давай паженимса в суботу няша)

Пнд 20 Янв 2014 11:54:26



Пнд 20 Янв 2014 11:54:56
XXIV



Тебя, как свод ночной, безумно я люблю,
Тебя, великую молчальницу мою!
Ты - урна горести; ты сердце услаждаешь,
Когда насмешливо меня вдруг покидаешь,
И недоступнее мне кажется в тот миг
Бездонная лазурь, краса ночей моих!

Я как на приступ рвусь тогда к тебе, бессильный,
Ползу, как клуб червей, почуя труп могильный.
Как ты, холодная, желанна мне! Поверь, -
Неумолимая, как беспощадный зверь!

XV


Ты на постель свою весь мир бы привлекла,
О, женщина, о, тварь, как ты от скуки зла!
Чтоб зубы упражнять и в деле быть искусной -
Съедать по сердцу в день - таков девиз твой гнусный.
Зазывные глаза горят, как бар ночной,
Как факелы в руках у черни площадной,
В заемной прелести ища пути к победам,
Но им прямой закон их красоты неведом.

Бездушный инструмент, сосущий кровь вампир,
Ты исцеляешь нас, но как ты губишь мир!
Куда ты прячешь стыд, пытаясь в позах разных
Пред зеркалами скрыть ущерб в своих соблазнах
Как не бледнеешь ты перед размахом зла,
С каким, горда собой, на землю ты пришла,
Чтоб темный замысел могла вершить Природа
Тобою, женщина, позор людского рода, -
Тобой, животное! - над гением глумясь.
Величье низкое, божественная грязь!

XXVI. SED NON SATIATA*



Кто изваял тебя из темноты ночной,
Какой туземный Фауст, исчадие саванны?
Ты пахнешь мускусом и табаком Гаванны,
Полуночи дитя, мой идол роковой.

Ни опиум, ни хмель соперничать с тобой
Не смеют, демон мой; ты - край обетованный,
Где горестных моих желаний караваны
К колодцам глаз твоих идут на водопой.

Но не прохлада в них - огонь, смола и сера.
О, полно жечь меня, жестокая Мегера!
Пойми, ведь я не Стикс, чтоб приказать: "Остынь!",

Семижды заключив тебя в свои объятья!
Не Прозерпина я, чтоб испытать проклятье,
Сгорать с тобой дотла в аду твоих простынь!

----------
* Но ненасытившаяся (лат.).

XXVII


В струении одежд мерцающих ее,
В скольжении шагов - тугое колебанье
Танцующей змеи, когда факир свое
Священное над ней бормочет заклинанье.

Бесстрастию песков и бирюзы пустынь
Она сродни - что им и люди, и страданья?
Бесчувственней, чем зыбь, чем океанов синь,
Она плывет из рук, холодное созданье.

Блеск редкостных камней в разрезе этих глаз.
И в странном, неживом и баснословном мире,
Где сфинкс и серафим сливаются в эфире,

Где излучают свет сталь, золото, алмаз,
Горит сквозь тьму времен ненужною звездою
Бесплодной женщины величье ледяное.

XXVIII. ТАНЦУЮЩАЯ ЗМЕЯ



Твой вид беспечный и ленивый
Я созерцать люблю, когда
Твоих мерцаний переливы
Дрожат, как дальняя звезда.

Люблю кочующие волны
Благоухающих кудрей,
Что благовоний едких полны
И черной синевы морей.

Как челн, зарею окрыленный,
Вдруг распускает паруса,
Мой дух, мечтою умиленный,
Вдруг улетает в небеса.

И два бесчувственные глаза
Презрели радость и печаль,
Как два холодные алмаза,
Где слиты золото и сталь.

Свершая танец свой красивый,
Ты приняла, переняла
-змеи танцующей извивы
На тонком острие жезла.

Истомы ношею тяжелой
Твоя головка склонена -
То вдруг игривостью веселой
Напомнит мне игру слона.

Твой торс склоненный, удлиненный
Дрожит, как чуткая ладья,
Когда вдруг реи наклоненной
Коснется влажная струя.

И, как порой волна, вскипая,
Растет от таянья снегов,
Струится влага, проникая
Сквозь тесный ряд твоих зубов.

Мне снится: жадными губами
Вино богемское я пью,
Как небо, чистыми звездами
Осыпавшее грудь мою!

XXIX. ПАДАЛЬ



Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.

И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.

Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.

Все это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.

И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.

То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.

Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.

Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая, Вы, лучезарный серафим. И вас, красавица, и вас коснется тленье, И вы сгниете до костей, Одетая в цветы под скорбные моленья, Добыча гробовых гостей. Скажите же червям, когда начнут, целуя, Вас пожирать во тьме сырой, Что тленной красоты - навеки сберегу я И форму, и бессмертный строй.

Пнд 20 Янв 2014 11:55:01
>>61197150
мм ясно))

Пнд 20 Янв 2014 11:55:12



Пнд 20 Янв 2014 11:55:32
XXX. DE PROFUNDIS CLAMAVI*



К Тебе, к Тебе одной взываю я из бездны,
В которую душа низринута моя...
Вокруг меня - тоски свинцовые края,
Безжизненна земля и небеса беззвездны.

Шесть месяцев в году здесь стынет солнца свет,
А шесть - кромешный мрак и ночи окаянство..
Как нож, обнажены полярные пространства:
- Хотя бы тень куста! Хотя бы волчий след!

Нет ничего страшней жестокости светила,
Что излучает лед. А эта ночь - могила,
Где Хаос погребен! Забыться бы теперь

Тупым, тяжелым сном - как спит в берлоге зверь...
Забыться и забыть и сбросить это бремя,
Покуда свой клубок разматывает время...

----------
* Из бездны взываю (лат.).

XXXI. ВАМПИР



В мою больную грудь она
Вошла, как острый нож, блистая,
Пуста, прекрасна и сильна,
Как демонов безумных стая.

Она в альков послушный свой
Мой бедный разум превратила;
Меня, как цепью роковой,
Сковала с ней слепая сила.

И как к игре игрок упорный
Иль горький пьяница к вину,
Как черви к падали тлетворной,
Я к ней, навек проклятой, льну.

Я стал молить: "Лишь ты мне можешь
Вернуть свободу, острый меч;
Ты, вероломный яд, поможешь
Мое бессилие пресечь!"

Но оба дружно: "Будь покоен! -
С презреньем отвечали мне. -
Ты сам свободы недостоин,
Ты раб по собственной вине!

Когда от страшного кумира
Мы разум твой освободим,
Ты жизнь в холодный труп вампира
Вдохнешь лобзанием своим!"

XXXII


С еврейкой бешеной простертый на постели,
Как подле трупа труп, я в душной темноте
Проснулся, и к твоей печальной красоте
От этой - купленной - желанья полетели.

Я стал воображать - без умысла, без цели, -
Как взор твой строг и чист, как величава ты,
Как пахнут волосы, и терпкие мечты,
Казалось, оживить любовь мою хотели.

Я всю, от черных кос до благородных ног,
Тебя любить бы мог, обожествлять бы мог,
Все тело дивное обвить сетями ласки,
Когда бы ввечеру, в какой-то грустный час,
Невольная слеза нарушила хоть раз
Безжалостный покой великолепной маски.

XXXIII. ПОСМЕРТНЫЕ УГРЫЗЕНИЯ



Когда затихнешь ты в безмолвии суровом,
Под черным мрамором, угрюмый ангел мой,
И яма темная, и тесный склеп сырой
Окажутся твоим поместьем и альковом,

И куртизанки грудь под каменным покровом
От вздохов и страстей найдет себе покой,
И уж не повлекут гадательной тропой
Тебя твои стопы вслед вожделеньям новым,

Поверенный моей негаснущей мечты,
Могила - ей одной дано понять поэта! -
Шепнет тебе в ночи: "Что выгадала ты,

Несовершенная, и чем теперь согрета,
Презрев все то, о чем тоскуют и в раю?"
И сожаленье - червь - вопьется в плоть твою.

XXXIV. КОШКА



Мой котик, подойди, ложись ко мне на грудь,
Но когти убери сначала.
Хочу в глазах твоих красивых потонуть -
В агатах с отблеском металла.

Как я люблю тебя ласкать, когда, ко мне
Пушистой привалясь щекою,
Ты, электрический зверек мой, в тишине
Мурлычешь под моей рукою.

Ты как моя жена. Ее упорный взгляд -
Похож на твой, мой добрый котик:
Холодный, пристальный, пронзающий, как дротик.

И соблазнительный, опасный аромат
Исходит, как дурман, ни с чем другим не схожий,
От смуглой и блестящей кожи.

XXXV. DUELLUM*



Бойцы сошлись на бой, и их мечи вокруг
Кропят горячий пот и брызжут красной кровью.
Те игры страшные, тот медный звон и стук -
Стенанья юности, растерзанной любовью!

В бою раздроблены неверные клинки,
Но острый ряд зубов бойцам заменит шпаги:
Сердца, что позднею любовью глубоки,
Не ведают границ безумья и отваги!

И вот в убежище тигрят, в глухой овраг
Скатился в бешенстве врага сдавивший враг,
Кустарник багряня кровавыми струями!

Та пропасть - черный ад, наполненный друзьями;
С тобой, проклятая, мы скатимся туда,
Чтоб наша ненависть осталась навсегда!

----------
* Поединок (лат.).

XXXVI. БАЛКОН



Мать воспоминаний, нежная из нежных,
Все мои восторги! Весь призыв мечты!
Ты воспомнишь чары ласк и снов безбрежных,
Прелесть вечеров и кроткой темноты.
Мать воспоминаний, нежная из нежных!

Вечера при свете угля золотого,
Вечер на балконе, розоватый дым.
Нежность этой груди! Существа родного!
Незабвенность слов, чей смысл неистребим,
В вечера при свете угля золотого!

Как красиво солнце вечером согретым!
Как глубоко небо! В сердце сколько струн!
О, царица нежных, озаренный светом,
Кровь твою вдыхал я, весь с тобой и юн.
Как красиво солнце вечером согретым!

Ночь вокруг сгущалась дымною стеною,
Я во тьме твои угадывал зрачки,
Пил твое дыханье, ты владела мною!
Ног твоих касался братскостью руки.
Ночь вокруг сгущалась дымною стеною.

Знаю я искусство вызвать миг счастливый, Прошлое я вижу возле ног твоих. Где ж искать я буду неги горделивой, Как не в этом теле, в чарах ласк твоих? Знаю я искусство вызвать миг счастливый. Эти благовонья, клятвы, поцелуи, Суждено ль им встать из бездн, запретных нам, Как восходят солнца, скрывшись на ночь в струи, Ликом освеженным вновь светить морям? - Эти благовонья, клятвы, поцелуи!

Пнд 20 Янв 2014 11:56:02



Пнд 20 Янв 2014 11:56:14
>>61197054
Ты так говоришь, будто это что-то плохое.

Пнд 20 Янв 2014 11:56:19
XXXVII. ОДЕРЖИМЫЙ



Смотри, диск солнечный задернут мраком крепа;
Окутайся во мглу и ты, моя Луна,
Курясь в небытии, безмолвна и мрачна,
И погрузи свой лик в бездонный сумрак склепа.

Зову одну тебя, тебя люблю я слепо!
Ты, как ущербная звезда, полувидна;
Твои лучи влечет Безумия страна;
Долой ножны, кинжал сверкающий свирепо!

Скорей, о пламя люстр, зажги свои зрачки!
Свои желания зажги, о взор упорный!
Всегда желанна ты во мгле моей тоски;

Ты - розовый рассвет, ты - Ночи сумрак черный;
Все тело в трепете, всю душу полнит гул, -
Я вопию к тебе, мой бог, мой Вельзевул!

XXXVIII. ПРИЗРАК



I
Мрак
Велением судьбы я ввергнут в мрачный склеп,
Окутан сумраком таинственно-печальным;
Здесь Ночь предстала мне владыкой изначальным;
Здесь, розовых лучей лишенный, я ослеп.

На вечном сумраке мечты живописуя,
Коварным Господом я присужден к тоске;
Здесь сердце я сварю, как повар, в кипятке
И сам в груди своей его потом пожру я!

Вот, вспыхнув, ширится, колышется, растет,
Ленивой грацией приковывая око,
Великолепное видение Востока;

Вот протянулось ввысь и замерло - и вот
Я узнаю Ее померкшими очами:
Ее, то темную, то полную лучами.

II. Аромат



Читатель, знал ли ты, как сладостно душе,
Себя медлительно, блаженно опьяняя,
Пить ладан, что висит, свод церкви наполняя,
Иль едким мускусом пропахшее саше?

Тогда минувшего иссякнувший поток
Опять наполнится с магическою силой,
Как будто ты сорвал на нежном теле милой
Воспоминания изысканный цветок!

Саше пахучее, кадильница алькова,
Ее густых кудрей тяжелое руно
Льет волны диких грез и запаха лесного;

В одеждах бархатных, где все еще полно
Дыханья юности невинного, святого,
Я запах меха пью, пьянящий, как вино.

III. Рамка



Как рамка лучшую картину облекает
Необъяснимою, волшебной красотой,
И, отделив ее таинственной чертой
От всей Природы, к ней вниманье привлекает,

Так с красотой ее изысканной слиты
Металл и блеск огней и кресел позолота:
К ее сиянью все спешит прибавить что-то,
Все служит рамкою волшебной красоты.

И вот ей кажется, что все вокруг немеет
От обожания, и торс роскошный свой
Она в лобзаниях тугих шелков лелеет,

Сверкая зябкою и чуткой наготой;
Она вся грации исполнена красивой
И обезьянкою мне кажется игривой.

IV. Портрет



Увы, Болезнь и Смерть все в пепел превратили;
Огонь, согревший нам сердца на миг, угас;
И нега знойная твоих огромных глаз
И влага пышных губ вдруг стала горстью пыли.

Останки скудные увидела душа;
Где вы, пьянящие, всесильные лобзанья,
Восторгов краткие и яркие блистанья?..
О, смутен контур твой, как три карандаша.

Но в одиночестве и он, как я, умрет -
И Время, злой старик, день ото дня упорно
Крылом чудовищным его следы сотрет...

Убийца дней моих, палач мечтаний черный,
Из вечной памяти досель ты не исторг
Ее - души моей и гордость и восторг!

XXXIX


Тебе мои стихи! когда поэта имя,
Как легкая ладья, что гонит Аквилон,
Причалит к берегам неведомых времен
И мозг людей зажжет виденьями своими -

Пусть память о тебе назойливо гремит,
Путь мучит, как тимпан, чарует, как преданье,
Сплетется с рифмами в мистическом слиянье,
Как только с петлей труп бывает братски слит!

Ты, бездной адскою, ты, небом проклятая,
В одной моей душе нашла себе ответ!
Ты тень мгновенная, чей контур гаснет тая.

Глумясь над смертными, ты попираешь свет
И взором яшмовым и легкою стопою,
Гигантским ангелом воздвигшись над толпою!


XL. SEMPER EADEM*



"Откуда скорбь твоя? зачем ее волна
Взбегает по скале, чернеющей отвесно?"
- Тоской, доступной всем, загадкой, всем известной,
Исполнена душа, где жатва свершена.

Сдержи свой смех, равно всем милый и понятный,
Как правда горькая, что жизнь - лишь бездна зла;
Пусть смолкнет, милая, твой голос, сердцу внятный,
Чтоб на уста печать безмолвия легла.

Ты знаешь ли, дитя, чье сердце полно света
И чьи улыбчивы невинные уста,-
Что Смерть хитрей, чем Жизнь, плетет свои тенета?

Но пусть мой дух пьянит и ложная мечта!
И пусть утонет взор в твоих очах лучистых,
Вкушая долгий сон во мгле ресниц тенистых.

----------
* Всегда та же (лат.).

XLI. ВСЯ НЕРАЗДЕЛЬНО



Сам Демон в комнате высокой
Сегодня посетил меня;
Он вопрошал мой дух, жестоко
К ошибкам разум мой клоня:

"В своих желаниях упорных
Из всех ее живых красот,
И бледно-розовых, и черных,
Скажи, что вкус твой предпочтет?"

"Уйди! - нечистому сказала Моя
влюбленная душа. - В ней все -
диктам, она мне стала
Вся безраздельно хороша!

В ней все мне сердце умиляет,
Не знаю "что", не знаю "как";
Она, как утро, ослепляет
И утоляет дух, как мрак.

В ней перепутана так сложно
Красот изысканная нить,
Ее гармоний невозможно
В ряды аккордов разрешить.

Душа исполнена влиянья
Таинственных метаморфоз:
В ней стало музыкой дыханье,
А голос - ароматом роз!"


XLII.Что можешь ты сказать, мой дух всегда ненастный,



Душа поблекшая, что можешь ты сказать
Ей, полной благости, ей, щедрой, ей прекрасной?
Один небесный взор - и ты цветешь опять!..

Напевом гордости да будет та хвалима, Чьи очи строгие нежнее всех очей, Чья плоть - безгрешное дыханье херувима, Чей взор меня облек в одежду из лучей! Всегда: во тьме ночной, холодной и унылой, На людной улице, при ярком свете дня, Передо мной скользит, дрожит твой облик милый, Как факел, сотканный из чистого огня: - Предайся Красоте душой, в меня влюбленной; Я буду Музою твоею и Мадонной!

Пнд 20 Янв 2014 11:56:30
>>61197221
Пиздец, поэзию никогда не любил, но этим циклом зачитываюсь только так. Спасибо, что доставил.

Пнд 20 Янв 2014 11:56:41
>>61196849
>Bitard671
гнусный уёбыш


Пнд 20 Янв 2014 11:57:19



Пнд 20 Янв 2014 11:57:22
Какое всё хорошее.


Пнд 20 Янв 2014 11:57:22
XLIII. ЖИВОЙ ФАКЕЛ



Два брата неземных, два чудотворных глаза
Всегда передо мной. Искусный серафим
Их сплавил из огня, магнита и алмаза,
Чтоб, видя свет во тьме, я следовал за ним.

Два факела живых! Из их повиновенья,
Раб этих нежных слуг, теперь не выйдешь ты...
Минуя западни и камни преткновенья,
Они тебя ведут дорогой Красоты.

Их свет неугасим, хотя едва мерцают,
Как в солнечных лучах, лампады в алтаре,
Но те вещают скорбь, а эти прославляют

Не Смерть во тьме ночной - Рожденье на заре
Так пусть же никогда не гаснет ваша сила,
Восход моей души зажегшие светила!

XLIV. ИСКУПЛЕНИЕ



Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?
Тоска, унынье, стыд терзали вашу грудь?
И ночью бледный страх... хоть раз когда-нибудь
Сжимал ли сердце вам в тисках холодной стали?
Вы, ангел радости, когда-нибудь страдали?

Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?
С отравой жгучих слез и яростью без сил?
К вам приводила ночь немая из могил
Месть, эту черную назойливую гостью?
Вы, ангел кротости, знакомы с тайной злостью?

Вас, ангел свежести, томила лихорадка?
Вам летним вечером, на солнце у больниц,
В глаза бросались ли те пятна желтых лиц,
Где синих губ дрожит мучительная складка?
Вас, ангел свежести, томила лихорадка?

Вы, ангел прелести, теряли счет морщинам?
Угрозы старости уж леденили вас?
Там в нежной глубине влюбленно-синих глаз
Вы не читали снисхождения к сединам
Вы, ангел прелести, теряли счет морщинами?

О, ангел счастия, и радости, и света!
Бальзама нежных ласк и пламени ланит
Я не прошу у вас, как зябнущий Давид...
Но, если можете, молитесь за поэта
Вы, ангел счастия, и радости, и света!

XLV. ИСПОВЕДЬ



Один лишь только раз вы мраморной рукою
О руку оперлись мою.
Я в недрах памяти, мой добрый друг, с тоскою
Миг этой близости таю.

Все спало. Как медаль, на куполе высоком
Блестела серебром луна.
На смолкнувший Париж торжественным потоком
Лилась ночная тишина.

Лишь робко крадучись иль прячась под ворота,
Не спали кошки в этот час,
Или доверчиво, как тень, как близкий кто-то,
Иная провожала нас.

И дружба расцвела меж нами в свете лунном, -
Но вдруг, в сияющей ночи,
У вас, красавица, у лиры той, чьим струнам
Сродни лишь яркие лучи,

У светлой, радостной, как праздничные трубы,
Все веселящие вокруг,
Улыбкой жалобной скривились, дрогнув, губы,
И тихий стон, слетевший вдруг,

Был как запуганный, заброшенный, забытый
Ребенок хилый и больной,
От глаз насмешливых в сыром подвале скрытый
Отцом и матерью родной.

И, словно пленный дух, та злая нота пела,
Что этот мир неисправим,
Что всюду эгоизм и нет ему предела,
Он только изменяет грим.

Что быть красавицей - нелегкая задача,
Привычка, пошлая, как труд
Танцорок в кабаре, где, злость и скуку пряча,
Они гостям улыбку шлют,

Что красоту, любовь - все в мире смерть уносит,
Что сердце - временный оплот.
Все чувства, все мечты Забвенье в сумку бросит
И жадной Вечности вернет.

Как ясно помню я и той луны сиянье,
И город в призрачной тиши,
И то чуть слышное, но страшное признанье,
Ночную исповедь души.

XLVI. ДУХОВНАЯ ЗАРЯ



Лишь глянет лик зари и розовый и белый
И строгий Идеал, как грустный, чистый сон,
Войдет к толпе людей, в разврате закоснелой, -
В скоте пресыщенном вдруг Ангел пробужден.

И души падшие, чья скорбь благословенна,
Опять приближены к далеким небесам,
Лазурной бездною увлечены мгновенно;
Не так ли, чистая Богиня, сходит к нам

В тот час, когда вокруг чадят останки оргий,
Твой образ, сотканный из розовых лучей?
Глаза расширены в молитвенном восторге;

Как Солнца светлый лик мрачит огни свечей,
Так ты, моя душа, свергая облик бледный,
Вдруг блещешь вновь, как свет бессмертный, всепобедный.

XLVII. ГАРМОНИЯ ВЕЧЕРА



Уж вечер. Все цветущие растенья,
Как дым кадил, роняют аромат;
За звуком звук по воздуху летят;
Печальный вальс и томное круженье!

Как дым кадил, струится аромат;
И стонет скрипка, как душа в мученье;
Печальный вальс и томное круженье!
И небеса, как алтари, горят.

И стонет сумрак, как душа в мученье,
Испившая сует смертельный яд;
И небеса, как алтари, горят.
Светило дня зардело на мгновенье.

Земных сует испив смертельный яд,
Минувшего душа сбирает звенья.
Светило дня зардело на мгновенье.
И, как потир, мечты о ней блестят...

XLVII. ФЛАКОН



Есть запахи, чья власть над нами бесконечна:
В любое вещество въедаются навечно.
Бывает, что, ларец диковинный открыв
(Заржавленный замок упорен и визглив),

Иль где-нибудь в углу, средь рухляди чердачной
В слежавшейся пыли находим мы невзрачный
Флакон из-под духов: он тускл, и пуст, и сух,
Но память в нем жива, жив отлетевший дух.

Минувшие мечты, восторги и обиды,
Мечты увядшие - слепые хризалиды,
Из затхлой темноты, как бы набравшись сил,
Выпрастывают вдруг великолепье крыл.

В лазурном, золотом, багряном одеянье,
Нам голову кружа, парит Воспоминанье...
И вот уже душа, захваченная в плен,
Над бездной склонена и не встает с колен.

Возникнув из пелен, как Лазарь воскрешенный,
Там оживает тень любви похороненной,
Прелестный призрак, прах, струящий аромат,
Из ямы, где теперь - гниенье и распад.

Когда же и меня забвение людское
Засунет в старый шкаф небрежною рукою,
Останусь я тогда, надтреснут, запылен,
Несчастный, никому не надобный флакон,

Гробницею твоей, чумное, злое зелье,
Яд, созданный в раю, души моей веселье,
Сжигающий нутро расплавленный свинец,
О, сердца моего начало и конец!

XLIX. ОТРАВА



Вино любой кабак, как пышный зал дворцовый,
Украсит множеством чудес.
Колонн и портиков возникнет стройный лес
Из золота струи багровой -
Так солнце осенью глядит из мглы небес.

Раздвинет опиум пределы сновидений,
Бескрайностей края,
Расширит чувственность за грани бытия,
И вкус мертвящих наслаждений,
Прорвав свой кругозор, поймет душа твоя.

И все ж сильней всего отрава глаз зеленых,
Твоих отрава глаз,
Где, странно искажен, мой дух дрожал не раз,
Стремился к ним в мечтах бессонных
И в горькой глубине изнемогал и гас.

Но чудо страшное, уже на грани смерти,
Таит твоя слюна,
Когда от губ твоих моя душа пьяна,
И в сладострастной круговерти
К реке забвения с тобой летит она.

L. ТРЕВОЖНОЕ НЕБО



Твой взор загадочный как будто увлажнен.
Кто скажет, синий ли, зеленый, серый он?
Он то мечтателен, то нежен, то жесток,
То пуст, как небеса, рассеян иль глубок.

Ты словно колдовство тех долгих белых дней, Когда в дремотной мгле душа грустит сильней, И нервы взвинчены, и набегает вдруг, Будя заснувший ум, таинственный недуг. Порой прекрасна ты, как кругозор земной Под солнцем осени, смягченным пеленой. Как дали под дождем, когда их глубина Лучом встревоженных небес озарена! О, в этом климате, пленяющем навек, - В опасной женщине, - приму ль я первый снег, И наслаждения острей стекла и льда Найду ли в зимние, в ночные холода?

Пнд 20 Янв 2014 11:58:01
бля) пацаны) был както я на бронисходки и там повстричал одного брони) он был прикольным) а кагда мы вазращались домой то сели на лавку) а он мне ногу начсал гладить и я возбудился) блин это лучше чем клопать))

Пнд 20 Янв 2014 11:58:22
LI. КОТ



I
Как в комнате простой, в моем мозгу с небрежной
И легкой грацией все бродит чудный кот;
Он заунывно песнь чуть слышную поет;
Его мяуканье и вкрадчиво и нежно.

Его мурлыканья то внятнее звучат,
То удаленнее, спокойнее, слабее;
Тот голос звуками глубокими богат
И тайно властвует он над душой моею.

Он в недра черные таинственно проник,
Повиснул сетью струй, как капли, упадает;
К нему, как к зелию, устами я приник,
Как строфы звучные, он грудь переполняет.

Мои страдания он властен покорить,
Ему дано зажечь блаженные экстазы,
И незачем ему, чтоб с сердцем говорить,
Бесцельные слова слагать в пустые фразы.

Тог голос сладостней певучего смычка,
И он торжественней, чем звонких струн дрожанье;
Он грудь пронзает мне, как сладкая тоска,
Недостижимое струя очарованье.

О чудный, странный кот! кто голос твой хоть раз
И твой таинственный напев хоть раз услышит,
Он снизойдет в него, как серафима глас,
Где все утонченной гармонией дышит.

II


От этой шубки черно-белой
Исходит тонкий аромат;
Ее коснувшись, вечер целый
Я благовонием объят.

Как некий бог - быть может, фея -
Как добрый гений здешних мест,
Всем управляя, всюду вея,
Он наполняет все окрест.

Когда же снова взгляд влюбленный
Я устремив в твой взор гляжу -
Его невольно вновь, смущенный,
Я на себя перевожу;

Тогда твоих зрачков опалы,
Как два фонарика, горят,
И ты во мгле в мой взгляд усталый
Свой пристальный вперяешь взгляд.

LII
ПРЕКРАСНЫЙ КОРАБЛЬ
Я расскажу тебе, изнеженная фея,
Все прелести твои в своих мечтах лелея,
Что блеск твоих красот
Сливает детства цвет и молодости плод!

Твой плавный, мерный шаг края одежд колышет,
Как медленный корабль, что ширью моря дышит,
Раскинув парус свой,
Едва колеблемый ритмической волной.

Над круглой шеею, над пышными плечами
Ты вознесла главу; спокойными очами
Уверенно блестя,
Как величавое ты шествуешь дитя!

Я расскажу тебе, изнеженная фея,
Все прелести твои в своих мечтах лелея,
Что блеск твоих красот
Сливает детства цвет и молодости плод.

Как шеи блещущей красив изгиб картинный!
Под муаром он горит, блестя как шкап старинный;
Грудь каждая, как щит,
Вдруг вспыхнув, молнии снопами источит.

Щиты дразнящие, где будят в нас желанья
Две точки розовых, где льют благоуханья
Волшебные цветы,
Где все сердца пленят безумные мечты!

Твой плавный, мерный шаг края одежд колышет
Ты - медленный корабль, что ширью моря дышит,
Раскинув парус свой,
Едва колеблемый ритмической волной!

Твои колени льнут к изгибам одеяний,
Сжигая грудь огнем мучительных желаний;
Так две колдуньи яд
В сосуды черные размеренно струят.

Твоим рукам сродни Геракловы забавы,
И тянутся они, как страшные удавы,
Любовника обвить,
Прижать к твоей груди и в грудь твою вдавить!

Над круглой шеею, над пышными плечами
Ты вознесла главу; спокойными очами
Уверенно блестя,
Как величавое ты шествуешь дитя!

LIII. ПРИГЛАШЕНИЕ К ПУТЕШЕСТВИЮ



Голубка моя,
Умчимся в края,
Где все, как и ты, совершенство,
И будем мы там
Делить пополам
И жизнь, и любовь, и блаженство.
Из влажных завес
Туманных небес
Там солнце задумчиво блещет,
Как эти глаза,
Где жемчуг-слеза,
Слеза упоенья трепещет.

Это мир таинственной мечты,
Неги, ласк, любви и красоты.

Вся мебель кругом
В покое твоем
От времени ярко лоснится.
Дыханье цветов
Заморских садов
И веянье амбры струится.
Богат и высок
Лепной потолок,
И там зеркала так глубоки;
И сказочный вид
Душе говорит
О дальнем, о чудном Востоке.

Это мир таинственной мечты,
Неги, ласк, любви и красоты.

Взгляни на канал,
Где флот задремал:
Туда, как залетная стая,
Свой груз корабли
От края земли
Несут для тебя, дорогая.
Дома и залив
Вечерний отлив
Одел гиацинтами пышно.
И теплой волной,
Как дождь золотой,
Лучи он роняет неслышно.

Это мир таинственной мечты,
Неги, ласк, любви и красоты.

LIV. НЕПОПРАВИМОЕ



Возможно ль задушить, возможно ль побороть
Назойливое Угрызенье,
Сосущее, как червь - бесчувственную плоть,
Как тля - цветущее растенье?
Бессмертного врага возможно ль побороть?

В напитке из какой бутыли, бочки, склянки
Утопим мы - не знаю я! -
Его прожорливую алчность куртизанки
И трудолюбье муравья?
В напитке из какой бутыли? - бочки? - склянки?

Я ведьму юную на выручку зову:
Скажи мне, как избыть такое?
Мой воспаленный ум - что раненый во рву,
Под грудой трупов, после боя.
Я ведьму юную на выручку зову.

Над ним уж воронье кружит - он умирает!
Уж волки рыскают окрест...
Он должен знать, что зверь его не растерзает,
Что будет холм и будет крест.
Смотри, уж воронье кружит - он умирает!

Как небо озарить, не знающее дня?
Как разодрать завесу ночи,
Тягучей, как смола, кромешной, без огня
Светил, глядящих людям в очи?
Как небо озарить, не знающее дня?

Надежда, кто задул тебя в окне Харчевни?
Как до пристанища дойти
Без света вдалеке и без лампады древней,
Луны, ведущей нас в пути?
Сам Дьявол погасил фонарь в окне Харчевни!

О, ведьма юная, тебе знаком ли ад? Возмездия неотвратимость? А стрел Раскаянья, пронзивших сердце, яд? Иль для тебя все это - мнимость? О, ведьма юная, тебе знаком ли ад? Непоправимое проклятыми клыками Грызет непрочный ствол души, И как над зданием термит, оно над нами, Таясь, работает в тиши - Непоправимое - проклятыми клыками! - В простом театре я, случалось, наблюдал, Как, по веленью нежной феи, Тьму адскую восход волшебный побеждал, В раскатах меди пламенея. В простом театре я, случалось, наблюдал, Как злого Сатану крылатое созданье, Ликуя, повергало в прах... Но в твой театр, душа, не вхоже ликованье. И ты напрасно ждешь впотьмах, Что сцену осветит крылатое Созданье!

Пнд 20 Янв 2014 11:58:27



Пнд 20 Янв 2014 11:58:58
>>61197371
Ну ты же понимаешь из-за чего, анон.

Пнд 20 Янв 2014 11:59:00


Я слышал как тишину поздним утром сметал звук взрыва сосачерских срак

Пнд 20 Янв 2014 11:59:12

LV . РАЗГОВОР



Ты вся - как розовый осенний небосклон!
Во мне же вновь растет печаль, как вал прилива,
И отступает вновь, как море, молчалива,
И пеной горькою я снова уязвлен.

- Твоя рука скользит в объятиях бесплодных,
К моей поруганной груди стремясь прильнуть;
Когтями женщины моя изрыта грудь,
И сердце пожрано толпой зверей голодных.

Чертог моей души безбожно осквернен;
Кощунство, оргия и смерть - со всех сторон -
Струится аромат вкруг шеи обнаженной!

В нем, Красота, твой бич, твой зов и твой закон!
Сверкни же светлыми очами, дорогая,
Зверям ненужный прах их пламенем сжигая!

LVI. ОСЕННЯЯ МЕЛОДИЯ



I
Мы скоро в сумраке потонем ледяном;
Прости же, летний свет и краткий и печальный;
Я слышу, как стучат поленья за окном,
Их гулкий стук звучит мне песней погребальной.

В моей душе - зима, и снова гнев и дрожь,
И безотчетный страх, и снова труд суровый;
Как солнца льдистый диск, так, сердце, ты замрешь,
Ниспав в полярный ад громадою багровой!

С тревогой каждый звук мой чуткий ловит слух;
То - эшафота стук... Не зная счета ранам,
Как башня ветхая, и ты падешь, мой дух,
Давно расшатанный безжалостным тараном.

Тот монотонный гул вливает в душу сон,
Мне снится черный гроб, гвоздей мне внятны звуки;
Вчера был летний день, и вот сегодня - стон
И слезы осени, предвестники разлуки.

II


Люблю ловить в твоих медлительных очах
Луч нежно-тающий и сладостно-зеленый;
Но нынче бросил я и ложе и очаг,
В светило пышное и отблеск волн влюбленный.

Но ты люби меня, как нежная сестра,
Как мать, своей душой в прощении безмерной;
Как пышной осени закатная игра,
Согрей дыханьем грудь и лаской эфемерной:

Последний долг пред тем, кого уж жаждет гроб!
Дай мне, впивая луч осенний, пожелтелый,
Мечтать, к твоим ногам прижав холодный лоб,
И призрак летних дней оплакать знойно-белый.

LVII. МАДОННЕ



Ех-vоtо* в испанском вкусе
Хочу я для тебя, Владычицы, Мадонны,
На дне своей тоски воздвигнуть потаенный
Алтарь; от глаз вдали, с собой наедине,
Я Нишу прорублю в сердечной глубине.
Там Статуей ты мне ликующей предстанешь
В лазурном, золотом, вернейшем из пристанищ.
Металла Слов и Строф чеканщик и кузнец,
На голову твою я возложу Венец,
Созвездиями Рифм разубранный на диво.
Но к смертным Божествам душа моя ревнива,
И на красу твою наброшу я Покров
Из Подозрений злых и из тревожных Снов
Тяжелый, жесткий Плащ, Упреками подбитый,
Узором Слез моих, не Жемчугом расшитый.
Пусть льнущая моя, взволнованная Страсть,
Дабы тебя обнять, дабы к тебе припасть,
Все Долы и Холмы по своему капризу
Обвить собой одной - тебе послужит Ризой.
Наряду Башмачки должны прийтись под стать:
Из Преклоненья их берусь стачать.
След ножки пресвятой, небесной без изъяна,
Да сохранит сие подобие Сафьяна!
Создать из Серебра мои персты должны
Подножие тебе - Серп молодой Луны,
Но под стопы твои, Пречистая, по праву
Не Месяц должен лечь, а скользкий Змий,Лукавый,
Что душу мне язвит. Топчи и попирай
Чудовище греха, закрывшего нам Рай,
Шипящего и злом пресыщенного Гада...
Все помыслы свои твоим представлю взглядам:
Пред белым алтарем расположу их в ряд -
Пусть тысячью Свечей перед тобой горят,
И тысячью Очей... К Тебе, Вершине снежной,
Да воспарит мой Дух, грозовый и мятежный;
В кадильнице его преображусь я сам
В бесценную Смолу, в Бензой и Фимиам.

Тут, сходству твоему с Марией в довершенье,
Жестокость и Любовь мешая в упоенье
Раскаянья (ведь стыд к лицу и палачу!),
Все смертных семь Грехов возьму и наточу,
И эти семь Ножей, с усердьем иноверца,
С проворством дикаря в твое всажу я Сердце -
В трепещущий комок, тайник твоей любви, -
Чтоб плачем изошел и утонул в крови.

----------
* Дар по обету (лат.).

LVIII. ПЕСНЬ ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ



Пусть искажен твой лик прелестный
Изгибом бешеных бровей -
Твой взор вонзается живей;
И, пусть не ангел ты небесный,

Люблю тебя безумно, страсть,
Тебя, свободу страшных оргий;
Как жрец пред идолом, в восторге
Перед тобой хочу упасть!

Пустынь и леса ароматы
Плывут в извивах жестких кос;
Ты вся - мучительный вопрос,
Влияньем страшных тайн богатый!

Как из кадильниц легкий дым,
Твой запах вкруг тебя клубится,
Твой взгляд - вечерняя зарница,
Ты дышишь сумраком ночным!

Твоей истомой опьяненным
Ты драгоценней, чем вино,
И трупы оживлять дано
Твоим объятьям исступленным!

Изгиб прильнувших к груди бедр
Пронзает дрожь изнеможении;
Истомой медленных движений
Ты нежишь свой роскошный одр.

Порывы бешеных страстей
В моих объятьях утоляя,
Лобзанья, раны расточая,
Ты бьешься на груди моей:

То, издеваясь, грудь мою
С безумным смехом раздираешь,
То в сердце тихий взор вперяешь,
Как света лунного струю.

Склонясь в восторге упоений
К твоим атласным башмачкам,
Я все сложу к твоим ногам:
Мой вещий рок, восторг мой, гений!

Твой свет, твой жар целят меня,
Я знаю счастье в этом мире!
В моей безрадостной Сибири
Ты - вспышка яркого огня!

LIX. SISINA*



Скажи, ты видел ли, как гордая Диана
Легко и весело несется сквозь леса,
К толпе поклонников не преклоняя стана,
Упившись криками, по ветру волоса?

Ты видел ли Theroigne**, что толпы зажигает, В атаку чернь зовет и любит грохот сеч, Чей смелый взор - огонь, когда, подняв свой меч, Она по лестницам в дворцы царей вбегает? Не так ли, Sisina, горит душа твоя! Но ты щедротами полна, и смерть тая, - Но ты влюбленная в огонь и порох бурно, Перед молящими спешишь, окончив бой, Сложить оружие - и слезы льешь, как урна, Опустошенная безумною борьбой. ----------
* Сизина - подруга мадам Сабатье, любовницы Бодлера.
- Прим. ред.
** Французская революционерка Теруан де Мерикур
(1752-1817).- Прим. ред.

Пнд 20 Янв 2014 11:59:38



Пнд 20 Янв 2014 11:59:58
>>61196849
Ты просто озлобленая дурашка.


Пнд 20 Янв 2014 12:00:04
LX. КРЕОЛКЕ



Я с нею встретился в краю благоуханном,
Где в красный балдахин сплелась деревьев сень,
Где каплет с стройных пальм в глаза густая лень.
Как в ней дышало все очарованьем странным:

И кожи тусклые и теплые тона,
И шеи контуры изящно-благородной,
И поступь смелая охотницы свободной,
Улыбка мирная и взоров глубина.

О, если б ты пришла в наш славный край и строгий,
К Луаре сумрачной иль к Сены берегам,
Достойная убрать античные чертоги:

Как негры черные, склонясь к твоим ногам,
Толпы покорные восторженных поэтов
Сложили б тысячи и тысячи сонетов.

LXI. MOESTA ET ERRABUNDA*



Скажи, душа твоя стремится ли, Агата,
Порою вырваться из тины городской
В то море светлое, где солнце без заката
Льет чистые лучи с лазури голубой?
Скажи, душа твоя стремится ли, Агата?

Укрой, спаси ты нас, далекий океан!
Твои немолчные под небом песнопенья
И ветра шумного чарующий орган,
Быть может, нам дадут отраду усыпленья...
Укрой, спаси ты нас, далекий океан!

О, дайте мне вагон иль палубу фрегата!
Здесь лужа темная... Я в даль хочу, туда!
От горестей и мук, не правда ли, Агата,
Как сладко в тот приют умчаться навсегда..
О, дайте мне вагон иль палубу фрегата!

Зачем в такой дали блестят долины рая,
Где вечная любовь и вечный аромат,
Где можно все и всех любить, не разбирая,
Где дни блаженные невидимо летят?
Зачем в такой дали блестят долины рая?

Но рай безгорестный младенческих утех,
Где песни и цветы, забавы, игры, ласки,
Открытая душа, всегда веселый смех
И вера чистая в несбыточные сказки, -
- Но рай безгорестный младенческих утех,

Эдем невинности, с крылатыми мечтами,
Неужто он от нас за тридевять земель,
И мы не призовем его к себе слезами,
Ничем не оживим умолкшую свирель? -
Эдем невинности, с крылатыми мечтами?

----------
* Грустные и неприкаянные [мысли] (лат.).

LXII. ПРИВИДЕНИЕ




Я, как ангел со взором суровым,
Под твоим буду снова альковом.
Я смутить не хочу тишину,
С тенью ночи к тебе я скользну.

И к тебе прикоснусь я лобзаньем,
Словно лунным холодным сияньем;
Ты почувствуешь ласки мои,
Как скользящей в могиле змеи.

Утро бледное снова ты встретишь, Н
о пустым мое место заметишь,
И остынет оно при лучах.

Пусть другие подходят с мольбою:
Чтоб владеть твоей юной красою,
Я избрал средство лучшее - страх.

LXIII. ОСЕННИЙ СОНЕТ



Читаю я в глазах, прозрачных, как хрусталь:
"Скажи мне, странный друг, чем я тебя пленила?"
- Бесхитростность зверька - последнее, что мило.
Когда на страсть и ум нам тратить сердце жаль.

Будь нежной и молчи, проклятую скрижаль
Зловещих тайн моих душа похоронила,
Чтоб ты не знала их, чтоб все спокойно было,
Как песня рук твоих, покоящих печаль.

Пусть Эрос, мрачный бог, и роковая сила
Убийственных безумств грозят из-за угла -
Попробуем любить, не потревожив зла...

Спи, Маргарита, спи, уж осень наступила,
Спи, маргаритки цвет, прохладна и бела...
Ты, так же как и я, - осеннее светило.

LXIV. ПЕЧАЛИ ЛУНЫ



Луна уже плывет медлительно и низко.
Она задумалась, - так, прежде чем уснуть,
В подушках утонув, мечтает одалиска,
Задумчивой рукой свою лаская грудь.

Ей сладко умирать и млеть от наслажденья
Средь облачных лавин, на мягкой их спине,
И все глядеть, глядеть на белые виденья,
Что, как цветы, встают в лазурной глубине.

Когда ж из глаз ее слеза истомы праздной
На этот грустный шар падет росой алмазной,
Отверженный поэт, бессонный друг ночей,

Тот сгусток лунного мерцающего света
Подхватит на ладонь и спрячет в сердце где-то
Подальше от чужих, от солнечных лучей.

LXV. КОШКИ



От книжной мудрости иль нег любви устав,
Мы все влюбляемся, поры достигнув зрелой,
В изнеженность и мощь их бархатного тела,
В их чуткость к холоду и домоседный нрав.

Покоем дорожа и тайными мечтами,
Ждут тишины они и сумерек ночных.
Эреб в свой экипаж охотно впрег бы их,
Когда бы сделаться могли они рабами!

Святошам и толпе они внушают страх.
Мечтая, вид они серьезный принимают
Тех сфинксов каменных, которые в песках

Неведомых пустынь красиво так мечтают!
Их чресла искр полны, и в трепетных зрачках
Песчинки золота таинственно блистают.

LXVI. СОВЫ



Где тисы стелют мрак суровый,
Как идолы, за рядом ряд,
Вперяя в сумрак красный взгляд,
Сидят и размышляют совы. Они недвижно будут так Сидеть и ждать тот час унылый, Когда восстанет с прежней силой И солнце опрокинет мрак. Их поза - мудрым указанье Презреть движение навек: Всегда потерпит наказанье Влюбленный в тени человек, Едва, исполненный смятений, Он выступит на миг из тени!

Пнд 20 Янв 2014 12:00:07
>>61196357
http://впаша.ком/dobronarich

Пнд 20 Янв 2014 12:00:22
>>61197371
вопрос! пониёбы все школьники-девственники-задроты? или есть пониёбы-альфаилита?скоты


Пнд 20 Янв 2014 12:00:49
LXVII. ТРУБКА



Я - трубка старого поэта;
Мой кафрский, абиссинский вид, -
Как любит он курить, про это
Без слов понятно говорит.

Утешить друга я желаю,
Когда тоска в его душе:
Как печь в убогом шалаше,
Что варит ужин, я пылаю,

Сплетаю голубую сеть,
Ртом дым и пламя источаю
И нежно дух его качаю;

Мне сладко сердце в нем согреть
И дух, измученный тоскою,
Вернуть к блаженству и покою.

LХVIII. МУЗЫКА



Порою музыка объемлет дух, как море:
О бледная звезда,
Под черной крышей туч, в эфирных бездн просторе,
К тебе я рвусь тогда;
И грудь и легкие крепчают в яром споре,
И, парус свой вия,
По бешеным хребтам померкнувшего моря
Взбирается ладья.
Трепещет грудь моя, полна безумной страстью,
И вихрь меня влечет над гибельною пастью,
Но вдруг затихнет все -
И вот над пропастью бездонной и зеркальной
Опять колеблет дух спокойный и печальный
Отчаянье свое!


LХIХ. ПОХОРОНЫ ОТВЕРЖЕННОГО ПОЭТА



Когда в давящей тьме ночей,
Христа заветы исполняя,
Твой прах под грудою камней
Зароет в грязь душа святая,

Лишь хор стыдливых звезд сомкнет
Отягощенные ресницы -
Паук тенета развернет
Среди щелей твои гробницы,

Клубок змеенышей родить
Вползет змея, волк будет выть
Над головою нечестивой;

Твой гроб cберет ночных воров
И рой колдуний похотливый
С толпой развратных стариков.

LXX. ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ГРАВЮРА



На оголенный лоб чудовища-скелета
Корона страшная, как в карнавал, надета;
На остове-коне он мчится, горяча
Коня свирепого без шпор и без бича,
Растет, весь бешеной обрызганный слюною,
Апокалипсиса виденьем предо мною;
Вот он проносится в пространствах без конца;
Безбрежность попрана пятою мертвеца,
И молнией меча скелет грозит сердито
Толпам, поверженным у конского копыта;
Как принц, обшаривший чертог со всех сторон,
Скача по кладбищу, несется мимо он;
А вкруг - безбрежные и сумрачные своды,
Где спят все древние, все новые народы.

LXXI. ВЕСЕЛЫЙ МЕРТВЕЦ



Я вырою себе глубокий, черный ров,
Чтоб в недра тучные и полные улиток
Упасть, на дне стихий найти последний кров
И кости простереть, изнывшие от пыток.

Я ни одной слезы у мира не просил,
Я проклял кладбища, отвергнул завещанья;
И сам я воронов на тризну пригласил,
Чтоб остров смрадный им предать на растерзанье.

О вы, безглазые, безухие друзья,
О черви! к вам пришел мертвец веселый, я;
О вы, философы, сыны земного тленья!

Ползите ж сквозь меня без муки сожаленья;
Иль пытки новые возможны для того,
Кто - труп меж трупами, в ком все давно мертво?

LXXII. БОЧКА НЕНАВИСТИ



Ты - бочка Данаид, о, Ненависть! Всечасно
Ожесточенная, отчаянная Месть,
Не покладая рук, ушаты влаги красной
Льет в пустоту твою, и некогда присесть.

Хоть мертвых воскрешай и снова сок ужасный
Выдавливай из них - все не покроешь дна.
Хоть тысячи веков старайся - труд напрасный:
У этой бездны бездн дно вышиб - Сатана.

Ты, Ненависть, живешь по пьяному закону:
Сколь в глотку ни вливай, а жажды не унять...
Как в сказке, где герой стоглавому дракону

Все головы срубил, глядишь - растут опять.
Но свалится под стол и захрапит пьянчуга,
Тебе же не уснуть, тебе не спиться с круга.

LXXIII. СТАРЫЙ КОЛОКОЛ



Я знаю сладкий яд, когда мгновенья тают
И пламя синее узор из дыма вьет,
А тени прошлого так тихо пролетают
Под вальс томительный, что вьюга им поет.

О, я не тот, увы! над кем бессильны годы,
Чье горло медное хранит могучий вой
И, рассекая им безмолвие природы,
Тревожит сон бойцов, как старый часовой.

В моей груди давно есть трещина, я знаю,
И если мрак меня порой не усыпит,
И песни нежные слагать я начинаю -

Все, насмерть раненный, там будто кто хрипит,
Гора кровавая над ним все вырастает,
А он в сознанье и недвижно умирает.

LXXIV. СПЛИН



Февраль, седой ворчун и враг всего живого,
Насвистывая марш зловещий похорон,
В предместьях сеет смерть и льет холодный сон
На бледных жителей кладбища городского.

Улегшись на полу, больной и зябкий кот
Не устает вертеть всем телом шелудивым;
Чрез желоб кровельный, со стоном боязливым,
Поэта старого бездомный дух бредет.

Намокшие дрова, шипя, пищат упрямо;
Часы простуженной им вторят фистулой;
Меж тем валет червей и пиковая дама, -

Наследье мрачное страдавшей водяной
Старухи, - полные зловонья и отравы,
Болтают про себя о днях любви и славы...

LXXV. СПЛИН



Душа, тобою жизнь столетий прожита!

Огромный шкап, где спят забытые счета,
Где склад старинных дел, романсов позабытых,
Записок и кудрей, расписками обвитых,
Скрывает меньше тайн, чем дух печальный мой.
Он - пирамида, склеп бездонный, полный тьмой,
Он больше трупов скрыл, чем братская могила.

Я - кладбище, чей сон луна давно забыла,
Где черви длинные, как угрызений клуб,
Влачатся, чтоб точить любезный сердцу труп;
Я - старый будуар, весь полный роз поблеклых
И позабытых мод, где в запыленных стеклах
Пастели грустные и бледные Буше
Впивают аромат... И вот в моей душе Бредут хромые дни неверными шагами, И, вся оснежена погибших лет клоками, Тоска, унынья плод, тираня скорбный дух, Размеры страшные бессмертья примет вдруг. Кусок материи живой, ты будешь вечно Гранитом меж валов пучины бесконечной, Вкушающий в песках Сахары мертвый сон! Ты, как забытый сфинкс, на карты не внесен,- Чья грудь свирепая, страшась тепла и света, Лишь меркнущим лучам возносит гимн привета!

Пнд 20 Янв 2014 12:01:24
LXXV. СПЛИН



Душа, тобою жизнь столетий прожита!

Огромный шкап, где спят забытые счета,
Где склад старинных дел, романсов позабытых,
Записок и кудрей, расписками обвитых,
Скрывает меньше тайн, чем дух печальный мой.
Он - пирамида, склеп бездонный, полный тьмой,
Он больше трупов скрыл, чем братская могила.

Я - кладбище, чей сон луна давно забыла,
Где черви длинные, как угрызений клуб,
Влачатся, чтоб точить любезный сердцу труп;
Я - старый будуар, весь полный роз поблеклых
И позабытых мод, где в запыленных стеклах
Пастели грустные и бледные Буше
Впивают аромат... И вот в моей душе
Бредут хромые дни неверными шагами,
И, вся оснежена погибших лет клоками,
Тоска, унынья плод, тираня скорбный дух,
Размеры страшные бессмертья примет вдруг.

Кусок материи живой, ты будешь вечно
Гранитом меж валов пучины бесконечной,
Вкушающий в песках Сахары мертвый сон!
Ты, как забытый сфинкс, на карты не внесен,-
Чья грудь свирепая, страшась тепла и света,
Лишь меркнущим лучам возносит гимн привета!

LХХVI. СПЛИН



Я - сумрачный король страны всегда дождливой,
Бессильный юноша и старец прозорливый,
Давно презревший лесть советников своих,
Скучающий меж псов, как меж зверей иных;
Ни сокол лучший мой, ни гул предсмертных стонов
Народа, павшего в виду моих балконов,
Ни песнь забавная любимого шута
Не прояснят чело, не разомкнут уста;
Моя постель в гербах цветет, как холм могильный;
Толпы изысканных придворных дам бессильны
Изобрести такой бесстыдный туалет,
Чтоб улыбнулся им бесчувственный скелет;
Добывший золото, Алхимик мой ни разу
Не мог исторгнуть прочь проклятую заразу;
Кровавых римских ванн целительный бальзам,
Желанный издавна дряхлеющим царям,
Не может отогреть холодного скелета,
Где льется медленно стру"й зеленой Лета.

LХХVII. СПЛИН



Когда свинцовый свод давящим гнетом склепа
На землю нагнетет, и тягу нам невмочь
Тянуть постылую, - а день сочится слепо
Сквозь тьму сплошных завес, мрачней, чем злая ночь;

И мы не на земле, а в мокром подземелье,
Где - мышь летучая, осетенная мглой, -
Надежда мечется в затворе душной кельи
И ударяется о потолок гнилой;

Как прутья частые одной темничной клетки,
Дождь плотный сторожит невольников тоски,
И в помутившемся мозгу сплетают сетки
По сумрачным углам седые пауки;

И вдруг срывается вопль меди колокольной,
Подобный жалобно взрыдавшим голосам,
Как будто сонм теней, бездомный и бездольный,
О мире возроптал упрямо к небесам;

- И дрог без пения влачится вереница
В душе, - вотще тогда Надежда слезы льет,
Как знамя черное свое Тоска-царица
Над никнущим челом победно разовьет.

LХХVIII. НЕОТВЯЗНОЕ



Леса дремучие, вы мрачны, как соборы,
Печален, как орган, ваш грозный вопль и шум
В сердцах отверженных, где вечен траур дум.
Как эхо хриплое, чуть внятны ваши хоры.

Проклятый океан! в безбрежной глубине
Мой дух нашел в себе твоих валов скаканье;
Твой хохот яростный и горькое рыданье
Мой смех, мой скорбный вопль напоминают мне.

Я был бы твой, о Ночь! но в сердце льет волненье
Твоих созвездий свет, как прежде, с высоты,-
А я ищу лишь тьмы, я жажду пустоты!

Но тьма - лишь холст пустой, где, полный умиленья
Я узнаю давно погибшие виденья -
Их взгляды нежные, их милые черты!

LХХIХ. ЖАЖДА НЕБЫТИЯ



О скорбный, мрачный дух, что вскормлен был борьбой,
Язвимый шпорами Надежды, бурный, властный,
Бессильный без нее! Пади во мрак ненастный,
Ты, лошадь старая с хромающей ногой.

Смирись же, дряхлый дух, и спи, как зверь лесной!

Как старый мародер, ты бродишь безучастно!
Ты не зовешь любви, как не стремишься в бой;
Прощайте, радости! Ты полон злобной тьмой!
Прощайте, флейты вздох и меди гром согласный!

Уж над тобой Весны бессилен запах страстный!

Как труп, захваченный лавиной снеговой,
Я в бездну Времени спускаюсь ежечасно;
В своей округлости весь мир мне виден ясно,
Но я не в нем ищу приют последний свой!

Обвал, рази меня и увлеки с собой!

LXXX. АЛХИМИЯ СКОРБИ



Один рядит тебя в свой пыл,
Другой в свою печаль, Природа.
Что одному гласит: "Свобода!" -
Другому: "Тьма! Покой могил!"

Меркурий! ты страшишь меня
Своею помощью опасной:
Мидас алхимик был несчастный -
Его еще несчастней я!

Меняю рай на ад; алмазы
Искусно превращаю в стразы;
Под катафалком облаков

Любимый труп я открываю
И близ небесных берегов
Ряд саркофагов воздвигаю...

LХХХI. МАНЯЩИЙ УЖАС



"Какие помыслы гурьбой
Со свода бледного сползают,
Чем дух мятежный твой питают
В твоей груди, давно пустой?"

- Ненасытимый разум мой
Давно лишь мрак благословляет;
Он, как Овидий, не стенает, Утратив рай латинский свой! Ты, свод торжественный и строгий, Разорванный, как брег морской, Где, словно траурные дроги, Влачится туч зловещий строй, И ты, зарница, отблеск ада, - Одни душе пустой отрада!

Пнд 20 Янв 2014 12:01:44
>>61197485
не) мы приколы деламем. мемы любиш?

Пнд 20 Янв 2014 12:02:07
LXXXII. МОЛИТВА ЯЗЫЧНИКА



Влей мне в мертвую грудь исступленье;
Не гаси этот пламень в груди,
Страсть, сердец ненасытных томленье!
Diva! supplicem ехаudi!

О повсюду витающий дух,
Пламень, в недрах души затаенный!
К медным гимнам души исступленной
Преклони свой божественный слух!

В этом сердце, что чуждо измены,
Будь царицей единственной, Страсть -
Плоть и бархат под маской сирены;
Как к вину, дай мне жадно припасть
К тайной влаге густых сновидений,
Жаждать трепета гибких видений!

LXXXIII. КРЫШКА



Куда ни обрати ты свой безумный бег -
В огонь тропический иль в стужу бледной сферы;
Будь ты рабом Христа или жрецом Киферы,
Будь Крезом золотым иль худшим меж калек,

Будь вечный домосед, бродяга целый век,
Будь без конца ленив, будь труженик без меры, -
Ты всюду смотришь ввысь, ты всюду полон веры
И всюду тайною раздавлен, человек!

О Небо! черный свод, стена глухого склепа,
О шутовской плафон, разубранный нелепо,
Где под ногой шутов от века кровь текла,

Гроза развратника, прибежище монаха!
Ты - крышка черная гигантского котла,
Где человечество горит, как груды праха!

LХХХIV. ПОЛНОЧНЫЕ ТЕРЗАНИЯ



Как иронический вопрос -
Полночный бой часов на башне:
Минувший день, уже вчерашний,
Чем был для нас, что нам принес?
- День гнусный: пятница! К тому же
Еще тринадцатое! Что ж,
Ты, может быть, умен, хорош,
А жил как еретик иль хуже.

Ты оскорбить сумел Христа,
Хоть наш Господь, он - Бог бесспорный! -
Живого Креза шут придворный, -
Среди придворного скота
Что говорил ты, что представил,
Смеша царя нечистых сил?
Ты все, что любишь, поносил
И отвратительное славил.

Палач и раб, служил ты злу,
Ты беззащитность жалил злобой.
Зато воздал ты быколобой
Всемирной глупости хвалу.
В припадке самоуниженья
Лобзал тупую Косность ты,
Пел ядовитые цветы
И блеск опасный разложенья.

И, чтоб забыть весь этот бред,
Ты, жрец надменный, ты, чья лира
В могильных, темных ликах мира
Нашла Поэзии предмет,
Пьянящий, полный обаянья, -
Чем ты спасался? Пил да ел? -
Гаси же свет, покуда цел,
И прячься в ночь от воздаянья!

LХХХV. ГРУСТНЫЙ МАДРИГАЛ



Не стану спорить, ты умна!
Но женщин украшают слезы.
Так будь красива и грустна,
В пейзаже зыбь воды нужна,
И зелень обновляют грозы.

Люблю, когда в твоих глазах,
Во взоре, радостью блестящем,
Все подавляя, вспыхнет страх,
Рожденный в Прошлом, в черных днях,
Чья тень лежит на Настоящем.

И теплая, как кровь, струя
Из этих глаз огромных льется,
И хоть в моей - рука твоя,
Тоски тяжелой не тая,
Твой стон предсмертный раздается.

Души глубинные ключи,
Мольба о сладострастьях рая!
Твой плач - как музыка в ночи,
И слезы-перлы, как лучи,
В твой мир бегут, сверкая.

Пускай душа твоя полна
Страстей сожженных пеплом черным
И гордость проклятых она
В себе носить обречена,
Пылая раскаленным горном,

Но, дорогая, твой кошмар,
Он моего не стоит ада,
Хотя, как этот мир, он стар,
Хотя он полон страшных чар
Кинжала, пороха и яда.

Хоть ты чужих боишься глаз
И ждешь беды от увлеченья,
И в страхе ждешь, пробьет ли час,
Но сжал ли грудь твою хоть раз
Железный обруч Отвращенья?

Царица и раба, молчи!
Любовь и страх - тебе не внове.
И в душной, пагубной ночи
Смятенным сердцем не кричи:
"Мои демон, мы единой крови!"

LХХXVI. ПРЕДУПРЕДИТЕЛЬ



В груди у всех, кто помнит стыд
И человеком зваться может,
Живет змея, - и сердце гложет,
И "нет" на все "хочу" шипит.

Каким ни кланяйся кумирам, -
Предайся никсам иль сатирам, -
Услышишь: "Долга не забудь!"

Рождай детей, малюй картины,
Лощи стихи, копай руины -
Услышишь: "Долог ли твой путь?"

Под игом радости и скуки
Ни одного мгновенья нет,
Когда б не слышался совет
Жизнь отравляющей гадюки.

LXXXVII. НЕПОКОРНЫЙ



Крылатый серафим, упав с лазури ясной
Орлом на грешника, схватил его, кляня,
Трясет за волосы и говорит: "Несчастный!
Я - добрый ангел твой! узнал ли ты меня?

Ты должен всех любить любовью неизменной:
Злодеев, немощных, глупцов и горбунов,
Чтоб милосердием ты мог соткать смиренно
Торжественный ковер для Господа шагов!

Пока в твоей душе есть страсти хоть немного,
Зажги свою любовь на пламеннике Бога,
Как слабый луч прильни к Предвечному Лучу!"

И ангел, грешника терзая беспощадно,
Разит несчастного своей рукой громадной,
Но отвечает тот упорно: "Не хочу!"


LХХХVIII. ДАЛЕКО, ДАЛЕКО ОТСЮДА



Здесь сокровенный твой покой,
Где, грудь полузакрыв рукой,
Ты блещешь зрелой красотой!

Склонив овал грудей лилейный,
Ты внемлешь здесь благоговейно
В тиши рыдание бассейна.

Здесь, Доротея, твой приют;
Здесь ветра вой и вод журчанье
Тебе, коварное созданье,
Песнь колыбельную поют!

Твои все члены нежно льют
Бензоя вкруг благоуханья;
В углу, в истоме увяданья,
Цветы тяжелые цветут.

LХХХIХ. ПРОПАСТЬ



Паскаль носил в душе водоворот без дна.
- Все пропасть алчная: слова, мечты, желанья.
Мне тайну ужаса открыла тишина,
И холодею я от черного сознанья.

Вверху, внизу, везде бездонность, глубина,
Пространство страшное с отравою молчанья.
Во тьме моих ночей встает уродство сна
Многообразного, - кошмар без окончанья.

Мне чудится, что ночь - зияющий провал,
И кто в нее вступил - тот схвачен темнотою.
Сквозь каждое окно - бездонность предо мною.

Мой дух с восторгом бы в ничтожестве пропал,
Чтоб тьмой бесчувствия закрыть свои терзанья.
- А! Никогда не быть вне Чисел, вне Созданья!

XC. ЖАЛОБЫ ИКАРА



В объятиях любви продажной
Жизнь беззаботна и легка,
А я - безумный и отважный -
Вновь обнимаю облака.

Светил, не виданных от века, Огни зажглись на высоте, Но солнца луч, слепой калека, Я сберегаю лишь в мечте. Все грани вечного простора Измерить - грудь желанье жгло, - И вдруг растаяло крыло Под силой огненного взора; В мечту влюбленный, я сгорю, Повергнут в бездну взмахом крылий, Но имя славного могиле, Как ты, Икар, не подарю!

Пнд 20 Янв 2014 12:02:16
то неловкое чувство когда узнаешь что у пониебов кукла и они не видят твою сажу)))


Пнд 20 Янв 2014 12:02:44
>>61197562
ти просто бидло( и тибе нипонять(( ты дажы ни клопал(

Пнд 20 Янв 2014 12:02:45
>>61197562
Ты б еще спросил, есть ли анимешники-альфаилита.


Пнд 20 Янв 2014 12:02:47
XCI. ЗАДУМЧИВОСТЬ



Остынь, моя Печаль, сдержи больной порыв.
Ты Вечера ждала. Он сходит понемногу
И, тенью тихою столицу осенив,
Одним дарует мир, другим несет тревогу.

В тот миг, когда толпа развратная идет
Вкушать раскаянье под плетью наслажденья,
Пускай, моя Печаль, рука твоя ведет
Меня в задумчивый приют уединенья,

Подальше от людей. С померкших облаков
Я вижу образы утраченных годов,
Всплывает над рекой богиня Сожаленья,

Отравленный Закат под аркою горит,
И темным саваном с Востока уж летит
Безгорестная Ночь, предвестница Забвенья.

XCII. САМОБИЧЕВАНИЕ



К Ж. Ж. Ф.

Я поражу тебя без злобы,
Как Моисей твердыню скал,
Чтоб ты могла рыдать и чтобы
Опять страданий ток сверкал,

Чтоб он поил пески Сахары
Соленой влагой горьких слез,
Чтоб все мечты, желанья, чары
Их бурный ток с собой унес

В простор безбрежный океана;
Чтоб скорбь на сердце улеглась,
Чтоб в нем, как грохот барабана,
Твоя печаль отозвалась.

Я был фальшивою струной,
С небес симфонией неслитной;
Насмешкой злобы ненасытной
Истерзан дух погибший мой.

Она с моим слилася стоном,
Вмешалась в кровь, как черный яд;
Во мне, как в зеркале бездонном
Мегеры отразился взгляд!

Я - нож, проливший кровь, и рана,
Удар в лицо и боль щеки,
Орудье пытки, тел куски;
Я - жертвы стон и смех тирана!

Отвергнут всеми навсегда,
Я стал души своей вампиром,
Всегда смеясь над целым миром,
Не улыбаясь никогда!

XCIII. НЕОТВРАТИМОЕ



I
Идея, Форма, Существо
Низверглись в Стикс, в его трясину,
Где Бог не кинет в грязь и в тину
Частицу света своего.

Неосторожный Серафим,
Вкусив бесформенного чары,
Уплыл в бездонные кошмары,
Тоской бездомности томим.

И он в предсмертной маете
Стремится одолеть теченье,
Но все сильней коловерченье
И вой стремнины в темноте.

Он бьется в дьявольской сети,
Он шарит, весь опутан тиной,
Он ищет свет в норе змеиной,
Он путь пытается найти.

И он уже на край ступил
Той бездны, сыростью смердящей,
Где вечной лестницей сходящий
Идет без лампы, без перил,

Где, робкого сводя с ума,
Сверкают чудищ липких зраки,
И лишь они видны во мраке,
И лишь темней за ними тьма.

Корабль, застывший в вечном льду,
Полярным скованный простором,
Забывший, где пролив, которым
Приплыл он и попал в беду!

- Метафор много, мысль одна:
То судьбы, коим нет целенья,
И злое дело, нет сомненья,
Умеет делать Сатана.
II
О, светлое в смешенье с мрачным!
Сама в себя глядит душа,
Звездою черною дрожа
В колодце Истины прозрачном.

Дразнящий факел в адской мгле
Иль сгусток дьявольского смеха,
О, наша слава и утеха -
Вы, муки совести во Зле!

XCIV. ЧАСЫ



Часы! угрюмый бог, ужасный и бесстрастный,
Что шепчет: "Вспомни все!" и нам перстом грозит, -
И вот, как стрелы - цель, рой Горестей пронзит
Дрожащим острием своим тебя, несчастный!

Как в глубину кулис - волшебное виденье,
Вдруг Радость светлая умчится вдаль, и вот
За мигом новый миг безжалостно пожрет
Все данные тебе судьбою наслажденья!

Три тысячи шестьсот секунд, все ежечасно:
"Все вспомни!" шепчут мне, как насекомых рой;
Вдруг Настоящее жужжит передо мной:
"Я - прошлое твое; я жизнь сосу, несчастный!"

Все языки теперь гремят в моей гортани:
"Remember, еstо memоr" говорят;
О, бойся пропустить минут летящих ряд,
С них не собрав, как с руд, всей золотой их дани!

О, вспомни: с Временем тягаться бесполезно;
Оно - играющий без промаха игрок.
Ночная тень растет, и убывает срок
В часах иссяк песок, и вечно алчет бездна.

Вот вот - ударит час, когда воскликнут грозно
Тобой презренная супруга, Чистота,
Рок и Раскаянье (последняя мечта!):
"Погибни, жалкий трус! О, поздно, слишком поздно!"

* ПАРИЖСКИЕ КАРТИНЫ *



ХСV. ПЕЙЗАЖ


Чтоб целомудренно слагать мои эклоги,
Спать подле неба я хочу, как астрологи, -
Из окон чердака, под мирный лепет снов,
Гуденью важному внимать колоколов.
Там, подперев щеку задумчиво рукою,
Увижу улицу я с пестрой суетою,
И мачт Парижа - труб необозримый лес,
И ширь зовущих нас к бессмертию небес.
Отрадно сквозь туман следить звезды рожденье,
В завешенном окне лампады появленье,
И дыма сизого густые пелены,
И чары бледные колдующей луны.
Там будут дни мои неслышно течь за днями.
Когда ж придет зима с докучными снегами,
Все двери, входы все закрою я гостям
И чудные дворцы в ночи моей создам!
И буду грезить я о горизонтах синих,
О сказочных садах, оазисах в пустынях,
О поцелуях дев небесной красоты,
О всем, что детского бывает у мечты.
Пусть под окном моим мятеж тогда бушует, -
Меня он за трудом любимым не взволнует:
В искусство дивное всецело погружен -
По воле вызывать весны волшебный сон,
Из сердца извлекать я буду волны света,
Из мыслей пламенных - тепло и роскошь лета.

XCVI. СОЛНЦЕ



В предместье, где висит на окнах ставней ряд,
Прикрыв таинственно-заманчивый разврат,
Лишь солнце высыплет безжалостные стрелы
На крыши города, поля, на колос зрелый -
Бреду, свободу дав причудливым мечтам,
И рифмы стройные срываю здесь и там;
То, как скользящею ногой на мостовую,
Наткнувшись на слова, сложу строфу иную.

О, свет питательный, ты гонишь прочь хлороз,
Ты рифмы пышные растишь, как купы роз,
Ты испарить спешишь тоску в просторы свода,
Наполнить головы и ульи соком меда;
Ты молодишь калек разбитых, без конца
Сердца их радуя, как девушек сердца;
Все нивы пышные тобой, о Солнце, зреют,
Твои лучи в сердцах бессмертных всходы греют.

Ты, Солнце, как поэт, нисходишь в города,
Чтоб вещи низкие очистить навсегда;
Бесшумно ты себе везде найдешь дорогу -
К больнице сумрачной и к царскому чертогу!

XCVII. РЫЖЕЙ НИЩЕНКЕ



Белая девушка с рыжей головкой,
Ты сквозь лохмотья лукавой уловкой
Всем обнажаешь свою нищету
И красоту.

Тело веснушками всюду покрыто,
Но для поэта с душою разбитой,
Полное всяких недугов, оно
Чары полно!

Носишь ты, блеск презирая мишурный,
Словно царица из сказки - котурны,
Два деревянных своих башмака,
Стройно-легка.

Если бы мог на тебе увидать я
Вместо лохмотьев - придворного платья
Складки, облекшие, словно струи,
Ножки твои;

Если бы там, где чулочек дырявый
Щеголей праздных сбирает оравы,
Золотом ножку украсил и сжал
Тонкий кинжал;

Если б, узлам непослушны неровным,
Вдруг, обнажившись пред взором греховным.
Полные груди блеснули хоть раз
Парою глаз;

Если б просить ты заставить умела
Всех, кто к тебе прикасается смело,
Прочь отгоняя бесстрашно вокруг
Шалость их рук;

Много жемчужин, камней драгоценных,
Много сонетов Бело совершенных
Стали б тебе предлагать без конца
Верных сердца;

Штат рифмачей с кипой новых творений
Стал бы тесниться у пышных ступеней,
Дерзко ловил бы их страстный зрачок
Твой башмачок;

Вкруг бы теснились пажи и сеньоры,
Много Ронсаров вперяли бы взоры,
Жадно ища вдохновения, в твой
Пышный покой!

Чары б роскошного ложа таили
Больше горячих лобзаний, чем лилий,
И не один Валуа в твою власть
Мог бы попасть!

Ныне ж ты нищенкой бродишь голодной,
Хлам собирая давно уж негодный,
На перекрестках продрогшая вся
Робко прося; На безделушки в четыре сантима Смотришь ты с завистью, шествуя мимо, Но не могу я тебе, о прости! Их поднести! Что же? Пускай без иных украшений. Без ароматов иных и камений Тощая блещет твоя нагота,
О красота!

Пнд 20 Янв 2014 12:02:50



Пнд 20 Янв 2014 12:03:37
>>61197664
Мне похуй, я тут Бодлера заказывал - мне доставили. Мне нравится.

Пнд 20 Янв 2014 12:03:51
>>61197664
я ни понял(( я ни кукла

Пнд 20 Янв 2014 12:04:17

>>61197645
Аккуратней, ещё стул сожжёшь.

Пнд 20 Янв 2014 12:04:17



Пнд 20 Янв 2014 12:04:40
XCVIII. ЛЕБЕДЬ



Виктору Гюго
I
Я о тебе одной мечтаю, Андромаха,
Бродя задумчиво по новой Карусель,
Где скудный ручеек, иссякший в груде праха,
Вновь оживил мечту, бесплодную досель.

О, лживый Симоис, как зеркало живое
Ты прежде отражал в себе печаль вдовы.
Где старый мой Париж!.. Трудней забыть былое,
Чем внешность города пересоздать! Увы!..

Я созерцаю вновь кругом ряды бараков,
Обломки ветхие распавшихся колонн,
В воде зацветших луж ищу я тленья знаков,
Смотрю на старый хлам в витринах у окон.

Здесь прежде, помнится, зверинец был построен;
Здесь - помню - видел я среди холодной мглы,
Когда проснулся Труд и воздух был спокоен,
Но пыли целый смерч взвивался от метлы,

Больного лебедя; он вырвался из клетки
И, тщетно лапами сухую пыль скребя
И по сухим буграм свой пух роняя редкий,
Искал, раскрывши клюв, иссохшего ручья.

В пыли давно уже пустого водоема
Купая трепет крыл, все сердце истомив
Мечтой об озере, он ждал дождя и грома,
Возникнув предо мной, как странно-вещий миф.

Как муж Овидия, в небесные просторы
Он поднял голову и шею, сколько мог,
И в небо слал свои бессильные укоры -
Но был небесный свод насмешлив, нем и строг.
II
Париж меняется - но неизменно горе;
Фасады новые, помосты и леса,
Предместья старые - все полно аллегорий
Для духа, что мечтам о прошлом отдался.

Воспоминания, вы тяжелей, чем скалы;
Близ Лувра грезится мне призрак дорогой,
Я вижу лебедя: безумный и усталый,
Он предан весь мечте, великий и смешной.
Я о тебе тогда мечтаю, Андромаха!
Супруга, Гектора предавшая, увы!
Склонясь над урною, где нет святого праха,
Ты на челе своем хранишь печаль вдовы;

- О негритянке той, чьи ноги тощи, босы:
Слабеет вздох в ее чахоточной груди,
И гордой Африки ей грезятся кокосы,
Но лишь туман встает стеною впереди;

- О всех, кто жар души растратил безвозвратно,
Кто захлебнуться рад, глотая слез поток,
Кто волчью грудь Тоски готов сосать развратно
О всех, кто сир и гол, кто вянет, как цветок!

В лесу изгнания брожу, в тоске упорный,
И вас, забытые среди пустынных вод,
Вас. павших, пленников, как долгий зов валторны,
Воспоминание погибшее зовет.

XCIX. СЕМЬ СТАРИКОВ



Виктору Гюго
О город, где плывут кишащих снов потоки,
Где сонмы призраков снуют при свете дня,
Где тайны страшные везде текут, как соки
Каналов городских, пугая и дразня!

Я шел в час утренний по улице унылой,
Вкруг удлинял туман фасадов высоту,
Как берега реки, возросшей с страшной силой:
Как украшение, приличное шуту,

Он грязно-желтой все закутал пеленою;
Я брел, в беседу сам с собою погружен,
Подобный павшему, усталому герою;
И громыхал вдали мой мостовой фургон.

Вдруг вырос предо мной старик, смешно одетый
В лохмотья желтые, как в клочья облаков,
Простого нищего имея все приметы;
Горело бешенство в огне его зрачков;

Таким явился он неведо откуда
Со взором режущим, как инея игла,
И борода его, как борода Иуды,
Внизу рапирою заострена была.

С ногами дряблыми прямым углом сходился
Его хребет; он был не сгорблен, а разбит;
На палку опершись, он мимо волочился,
Как зверь подшибленный или трехногий жид.

Он, спотыкаясь, брел неверными шагами
И, ковыляя, грязь и мокрый снег месил,
Ярясь на целый мир; казалось, сапогами
Он трупы сгнившие давил, что было сил.

За ним - его двойник, с такой же желчью взгляда,
С такой же палкою и сломанной спиной:
Два странных призрака из общей бездны ада,
Как будто близнецы, явились предо мной.

Что за позорная и страшная атака?
Какой игрой Судьбы я схвачен был в тот миг?
Я до семи дочел душою, полной мрака:
Семь раз проследовал нахмуренный старик.

Ты улыбаешься над ужасом тревоги,
Тебя сочувствие и трепет не томит;
Но верь, все эти семь едва влачивших ноги,
Семь гнусных призраков являли вечный вид!

Упал бы замертво я, увидав восьмого,
Чей взор насмешливый и облик были б те ж!
Злой Феникс, канувший, чтоб вдруг возникнуть
снова, Я стал к тебе спиной, о дьявольский кортеж!

С душой, смятенною под властью раздвоенья,
Как жалкий пьяница, от страха чуть дыша,
Я поспешил домой; томили мозг виденья,
Нелепой тайною смущалася душа.

Мой потрясенный дух искал напрасно мели;
Его, шутя, увлек свирепый ураган,
Как ветхую ладью, кружа в пылу похмелий,
И бросил, изломав, в безбрежный океан.

С. МАЛЕНЬКИЕ СТАРУШКИ



Посвящено Виктору Гюго
I
В изгибах сумрачных старинных городов,
Где самый ужас, все полно очарованья,
Часами целыми подстерегать готов
Я эти странные, но милые созданья!

Уродцы слабые со сгорбленной спиной
И сморщенным лицом, когда-то Эпонимам,
Лаисам и они равнялись красотой...
Полюбим их теперь! Под ветхим кринолином

И рваной юбкою от холода дрожа,
На каждый экипаж косясь пугливым взором,
Ползут они, в руках заботливо держа
Заветный ридикюль с поблекнувшим узором.

Неровною рысцой беспомощно трусят,
Подобно раненым волочатся животным;
Как куклы с фокусом, прохожего смешат,
Выделывая па движеньем безотчетным...

Меж тем глаза у них буравчиков острей
Как в ночи лунные с водою ямы, светят:
Прелестные глаза неопытных детей,
Смеющихся всему, что яркого заметят!

Вас поражал размер и схожий вид гробов
Старушек и детей? Как много благородства,
Какую тонкую к изящному любовь
Художник мрачный - Смерть вложила в это сходство!

Наткнувшись иногда на немощный фантом,
Плетущийся в толпе по набережной Сены,
Невольно каждый раз я думаю о том -
Как эти хрупкие, расстроенные члены

Сумеет гробовщик в свой ящик уложить...
И часто мнится мне, что это еле-еле
Живое существо, наскучившее жить,
Бредет, не торопясь, к вторичной колыбели...

Рекой горючих слез, потоком без конца
Прорыты ваших глаз бездонные колодцы,
И прелесть тайную, о милые уродцы,
Находят в них бедой вскормленные сердца!

Но я... Я в них влюблен! - Мне вас до боли жалко,
Садов ли Тиволи вы легкий мотылек,
Фраскати ль старого влюбленная весталка
Иль жрица Талии, чье имя знал раек.
II
Ах! многие из вас, на дне самой печали
Умея находить благоуханный мед,
На крыльях подвига, как боги, достигали
Смиренною душой заоблачных высот!

Одних родимый край поверг в пучину горя,
Других свирепый муж скорбями удручил,
А третьим сердце сын-чудовище разбил, -
И слезы всех, увы, составили бы море!
III
Как наблюдать любил я за одной из вас!
В часы, когда заря вечерняя алела
На небе, точно кровь из ран живых сочась,
В укромном уголку она одна сидела

И чутко слушала богатый медью гром
Военной музыки, который наполняет
По вечерам сады и боевым огнем
Уснувшие сердца сограждан зажигает.

Она еще пряма, бодра на вид была
И жадно песнь войны суровую вдыхала:
Глаз расширялся вдруг порой, как у орла,
Чело из мрамора, казалось, лавров ждало...
IV
Так вы проходите через хаос столиц
Без слова жалобы на гнет судьбы неправой,
Толпой забытою святых или блудниц,
Которых имена когда-то были славой!

Теперь в людской толпе никто не узнает
В вас граций старины, терявших счет победам;
Прохожий пьяница к вам с лаской пристает
Насмешливой, гамэн за вами скачет следом.

Стыдясь самих себя, вы бродите вдоль стен,
Пугливы, скорчены, бледны, как привиденья,
Еще при жизни - прах, полуостывший тлен,
Давно созревший уж для вечного нетленья!

Но я, мечтатель, - я, привыкший каждый ваш
Неверный шаг следить тревожными очами,
Неведомый вам друг и добровольный страж, -
Я, как отец детьми, тайком любуюсь вами...

Я вижу вновь рассвет погибших ваших дней,
Неопытных страстей неясные волненья;
Чрез вашу чистоту сам становлюсь светлей,
Прощаю и люблю все ваши заблужденья!

Развалины! Мой мир! Свое прости вам вслед
Торжественно я шлю при каждом расставанье.
О, Евы бедные восьмидесяти лет,
Увидите ль зари вы завтрашней сиянье?..

CI. СЛЕПЫЕ



О, созерцай, душа: весь ужас жизни тут
Разыгран куклами, но в настоящей драме
Они, как бледные лунатики, идут
И целят в пустоту померкшими шарами

Блистанье молнии... и снова мрак ночной!
Взор Красоты, на миг мелькнувшей мне случайно!
Быть может, в вечности мы свидимся с тобой;

Быть может, никогда! и вот осталось тайной,
Куда исчезла ты в безмолвье темноты.
Тебя любил бы я - и это знала ты!

CIII. СКЕЛЕТ-ЗЕМЛЕДЕЛЕЦ



Старинная виньетка

Иль хочешь ты, эмблемой странной Пророча всем одну судьбу, Нам показать, что и в гробу Неверен сон обетованный? Что все нам может изменить, Что даже смерть с могилой лживы, И там, где смолкнет гул наживы, Увы! придется, может быть, В полях неведомого края Взрывать нам девственную новь, Ногой, истерзанною в кровь, На край лопаты налегая?..

Пнд 20 Янв 2014 12:04:50
>>61197705
бля))) тож любиш аниме??7) Я вот смотрю наруто)) ня ^^

Пнд 20 Янв 2014 12:05:09



Пнд 20 Янв 2014 12:06:04
CIV. ВЕЧЕРНИЕ СУМЕРКИ



Вот вечер сладостный, всех преступлений друг.
Таясь, он близится, как сообщник; вокруг
Смыкает тихо ночь и завесы, и двери,
И люди, торопясь, становятся - как звери!

О вечер, милый брат, твоя желанна тень
Тому, кто мог сказать, не обманув: "Весь день
Работал нынче я". - Даешь ты утешенья
Тому, чей жадный ум томится от мученья;
Ты, как рабочему, бредущему уснуть,
Даешь мыслителю возможность отдохнуть...

Но злые демоны, раскрыв слепые очи,
Проснувшись, как дельцы, летают в сфере ночи,
Толкаясь крыльями у ставен и дверей.
И проституция вздымает меж огней,
Дрожащих на ветру, свой светоч ядовитый...
Как в муравейнике, все выходы открыты;
И, как коварный враг, который мраку рад,
Повсюду тайный путь творит себе Разврат.

Он, к груди города припав, неутомимо
Ее сосет. - Меж тем восходят клубы дыма
Из труб над кухнями; доносится порой
Театра тявканье, оркестра рев глухой.
В притонах для игры уже давно засели
Во фраках шулера, среди ночных камелий...
И скоро в темноте обыкновенный вор
Пойдет на промысл свой - ломать замки контор.
И кассы раскрывать, - чтоб можно было снова
Своей любовнице дать щегольнуть обновой.
Замри, моя душа, в тяжелый этот час!
Весь этот дикий бред пусть не дойдет до нас!
То - час, когда больных томительнее муки;
Берет за горло их глухая ночь; разлуки
Со всем, что в мире есть, приходит череда.
Больницы полнятся их стонами. - О да!
Не всем им суждено и завтра встретить взглядом
Благоуханный суп, с своей подругой рядом!

А впрочем, многие вовеки, может быть,
Не знали очага, не начинали жить!

CV. ИГРА



Вкруг ломберных столов - преклонных лет блудницы.
И камни, и металл - на шеях, на руках.
Жеманен тел изгиб, насурмлены ресницы.
Во взорах ласковых - безвыходность и страх.

Там, над колодой карт, лицо с бескровной кожей.
Безгубый рот мелькнул беззубой чернотой.
Тут пальцы теребят, сжимаясь в нервной дрожи,
То высохшую грудь, то кошелек пустой.

Под грязным потолком, от люстр, давно немытых,
Ложится желтый свет на груды серебра,
На сумрачные лбы поэтов знаменитых,
Которым в пот и кровь обходится игра.

Так предо мной прошли в угаре ночи душной
Картины черные, пока сидел я там,
Один, вдали от всех, безмолвный, равнодушный,
Почти завидуя и этим господам,

Еще сберегшим страсть, и старым проституткам,
Еще держащимся, как воин на посту,
Спешащим промотать, продать в веселье жутком
Одни - талант и честь, другие - красоту.

И в страхе думал я, смущенный чувством новым,
Что это зависть к ним, пьянящим кровь свою,
Идущим к пропасти, но предпочесть готовым
Страданье - гибели и ад - небытию.

CVI. ПЛЯСКА СМЕРТИ



Эрнесту Кристофу
С осанкой важною, как некогда живая,
С платком, перчатками, держа в руке букет,
Кокетка тощая, красоты укрывая,
Она развязностью своей прельщает свет.

Ты тоньше талию встречал ли в вихре бала?
Одежды царственной волна со всех сторон
На ноги тощие торжественно ниспала,
На башмачке расцвел причудливый помпон.

Как трется ручеек о скалы похотливо,
Вокруг ее ключиц живая кисея
Шуршит и движется, от шуток злых стыдливо
Могильных прелестей приманки утая.

Глаза бездонные чернеют пустотою,
И череп зыблется на хрупких позвонках,
В гирлянды убранный искусною рукою;
- О блеск ничтожества, пустой, нарядный прах!

Карикатурою тебя зовет за это
Непосвященный ум, что, плотью опьянен,
Не в силах оценить изящество скелета -
Но мой тончайший вкус тобой, скелет, пленен!

Ты здесь затем, чтоб вдруг ужасная гримаса
Смутила жизни пир? иль вновь живой скелет,
Лишь ты, как некогда, надеждам отдалася,
На шабаш повлекли желанья прежних лет?

Под тихий плач смычка, при ярком свеч дрожанье
Ты хочешь отогнать насмешливый кошмар,
Потоком оргии залить свои страданья
И погасить в груди зажженный адом жар?

Неисчерпаемый колодезь заблуждений!
Пучина горести без грани и без дна!
Сквозь сеть костей твоих и в вихре опьянений
Ненасытимая змея глазам видна!

Узнай же истину: нигде твое кокетство
Достойно оценить не сможет смертный взгляд;
Казнить насмешкою сердца - смешное средство,
И чары ужаса лишь сильных опьянят!

Ты пеной бешенства у всех омыла губы,
От бездны этих глаз мутится каждый взор,
Все тридцать два твои оскаленные зуба
Смеются над тобой, расчетливый танцор!

Меж тем, скажите, кто не обнимал скелета,
Кто не вкусил хоть раз могильного плода?
Что благовония, что роскошь туалета?
Душа брезгливая собою лишь горда.

О ты, безносая, смешная баядера!
Вмешайся в их толпу, шепни им свой совет:
"искусству пудриться, друзья, ведь есть же мера,
Пропахли смертью вы, как мускусом скелет!

Вы, денди лысые, седые Антинои,
Вы, трупы сгнившие, с которых сходит лак!
Весь мир качается под пляшущей пятою,
То - пляска Смерти вас несет в безвестный мрак!

От Сены набержных до знойных стран Гангеса
Бегут стада людей; бросая в небо стон,
А там - небесная разодрана завеса:
Труба Архангела глядит, как мушкетон.

Под каждым климатом, у каждой грани мира
Над человеческой ничтожною толпой
Всегда глумится Смерть, как благовонья мира,
В безумие людей вливая хохот свой!"

CVII. ЛЮБОВЬ К ОБМАНЧИВОМУ



Когда, небрежная, выходишь ты под звуки
Мелодий, бьющихся о низкий потолок,
И вся ты - музыка, и взор твой, полный скуки,
Глядит куда-то вдаль, рассеян и глубок,

Когда на бледном лбу горят лучом румяным
Вечерних люстр огни, как солнечный рассвет,
И ты, наполнив зал волнующим дурманом,
Влечешь глаза мои, как может влечь портрет, -

Я говорю себе: она еще прекрасна,
И странно - так свежа, хоть персик сердца смят,
Хоть башней царственной над ней воздвиглось властно
Все то, что прожито, чем путь любви богат.

Так что ж ты: спелый плод, налитый пьяным соком,
Иль урна, ждущая над гробом чьих-то слез,
Иль аромат цветка в оазисе далеком,
Подушка томная, корзина поздних роз?

Я знаю, есть глаза, где всей печалью мира
Мерцает влажный мрак, но нет загадок в них.
Шкатулки без кудрей, ларцы без сувенира,
В них та же пустота, что в Небесах пустых.

А может быть, и ты - всего лишь заблужденье
Ума, бегущего от истины в мечту?
Ты суетна? глупа? ты маска? ты виденье?
Пусть - я люблю в тебе и славлю Красоту.

CVIII


Средь шума города всегда передо мной
Наш домик беленький с уютной тишиной;
Разбитый алебастр Венеры и Помоны,
Слегка укрывшийся в тень рощицы зеленой,
И солнце гордое, едва померкнет свет,
С небес глядящее на длинный наш обед,
Я воспевать люблю: они влекут ко сну
Больную грудь и мозг какой-то тайной силой,
Окутав саваном туманов и могилой.

Царица бледная, бесцветный сумрак твой!
Иль в ночь безлунную тоску тревоги тайной
Забыть в объятиях любви, всегда случайной!

CXI. ПАРИЖСКИЙ СОН



Конст. Гису
Пейзаж чудовищно-картинный
Мой дух сегодня взволновал;
Клянусь, взор смертный ни единый
Доныне он не чаровал!

Мой сон исполнен был видений,
Неописуемых чудес;
В нем мир изменчивых растений
По прихоти мечты исчез;

Художник, в гений свой влюбленный,
Я прихотливо сочетал
В одной картине монотонной
Лишь воду, мрамор и металл;

Дворцы, ступени и аркады
В нем вознеслись, как Вавилон,
В нем низвергались ниц каскады
На золото со всех сторон;

Как тяжкий занавес хрустальный,
Омыв широких стен металл,
В нем ослепительно-кристальный
Строй водопадов ниспадал.

Там, как аллеи, колоннады
Тянулись вкруг немых озер,
Куда гигантские наяды Свой
Свой женственный вперяли взор.

И берег розово-зеленый,
И голубая скатерть вод
До грани мира отдаленной
Простерлись, уходя вперед!

Сковав невиданные скалы,
Там полог мертвых льдов сверкал,
Исполнен силы небывалой,
Как глубь магических зеркал;

Там Ганги с высоты надзвездной,
Безмолвно восхищая взор,
Излили над алмазной бездной
Сокровища своих амфор!

Я - зодчий сказочного мира -
Тот океан порабощал
И море в арки из сапфира
Упорством воли возвращал.

Вокруг все искрилось, блистало,
Переливался черный цвет,
И льды оправою кристалла
Удвоили свой пышный свет.

В дали небес не загорались
Ни луч светила, ни звезда,
Но странным блеском озарялись
Чудовищные горы льда!

А надо всем, огнем экстаза
Сжигая дух смятенный мой,
Витало, внятно лишь для глаза,
Молчанье Вечности самой! II Когда же вновь я стал собою, Открыв еще пылавший взор, Я схвачен был забот гурьбою, Я видел вкруг один позор. Как звон суровый, погребальный, Нежданно полдень прозвучал; Над косным миром свод печальный Бесцветный сумрак источал.

Пнд 20 Янв 2014 12:06:34
>>61197782
мимо)

Пнд 20 Янв 2014 12:06:37
>>61197826
Поехавший?


Пнд 20 Янв 2014 12:06:39
CXII. ПРЕДРАССВЕТНЫЕ СУМЕРКИ



Казармы сонные разбужены горнистом.
Под ветром фонари дрожат в рассвете мглистом.

Вот беспокойный час, когда подростки спят,
И сон струит в их кровь болезнетворный яд,
И в мутных сумерках мерцает лампа смутно,
Как воспаленный глаз, мигая поминутно,
И телом скованный, придавленный к земле,
Изнемогает дух, как этот свет во мгле.
Мир, как лицо в слезах, что сушит ветр весенний,
Овеян трепетом бегущих в ночь видений.
Поэт устал писать, и женщина - любить.

Вон поднялся дымок и вытянулся в нить.
Бледны, как труп, храпят продажной страсти жрицы -
Тяжелый сон налег на синие ресницы.
А нищета, дрожа, прикрыв нагую грудь,
Встает и силится скупой очаг раздуть,
И, черных дней страшась, почуяв холод в теле,
Родильница кричит и корчится в постели.
Вдруг зарыдал петух и смолкнул в тот же миг,
В сырой, белесой мгле дома, сливаясь, тонут,
В больницах сумрачных больные тихо стонут,
И вот предсмертный бред их муку захлестнул.
Разбит бессонницей, уходит спать разгул.

Дрожа от холода, заря влачит свой длинный
Зелено-красный плащ над Сеною пустынной,
И труженик Париж, подняв рабочий люд,
Зевнул, протер глаза и принялся за труд.

* ВИНО *




CXIII. ДУША ВИНА



В бутылках в поздний час душа вина запела:
"В темнице из стекла меня сдавил сургуч,
Но песнь моя звучит и ввысь несется смело;
В ней обездоленным привет и теплый луч!

О, мне ль не знать того, как много капель пота
И света жгучего прольется на холмы,
Чтоб мне вдохнула жизнь тяжелая работа,
Чтоб я могла за все воздать из недр тюрьмы!

Мне веселей упасть, как в теплую могилу,
В гортань работника, разбитого трудом,
До срока юную растратившего силу,
Чем мерзнуть в погребе, как в склепе ледяном!

Чу - раздались опять воскресные припевы,
Надежда резвая щебечет вновь в груди,
Благослови ж и ты, бедняк, свои посевы
И, над столом склонясь, на локти припади;

В глазах твоей жены я загорюсь, играя,
У сына бледного зажгу огонь ланит,
И на борьбу с судьбой его струя живая,
Как благовония - атлета, вдохновит.

Я упаду в тебя амброзией священной;
Лишь Вечный Сеятель меня посеять мог,
Чтоб пламень творчества зажегся вдохновенный,
И лепестки раскрыл божественный цветок!"

CXIV. ВИНО ТРЯПИЧНИКВ



При свете красного, слепого фонаря,
Где пламя движется от ветра, чуть горя,
В предместье города, где в лабиринте сложном
Кишат толпы людей в предчувствии тревожном,

Тряпичник шествует, качая головой,
На стену, как поэт, путь направляя свой;
Пускай вокруг снуют в ночных тенях шпионы,
Он полон планами; он мудрые законы

Диктует царственно, он речи говорит;
Любовь к поверженным, гнев к сильным в нем горит:
Так под шатром небес он, радостный и бравый,
Проходит, упоен своей великой славой.

О вы, уставшие от горя и трудов,
Чьи спины сгорблены под бременем годов
И грудою тряпья, чья грудь в изнеможенье, -
О вы, огромного Парижа изверженье!

Куда лежит ваш путь? - Вокруг - пары вина;
Их побелевшая в сраженьях седина,
Их пышные усы повисли, как знамена;
Им чудятся цветы, и арки, и колонны,

И крики радости, покрытые трубой,
И трепет солнечный, и барабанный бой,
Рев оглушительный и блеск слепящий оргий -
В честь победителей народные восторги.

Так катит золото среди толпы людей
Вино, как сладостный Пактол, волной своей;
Вино, уста людей тебе возносят клики,
И ими правишь ты, как щедрые владыки.

Чтоб усыпить тоску, чтоб скуку утолить,
Чтоб в грудь отверженца луч радости пролить,
Бог создал сон; Вино ты, человек, прибавил
И сына Солнца в нем священного прославил!

CXV. ХМЕЛЬ УБИЙЦЫ



Жена в земле... Ура! Свобода!
Бывало, вся дрожит душа,
Когда приходишь без гроша,
От криков этого урода.

Теперь мне царское житье.
Как воздух чист! Как небо ясно!
Вот так весна была прекрасна,
Когда влюбился я в нее.

Чтоб эта жажда перестала
Мне грудь иссохшую палить,
Ее могилу затопить
Вина хватило бы... Не мало!

На дно колодца, где вода,
Ее швырнул я вверх ногами
И забросал потом камнями...
- Ее забуду я - о, да!

Во имя нежных клятв былого,
Всего, чему забвенья нет,
Чтоб нашей страсти сладкий бред
И счастья дни вернулись снова,

Молил свиданья я у ней
Под вечер, на дороге темной.
Она пришла овечкой скромной...
Ведь глупость - общий грех людей!

Она была еще прелестна,
Как труд ее ни изнурил,
А я... я так ее любил!
Вот отчего нам стало тесно.

Душа мне странная дана:
Из этих пьяниц отупелых
Свивал ли кто рукою смелых
Могильный саван из вина?

Нет! толстой шкуре их едва ли
Доступна сильная вражда,
Как, вероятно, никогда
Прямой любви они не знали,

С ее бессонницей ночей,
С толпой больных очарований,
С убийством, звуками рыданий,
Костей бряцаньем и цепей!

- И вот я одинок, я волен!
Мертвецки к вечеру напьюсь
И на дороге растянусь,
Собою и судьбой доволен.

Что мне опасность и закон?
Промчится, может быть, с разбега
С навозом грузная телега,
Иль перекатится вагон

Над головой моей преступной,
Но я смеюсь над Сатаной,
Над папой с мессою святой
И жизнью будущею купно!

CXVI. ВИНО ОДИНОКОГО



Мгновенный женский взгляд, обвороживший нас,
Как бледный луч луны, когда в лесном затоне
Она, соскучившись на праздном небосклоне,
Холодные красы купает в поздний час;

Бесстыдный поцелуй костлявой Аделины,
Последний золотой в кармане игрока;
В ночи - дразнящий звон лукавой мандолины
Иль, точно боли крик, протяжный стон смычка, -

О щедрая бутыль! сравнимо ли все это
С тем благодатным, с тем, что значит для поэта,
Для жаждущей души необоримый сок.

В нем жизнь и молодость, надежда и здоровье,
И гордость в нищете - то главное условье,
С которым человек становится как Бог.

CXVII. ВИНО ЛЮБОВНИКОВ



Восход сегодня - несказанный!
На что нам конь, давай стаканы,
И на вине верхом - вперед
В надмирный праздничный полет!

Как свергнутые серафимы,
Тоской по небесам палимы,
Сквозь синий утренний хрусталь Миражу вслед умчимся вдаль. Доброжелательной стихии Припав на ласковую грудь, Прочертим, две души родные, Восторгов параллельных путь, Бок о бок, отдыха не зная, До мной придуманного рая.

Пнд 20 Янв 2014 12:07:10
CXVIII. ЭПИГРАФ К ОДНОЙ ОСУЖДЕННОЙ КНИГЕ



Друг мира, неба и людей,
Восторгов трезвых и печалей,
Брось эту книгу сатурналий,
Бесчинных оргий и скорбей!

Когда в риторике своей
Ты Сатане не подражаешь,
Брось! - Ты больным меня признаешь
Иль не поймешь ни слова в ней.

Но, если ум твой в безднах бродит,
Ища обетованный рай,
Скорбит, зовет и не находит, -

Тогда... О, брат! тогда читай
И братским чувством сожаленья
Откликнись на мои мученья!

CXIX. РАЗРУШЕНИЕ



Мой Демон - близ меня, - повсюду, ночью, днем,
Неосязаемый, как воздух, недоступный,
Он плавает вокруг, он входит в грудь огнем,
Он жаждой мучает, извечной и преступной.

Он, зная страсть мою к Искусству, предстает
Мне в виде женщины, неслыханно прекрасной,
И, повод отыскав, вливает грубо в рот
Мне зелье мерзкое, напиток Зла ужасный.

И, заманив меня - так, чтоб не видел Бог, -
Усталого, без сил, скучнейшей из дорог
В безлюдье страшное, в пустыню Пресыщенья,

Бросает мне в глаза, сквозь морок, сквозь туман
Одежды грязные и кровь открытых ран, -
Весь мир, охваченный безумством Разрушенья.

CXX. МУЧЕНИЦА



Рисунок неизвестного мастера
Среди шелков, парчи, флаконов, безделушек,
Картин, и статуй, и гравюр,
Дразнящих чувственность диванов и подушек
И на полу простертых шкур,

В нагретой комнате, где воздух - как в теплице,
Где он опасен, прян и глух,
И где отжившие, в хрустальной их гробнице,
Букеты испускают дух, -

Безглавый женский труп струит на одеяло
Багровую живую кровь,
И белая постель ее уже впитала,
Как воду - жаждущая новь.

Подобна призрачной, во тьме возникшей тени
(Как бледны кажутся слова!),
Под грузом черных кос и праздных украшений
Отрубленная голова

На столике лежит, как лютик небывалый,
И, в пустоту вперяя взгляд,
Как сумерки зимой, белесы, тусклы, вялы,
Глаза бессмысленно глядят.

На белой простыне, приманчиво и смело
Свою раскинув наготу,
Все обольщения выказывает тело,
Всю роковую красоту.

Подвязка на ноге глазком из аметиста,
Как бы дивясь, глядит на мир,
И розовый чулок с каймою золотистой
Остался, точно сувенир.

Здесь, в одиночестве ее необычайном,
В портрете - как она сама
Влекущем прелестью и сладострастьем тайным,
Сводящем чувственность с ума, -

Все празднества греха, от преступлений сладких,
До ласк, убийственных, как яд,
Все то, за чем в ночи, таясь в портьерных складках,
С восторгом демоны следят.

Но угловатость плеч, сведенных напряженьем,
И слишком узкая нога,
И грудь, и гибкий стан, изогнутый движеньем
Змеи, завидевшей врага, -

Как все в ней молодо! - Ужель, с судьбой в раздоре,
От скуки злой, от маеты
Желаний гибельных остервенелой своре
Свою судьбу швырнула ты?

А тот, кому ты вся, со всей своей любовью,
Живая отдалась во власть,
Он мертвою тобой, твоей насытил кровью
Свою чудовищную страсть?

Схватил ли голову он за косу тугую,
Признайся мне, нечистый труп!
В немой оскал зубов впился ли, торжествуя,
Последней лаской жадных губ?

- Вдали от лап суда, от ханжеской столицы,
От шума грязной болтовни
Спи мирно, мирно спи в загадочной гробнице
И ключ от тайн ее храни.

Супруг твой далеко, но существом нетленным
Ты с ним в часы немые сна,
И памяти твоей он верен сердцем пленным,
Как ты навек ему верна.

СXXI. ОСУЖДЕННЫЕ



Как тварь дрожащая, прильнувшая к пескам,
Они вперяют взор туда, в просторы моря;
Неверны их шаги, их руки льнут к рукам
С истомой сладостной и робкой дрожью горя.

Одни еще зовут под говор ручейков
Видения, полны признанья слов стыдливых,
Любви ребяческой восторгов боязливых,
И ранят дерево зеленое кустов.

Те, как монахини, походкой величавой
Бредут среди холмов, где призрачной гурьбой
Все искушения плывут багровой лавой,
Как ряд нагих грудей, Антоний, пред тобой;

А эти, ладонку прижав у страстной груди,
Прикрыв одеждами бичи, среди дубрав,
Стеня, скитаются во мгле ночных безлюдий,
С слюною похоти потоки слез смешав.

О девы-демоны, страдалицы святые,
Для бесконечного покинувшие мир,
Вы - стоны горькие, вы - слезы пролитые Вы чище Ангела, бесстыдней, чем сатир. О сестры бедные! скорбя в мечтах о каждой, В ваш ад за каждою я смело снизойду, Чтоб души, полные неутолимой жажды, Как урны, полные любви, любить в аду!

Пнд 20 Янв 2014 12:07:45



Пнд 20 Янв 2014 12:07:52



Пнд 20 Янв 2014 12:07:59
CXXII. ДВЕ СЕСТРИЦЫ



Разврат и Смерть, - трудясь, вы на лобзанья щедры;
Пусть ваши рубища труд вечный истерзал,
Но ваши пышные и девственные недры
Деторождения позор не разверзал.

Отверженник поэт, что, обреченный аду,
Давно сменил очаг и ложе на вертеп,
В вас обретет покой и горькую усладу:
От угрызения спасут вертеп и склеп.

Альков и черный гроб, как два родные брата,
В душе, что страшными восторгами богата,
Богохуления несчетные родят;

Когда ж мой склеп Разврат замкнет рукой тлетворной,
Пусть над семьею мирт, собой чаруя взгляд,
Твой кипарис, о Смерть, вдруг встанет тенью черной!

CXXIII. ФОНТАН КРОВИ



Струится кровь моя порою, как в фонтане,
Полна созвучьями ритмических рыданий,
Она медлительно течет, журча, пока
Повсюду ищет ран тревожная рука.

Струясь вдоль города, как в замкнутой поляне,
Средь улиц островов обозначая грани,
Поит всех жаждущих кровавая река
И обагряет мир, безбрежно широка.

Я заклинал вино - своей стру"й обманной
Душе грозящий страх хоть на день усыпить;
Но слух утончился, взор обострился странно:

Я умолял Любовь забвение пролить;
И вот, как ложем игл, истерзан дух любовью,
Сестер безжалостных поя своею кровью.

CXXIV. АЛЛЕГОРИЯ



То - образ женщины с осанкой величавой,
Чья прядь в бокал вина бежит волной курчавой,
С чьей плоти каменной бесчувственно скользят
И когти похоти и всех вертепов яд.
Она стоит, глумясь над Смертью и Развратом,
А им, желанием все сокрушать объятым,
Перед незыблемой, надменной Красотой
Дано смирить порыв неудержимый свой.
Султанша томностью, походкою - богиня;
Лишь Магометов рай - одна ее святыня;
Раскрыв объятья всем, она к себе зовет
Весь человеческий, неисчислимый род.
Ты знаешь, мудрая, чудовищная дева,
Что и бесплодное твое желанно чрево,
Что плоть прекрасная есть высочайший дар,
Что всепрощение - награда дивных чар;
Чистилище и Ад ты презрела упорно;
Когда же час пробьет исчезнуть в ночи черной,
Как вновь рожденная, спокойна и горда,
Ты узришь Смерти лик без гнева, без стыда.

CXXV. БЕАТРИЧЕ



В пустыне выжженной, сухой и раскаленной
Природе жалобы слагал я исступленный,
Точа в душе своей отравленный кинжал,
Как вдруг при свете дня мне сердце ужас сжал
Большое облако, предвестье страшной бури,
Спускалось на меня из солнечной лазури,
И стадо демонов оно несло с собой,
Как злобных карликов, толпящихся гурьбой.
Но встречен холодно я был их скопом шумным;
Так встречная толпа глумится над безумным.
Они, шушукаясь, смеялись надо мной
И щурились, глаза слегка прикрыв рукой:

"Смотрите, как смешна карикатура эта,
Чьи позы - жалкая пародия Гамлета,
Чей взор - смущение, чьи пряди ветер рвет;
Одно презрение у нас в груди найдет
Потешный арлекин, бездельник, шут убогий,
Сумевший мастерски воспеть свои тревоги
И так пленить игрой искусных поз и слов
Цветы, источники, кузнечиков, орлов,
Что даже мы, творцы всех старых рубрик, рады
Выслушивать его публичные тирады!"

Гордец, вознесшийся высокою душой
Над грозной тучею, над шумною толпой,
Я отвести хотел главу от жалкой своры;
Но срам чудовищный мои узрели взоры...
(И солнца светлая не дрогнула стезя!)
Мою владычицу меж них увидел я:
Она насмешливо моим слезам внимала
И каждого из них развратно обнимала.

CXXXVI. ПУТЕШЕСТВИЕ НА ОСРОВ ЦИТЕРУ



Как птица, радостно порхая вкруг снастей,
Мой дух стремился вдаль, надеждой окрыленный,
И улетал корабль, как ангел, опьяненный
Лазурью ясною и золотом лучей.
Вот остров сумрачный и черный... То - Цитера,
Превознесенная напевами страна;
О, как безрадостна, безжизненна она!
В ней - рай холостяков, в ней скучно все и серо.

Цитера, остров тайн и праздников любви,
Где всюду реет тень классической Венеры,
Будя в сердцах людей любовь и грусть без меры,
Как благовония тяжелые струи;

Где лес зеленых мирт своих благоуханья
Сливает с запахом священных белых роз,
Где дымкой ладана восходят волны грез,
Признания любви и вздохи обожанья;

Где несмолкаемо воркуют голубки!
- Цитера - груда скал, утес бесплодный, мглистый.
Где только слышатся пронзительные свисты,
Где ужас узрел я, исполненный тоски!

О нет! То не был храм, окутанный тенями,
Где жрица юная, прекрасна и легка,
Приоткрывая грудь дыханью ветерка,
В цветы влюбленная, сжигала плоть огнями;

Лишь только белые спугнули паруса
Птиц возле берега, и мы к нему пристали,
Три черные столба нежданно нам предстали,
Как кипарисов ряд, взбегая в небеса.

На труп повешенный насев со всех сторон,
Добычу вороны безжалостно терзали
И клювы грязные, как долота, вонзали
Во все места, и был он кровью обагрен.

Зияли дырами два глаза, а кишки
Из чрева полого текли волной тлетворной,
И палачи, едой пресытившись позорной,
Срывали с остова истлевшие куски.

И, морды вверх подняв, под этим трупом вкруг
Кишели жадные стада четвероногих,
Где самый крупный зверь средь стаи мелких многих
Был главным палачом с толпою верных слуг.

А ты, Цитеры сын, дитя небес прекрасных!
Все издевательства безмолвно ты сносил,
Как искупление по воле высших сил
Всех культов мерзостных и всех грехов ужасных.

Твои страдания, потешный труп, - мои!
Пока я созерцал разодранные члены,
Вдруг поднялись во мне потоки желчной пены,
Как рвота горькая, как давних слез ручьи.

Перед тобой, бедняк, не в силах побороть
Я был забытый бред среди камней Цитеры;
Клюв острый ворона и челюсти пантеры
Опять, как некогда, в мою вонзились плоть!
Лазурь была чиста и было гладко море; А мозг окутал мрак, и, гибелью дыша, Себя окутала навек моя душа Тяжелым саваном зловещих аллегорий. На острове Любви я мог ли не узнать Под перекладиной свое изображенье?.. О, дай мне власть, Господь, без дрожи отвращенья И душу бедную и тело созерцать!

Пнд 20 Янв 2014 12:08:03
>>61197925
Мы все поехавшие.


Пнд 20 Янв 2014 12:08:40
CXXVII. АМУР И ЧЕРЕП



Старинная виньетка
Не то шутом, не то царем,
В забавно-важной роли,
Амур на черепе людском
Сидит, как на престоле.

Со смехом мыльных пузырей
За роем рой вздувает
И света призрачных детей
В надзвездный мир пускает.

Непрочный шар в страну небес
Летит, блестя, играя...
Вдруг - лопнул, брызнул и... исчез,
Как сновиденье рая!

И череп, слышу я, с тоской
Не устает молиться:
"Забаве дикой и смешной
Ужели вечно длиться?

Ведь то, что твой жестокий рот
Так расточает смело,
Есть мозг мой, мозг, о злой урод,
Живая кровь и тело!"

* МЯТЕЖ *




CXXVIII. ОТРЕЧЕНИЕ СВЯТОГО ПЕТРА



А Бог - не сердится, что гул богохулений
В благую высь идет из наших грешных стран?
Он, как пресыщенный, упившийся тиран,
Спокойно спит под шум проклятий и молений.

Для сладострастника симфоний лучших нет,
Чем стон замученных и корчащихся в пытке,
А кровью, пролитой и льющейся в избытке,
Он все еще не сыт за столько тысяч лет.
- Ты помнишь, Иисус, тот сад, где в смертной муке
Молил ты, ниц упав, доверчив, как дитя,
Того, кто над тобой смеялся день спустя,
Когда палач гвоздем пробил святые руки,

И подлый сброд плевал в божественность твою,
И жгучим тернием твое чело венчалось,
Где Человечество великое вмещалось,
Мечтавшее людей сплотить в одну семью,

И тяжесть мертвая истерзанного тела
Томила рамена, и, затекая в рот,
Вдоль помертвелых щек струились кровь и пот
А чернь, уже глумясь, на казнь твою глядела

Ужель не вспомнил ты, как за тобою вслед,
Ликуя, толпы шли, когда к своей столице
По вайям ехал ты на благостной ослице -
Свершить начертанный пророками завет,

Как торгашей бичом из храма гнал когда-то
И вел людей к добру, бесстрашен и велик?
Не обожгло тебя Раскаянье в тот миг,
Опередив копье наемного солдата?

- Я больше не могу! О, если б, меч подняв
Я от меча погиб! Но жить - чего же ради
В том мире, где мечта и действие в разладе!
От Иисуса Петр отрекся... Он был прав.

CXXIX . АВЕЛЬ И КАИН



I
Сын Авеля, дремли, питайся;
К тебе склонен с улыбкой Бог.

Сын Каина, в грязи валяйся,
Свой испустив предсмертный вздох.

Сын Авеля, твое куренье -
Отрада ангельских сердец!

Сын Каина, твое мученье
Изведает ли свой конец?

Сын Авеля, ты о посеве
Не думай: Бог его вознес.

Сын Каина, в голодном чреве
Твоем как будто воет пес.

Сын Авеля, ты грейся перед
Патриархальным очагом.

Сын Каина, морозь свой веред,
Шакал несчастный, под кустом.

Сын Aвеля, люби и множься,
Как деньги множатся твои.

Сын Каина, ты не тревожься,
Когда услышишь зов любви.

Сын Авеля, умножен Богом
Твой род, как по лесу клопы!

Сын Каина, ты по дорогам
Влачи с семьей свои стопы.
II
Ага, сын Авеля, в болото
Лечь плоть твоя осуждена!

Сын Каина, твоя работа
Как следует не свершена.

Сын Авеля, пощад не требуй,
Пронзен рогатиной насквозь!

Сын Каина, взбирайся к небу
И Господа оттуда сбрось.

CXXX. ЛИТАНИЯ САТАНЕ



О ты, всех Ангелов мудрейший, славный гений,
О Бог развенчанный, лишенный песнопений!

Мои томления помилуй, Сатана!

Владыка изгнанный, безвинно осужденный,
Чтоб с силой новою воспрянуть, побежденный!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, царь всеведущий, подземных стран владыко,
Целитель душ больных от горести великой!

Мои томления помилуй, Сатана!

Для всех отверженцев, всех парий, прокаженных
Путь указующий к обителям блаженных!

Мои томления помилуй, Сатана!

Любовник Смерти, Ты, для нас родивший с нею
Надежду - милую, но призрачную фею!..

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, осужденному дающий взор холодный,
Чтоб с эшафота суд изречь толпе народной!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, знающий один, куда в земной утробе
Творцом сокровища укрыты в алчной злобе!

Мои томления помилуй. Сатана!

О ты, чей светлый взор проникнул в арсеналы,
Где, скрыты в безднах, спят безгласные металлы!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, охраняющий сомнамбул от падений
На роковой черте под властью сновидений!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, кости пьяницы, не взятые могилой,
Восстановляющий магическою силой!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, дух измученный утешив новой верой,
Нас научающий мешать селитру с серой!

Мои томления помилуй, Сатана!

О ты, на Креза лоб рукою всемогущей
Клеймо незримое предательски кладущий!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, развращающий у дев сердца и взгляды
И их толкающий на гибель за наряды!

Мои томления помилуй, Сатана!

Ты, посох изгнанных, ночных трудов лампада,
Ты, заговорщиков советчик и ограда!

Мои томления помилуй, Сатана!

Усыновитель всех, кто, злобою сгорая,
Изгнали прочь отца из их земного рая!

Мои томления помилуй, Сатана!

МОЛИТВА


Тебе, о Сатана, мольбы и песнопенья!
О, где бы ни был ты: в лазурных небесах,
Где некогда царил, иль в адских пропастях, Где молча опочил в час страшного паденья, - Пошли душе моей твой непробудный сон Под древом роковым добра и зла познанья, Когда твое чело, как храма очертанья, Ветвями осенит оно со всех сторон!

Пнд 20 Янв 2014 12:09:01
>>61197925
нет я прост мемы люблю Анон, заебал. Создал толстый тред со скобками, контактиком и поняшками, дак ещё на меня жалуется.

Пнд 20 Янв 2014 12:09:09



Пнд 20 Янв 2014 12:09:45
* СМЕРТЬ *



CXXXI. СМЕРТЬ ЛЮБОВНИКОВ



Постели, нежные от ласки аромата,
Как жадные гроба, раскроются для нас,
И странные цветы, дышавшие когда-то
Под блеском лучших дней, вздохнут в последний раз.

Остаток жизни их, почуяв смертный час,
Два факела зажжет, огромные светила,
Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас,
Два братских зеркала, где прошлое почило.

В вечернем таинстве, воздушно-голубом,
Мы обменяемся единственным лучом,
Прощально-пристальным и долгим, как рыданье.

И Ангел, дверь поздней полуоткрыв, придет,
И, верный, оживит, и, радостный, зажжет
Два тусклых зеркала, два мертвые сиянья.

CXXXII. СМЕРТЬ БЕДНЯКОВ



Лишь Смерть утешит нас и к жизни вновь пробудит,
Лишь Смерть - надежда тем, кто наг и нищи сир,
Лишь Смерть до вечера руководить нас будет
И в нашу грудь вольет свой сладкий эликсир!

В холодном инее и в снежном урагане
На горизонте мрак лишь твой прорежет свет,
Смерть - ты гостиница, что нам сдана заране,
Где всех усталых ждет и ложе и обед!

Ты - Ангел: чудный дар экстазов, сновидений
Ты в магнетических перстах ко всем несешь,
Ты оправляешь одр нагим, как добрый гений;

Святая житница, ты всех равно оберешь;
Отчизна древняя и портик ты чудесный,
Ведущий бедняка туда, в простор небесный!


CXXXIII. СМЕРТЬ ХУДОЖНИКОВ



Не раз раздастся звон потешных бубенцов;
Не раз, целуя лоб Карикатуры мрачной,
Мы много дротиков растратим неудачно,
Чтоб цель достигнута была в конце концов!

Мы много панцирей пробьем без состраданья,
Как заговорщики коварные хитря
И адским пламенем желания горя -
Пока предстанешь ты, великое созданье!

А вы, что Идола не зрели никогда!
А вы, ваятели, что, плача, шли дотоле
Дорогой горькою презренья и стыда!

Вас жжет одна мечта, суровый Капитолий!
Пусть Смерть из мозга их взрастит свои цветы,
Как Солнце новое, сверкая с высоты!

CXXXIV . КОНЕЦ ДНЯ



В неверных отблесках денницы
Жизнь кружит, пляшет без стыда;
Теней проводит вереницы
И исчезает навсегда.

Тогда на горизонте черном
Восходит траурная Ночь,
Смеясь над голодом упорным
И совесть прогоняя прочь;

Тогда поэта дух печальный
В раздумье молвит: "Я готов!
Пусть мрак и холод погребальный

Совьют мне траурный покров
И сердце, полное тоскою,
Приблизит к вечному покою!"

CXXXV. МЕЧТА ЛЮБОПЫТНОГО



К Ф. Н.
Тоску блаженную ты знаешь ли, как я?
Как я, ты слышал ли всегда названье:"Странный"?
Я умирал, в душе влюбленной затая
Огонь желания и ужас несказанный.

Чем меньше сыпалось в пустых часах песка,
Чем уступала грусть послушнее надежде,
Тем тоньше, сладостней была моя тоска;
Я жаждал кинуть мир, родной и близкий прежде

Тянулся к зрелищу я жадно, как дитя,
Сердясь на занавес, волнуясь и грустя...
Но Правда строгая внезапно обнажилась:

Зарю ужасную я с дрожью увидал,
И понял я, что мертв, но сердце не дивилось.
Был поднят занавес, а я чего-то ждал.

CXXXVI. ПЛАВАНЬЕ



Максиму Дю Кану
I
Для отрока, в ночи глядящего эстампы,
За каждым валом - даль, за каждой далью - вал.
Как этот мир велик в лучах рабочей лампы!
Ах, в памяти очах - как бесконечно мал!

В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,
Не вынеся тягот, под скрежет якорей,
Мы всходим на корабль, и происходит встреча
Безмерности мечты с предельностью морей.

Что нас толкает в путь? Тех - ненависть к отчизне,
Тех - скука очага, еще иных - в тени
Цирцеиных ресниц оставивших полжизни -
Надежда отстоять оставшиеся дни.

В Цирцеиных садах, дабы не стать скотами,
Плывут, плывут, плывут в оцепененье чувств,
Пока ожоги льдов и солнц отвесных пламя
Не вытравят следов волшебницыных уст.

Но истые пловцы - те, что плывут без цели:
Плывущие, чтоб плыть! Глотатели широт,
Что каждую зарю справляют новоселье
И даже в смертный час еще твердят: - Вперед!

На облако взгляни: вот облик их желаний!
Как отроку - любовь, как рекруту - картечь,
Так край желанен им, которому названья
Доселе не нашла еще людская речь.
II
О ужас! Мы шарам катящимся подобны,
Крутящимся волчкам! И в снах ночной поры
Нас Лихорадка бьет, как тот Архангел злобный,
Невидимым бичом стегающий миры.

О, странная игра с подвижною мишенью!
Не будучи нигде, цель может быть - везде!
Игра, где человек охотится за тенью,
За призраком ладьи на призрачной воде...

Душа наша - корабль, идущий в Эльдорадо.
В блаженную страну ведет - какой пролив?
Вдруг среди гор и бездн и гидр морского ада -
Крик вахтенного: - Рай! Любовь! Блаженство! Риф.

Малейший островок, завиденный дозорным,
Нам чудится землей с плодами янтаря,
Лазоревой водой и с изумрудным дерном. -
Базальтовый утес являет нам заря.

О, жалкий сумасброд, всегда кричащий: берег!
Скормить его зыбям иль в цепи заковать, -
Безвинного лгуна, выдумщика Америк,
От вымысла чьего еще серее гладь.

Так старый пешеход, ночующий в канаве,
Вперяется в мечту всей силою зрачка.
Достаточно ему, чтоб Рай увидеть въяве,
Мигающей свечи на вышке чердака.
III
Чудесные пловцы! Что за повествованья
Встают из ваших глаз - бездоннее морей!
Явите нам, раскрыв ларцы воспоминаний,
Сокровища, каких не видывал Нерей.

Умчите нас вперед - без паруса и пара!
Явите нам (на льне натянутых холстин
Так некогда рука очам являла чару) -
Видения свои, обрамленные в синь.

Что видели вы, что?
IV
"Созвездия. И зыби,
И желтые пески, нас жгущие поднесь.
Но, несмотря на бурь удары, рифов глыбы, -
Ах, нечего скрывать! - скучали мы, как здесь.

Лиловые моря в венце вечерней славы,
Морские города в тиаре из лучей
Рождали в нас тоску, надежнее отравы,
Как воин опочить на поле славы - сей.

Стройнейшие мосты, славнейшие строенья, -
Увы! хотя бы раз сравнялись с градом - тем,
Что из небесных туч возводит Случай - Гений.. -
И тупились глаза, узревшие Эдем.

От сладостей земных - Мечта еще жесточе!
Мечта, извечный дуб, питаемый землей!
Чем выше ты растешь, тем ты страстнее хочешь
Достигнуть до небес с их солнцем и луной.

Докуда дорастешь, о, древо кипариса
Живучее? ...Для вас мы привезли с морей
Вот этот фас дворца, вот этот профиль мыса, -
Всем вам, которым вещь чем дальше - тем милей!

Приветствовали мы кумиров с хоботами,
С порфировых столпов взирающих на мир,
Резьбы такой - дворцы, такого взлета - камень,
Что от одной мечты - банкротом бы - банкир...

Надежнее вина пьянящие наряды
Жен, выкрашенных в хну - до ноготка ноги,
И бронзовых мужей в зеленых кольцах гада..."
V
И что, и что - еще?
VI
"О, детские мозги!
Но чтобы не забыть итога наших странствий:
От пальмовой лозы до ледяного мха -
Везде - везде - везде - на всем земном пространстве

Мы видели все ту ж комедию греха:
Ее, рабу одра, с ребячливостью самки
Встающую пятой на мыслящие лбы,
Его, раба рабы: что в хижине, что в замке
Наследственном: всегда - везде - раба рабы!

Мучителя в цветах и мученика в ранах,
Обжорство на крови и пляску на костях,
Безропотностью толп разнузданных тиранов, -
Владык, несущих страх, рабов, метущих прах.
С десяток или два - единственных религий,
Всех сплошь ведущих в рай - и сплошь вводящих в грех!

В тот миг, когда злодей настигнет нас - вся вера
Вернется нам, и вновь воскликнем мы: - Вперед!
Как на заре веков мы отплывали в Перу,
Авророю лица приветствуя восход.

Чернильною водой - морями глаже лака -
Мы весело пойдем между подземных скал.
О, эти голоса, так вкрадчиво из мрака
Взывающие: "К нам! - О, каждый, кто взалкал

Лотосова плода! Сюда! В любую пору
Здесь собирают плод и отжимают сок.
Сюда, где круглый год - день лотосова сбора,
Где лотосову сну вовек не минет срок!"

О, вкрадчивая речь! Нездешней речи нектар!..
К нам руки тянет друг - чрез черный водоем.
"Чтоб сердце освежить - плыви к своей Электре!"
Нам некая поет - нас жегшая огнем.
VIIIСмерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило! Нам скучен этот край! О Смерть, скорее в путь! Пусть небо и вода - куда черней чернила, Знай - тысячами солнц сияет наша грудь! Обманутым пловцам раскрой свои глубины! Мы жаждем, обозрев под солнцем все, что есть, На дно твое нырнуть - Ад или Рай - едино! - В неведомого глубь - чтоб новое обресть!

Пнд 20 Янв 2014 12:09:53
>>61198076
я кадрю тибя попка))

Пнд 20 Янв 2014 12:09:54



Пнд 20 Янв 2014 12:10:19
* ОБЛОМКИ *



РОМАНТИЧЕСКИЙ ЗАКАТ


Прекрасно солнце в час, когда со свежей силой
Приветом утренним взрывается восток. -
Воистину блажен тот, кто с любовью мог
Благословить закат державного светила.

В сиянье знойных глаз, как сердце, бился ключ,
Цветок и борозда под солнцем трепетали. -
Бежим за горизонт! Быть может, в этой дали
Удастся нам поймать его последний луч.

Но божество настичь пытаюсь я напрасно.
Укрыться негде мне от ночи самовластной,
В промозглой темноте закатный свет иссяк.

Сырой, холодный мрак пропитан трупным смрадом,
Дрожу от страха я с гнилым болотом рядом,
И под ногой моей - то жаба, то слизняк.

* ОСУЖДЕННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ ИЗ "ЦВЕТОВ ЗЛА" *




ЛЕСБОС


Мать греческих страстей и прихотей латинских,
О Лесбос, родина томительнейших уз,
Где соплеменник солнц и молний исполинских,
Был сладок поцелуй, как треснувший арбуз;
Мать греческих страстей и прихотей латинских.

О Лесбос, где восторг увенчивал терзанья,
Где водопадами срываясь без числа,
Невыносимые кудахтали лобзанья,
А бездна мрачная рыдающих влекла;
О Лесбос, где восторг увенчивал терзанья!

О Лесбос, где влеклась красотка Фрина к Фрине,
Где вторил вздоху вздох, где, смея уповать
На прелести твои, не чуждые богине,
Сафо заставила Венеру ревновать;
О Лесбос, где влеклась красотка Фрина к Фрине.

О Лесбос, млеющий во мраке ночи душной,
Когда, подруг своих приняв за зеркала,
Прельщаясь наготой пленительно-послушной,
Юницы нежили созревшие тела;
О Лесбос, млеющий во мраке ночи душной!

Пусть хмурится Платон, запретное почуяв;
Ты благородная, ты нежная страна.
Свой искупаешь грех избытком поцелуев
И утонченностью оправдана вина;
Пусть хмурится Платон, запретное почуяв!

Страданья вечные твой образ оправдали;
Неотразимая желанная краса
Улыбкою влекла в блистательные дали.
Где грезятся сердцам иные небеса;
Страданья вечные твой образ оправдали!

Кто из богов твои дерзнет проклясть пороки,
Когда в трудах поник твой изможденный лоб,
И в море пролились из глаз твоих потоки?
На золотых весах кто взвесил бы потоп?
Кто из богов твои дерзнет проклясть пороки?

Да не осмелятся судить вас лицемеры,
О девы, чистые средь гибельных услад,
Вы были жрицами возвышеннейшей веры,
И рай был вам смешон, и пресловутый ад!
Да не осмелятся судить вас лицемеры!

Один я избран был для строгих песнопений,
Чтоб девственниц в цвету стихом я превознес;
Один сподобился я черных посвящений,
В которых дерзкий смех и горький сумрак слез;
Один я избран был для строгих песнопений.

С тех пор я на скале Левкадской страж прилежный.
Как зоркий часовой, который что ни миг
Ждет, не возникнет ли в лазури безмятежной
Фрегат стремительный, тартана или бриг;
С тех пор я на скале Левкадской страж прилежный.

Смотрю, спокойно ли, приветливо ли море,
И содрогается в рыданиях скала,
А Лесбос грустно ждет, не выплывет ли вскоре
Труп обожаемой Сафо, что уплыла
Узнать, спокойно ли, приветливо ли море;

Скорбь любящей Сафо, поэта-героини,
Чья красота красу Венеры превзошла,
Поскольку черный глаз прекрасней нежной сини,
Когда клубится в нем страдальческая мгла:
Скорбь любящей Сафо, поэта-героини,

Чья красота красу Венеры затмевала,
Так что волнения не в силах превозмочь
Тот, на кого Сафо над бездной уповала,
Угрюмый океан, в свою влюбленный дочь,
Чья красота красу Венеры затмевала,

Сафо, погибшая в день своего паденья,
Когда, презрев обряд, чарующий сердца,
Она унизилась до мерзкого раденья
И предала себя насилию самца,
Сафо, погибшая в день своего паденья. И слышится с тех пор над Лесбосом рыданье, Хотя земля его вселенной дорога, И в темноте ночной вопит еще страданье, Пьянящей жалобой озвучив берега; И слышится с тех пор над Лесбосом рыданье!

Пнд 20 Янв 2014 12:10:57
>>61198066
Создал толстый тред с пользой. Такая-то французская классика. 10/10, Господи!

Пнд 20 Янв 2014 12:12:19
ПРОКЛЯТЫЕ ЖЕНЩИНЫ


Ипполита и Дельфина

При бледном свете ламп узнав, что не защита
Невинность от ночных неистовых услад,
На смятых ласками подушках Ипполита
Вдыхала, трепеща, запретный аромат.

Она встревоженным завороженным взором
Искала чистоту, которой больше нет,
Как путешественник, охваченный простором,
Где сумрачную синь готов сменить рассвет.

И слезы крупные в глазах, и полукружья
Бровей, приверженных заманчивой мечте,
И руки, тщетное, ненужное оружье,
Все шло застенчивой и нежной красоте.

Дельфина между тем на стыд ее девичий
Смотрела с торжеством, в нее вперив зрачки,
Как жищник бережно любуется добычей,
Которую его пометили клыки.

На хрупкую красу бросала жадно взгляды
Мятежная краса, колени преклонив,
И в чаянье хмельном заслуженной награды
Был каждый взгляд ее мучительно ревнив.

Следила пристально за жертвою покорной,
Вздох наслаждения пытаясь уловить,
О благодарности мечтая непритворной,
Которую глаза могли бы вдруг явить.

"По вкусу ли тебе, дитя, игра такая?
Уразумела ли ты, дева, что нельзя
Собою жертвовать, злодею потакая,
Который розы мнет, растлением грозя?

Мой поцелуй летуч и легок, шаловливый;
Он, словно мотылек, порхал бы да порхал,
А если бы не я, любовник похотливый
В неистовстве бы всю тебя перепахал.

И по тебе могла проехать колесница
Жестоких алчных ласк подковами коней;
О Ипполита, ты, любовь моя, сестрица,
Мое земное все, смущайся и красней,

Но только не таи лазурно-звездных взоров,
В которых для меня божественный бальзам;
Сподоблю я тебя запретнейших растворов,
Чарующему сну навек тебя предам".

И отвечала ей со вздохом Ипполита:
"Нет, я не жалуюсь, но тайною виной
Я заворожена, подавлена, убита,
Как будто согрешив на трапезе ночной.

Вот-вот я упаду под натиском страшилищ
И черной нежити, внушающей мне жуть;
Куда б ни кинулась я в поисках святилищ,
Кровавый горизонт мне преграждает путь.

Скажи, что делать мне с тревогою моею?
На что решились мы? Чуть вспомню - содрогнусь!
"Мой ангел", - говоришь ты мне, а я робею,
И все-таки к тебе губами я тянусь.

Что ты таишь, сестра, во взоре неотвязном?
Мы обе пленницы возвышенной мечты,
Пускай ты западня, влекущая соблазном,
Пускай погибели моей начало ты!"

Дельфина же, тряхнув трагическою гривой,
Как бы с треножника бросая грозный взгляд,
Вскричала, властностью дыша нетерпеливой:
"Кто смеет поминать в связи с любовью ад?

Будь проклят навсегда беспомощный мечтатель,
Который любящих впервые укорил
И в жалкой слепоте, несносный созерцатель,
О добродетели в любви заговорил.

Кто хочет сочетать огонь с холодной тенью,
Надеясь разогреть скучающую кровь
И тело хилое, подверженное тленью,
Тот солнцем пренебрег, а солнце есть любовь.

Предайся жениху в преступно глупом блуде,
Пусть искусает он тебя наедине;
Свои клейменые поруганные груди
Ты принесешь потом, заплаканная, мне.

Лишь одному служить нам стоит властелину..."
Но жалобно дитя вскричало: "Погоди!
Я в бездну броситься с тобою не премину,
Но бездна ширится, она в моей груди!

И в этом кратере восторга и обиды
Чудовище меня, рыдая, стережет;
Скажи, как утолить мне жажду Эвмениды,
Чей факел кровь мою неумолимо жжет?

Невыносимый мир ужасен без покрова;
Покой меня томит, желания дразня;
Я, как в могилу, лечь к тебе на грудь готова,
В твоих объятиях ты уничтожь меня!"

Во мрак, во мрак, во мрак, вы, жертвы дикой страсти,
Которую никто еще не мог постичь,
Вас тянет к пропасти, где воют все напасти,
И ветер не с небес вас хлещет, словно бич.

Так вечно мчитесь же средь молний беспросветных,
Шальные призраки, изжив последний час;
Ничто не утолит желаний ваших тщетных,
И наслаждение само карает вас.

Луч свежий солнечный не глянет к вам в пещеры;
Лишь лихорадочный струится в щели смрад,
А вместо фонарей там светятся химеры,
Так что въедается в тела зловредный чад.

От вожделения иссохла ваша кожа,
Но ненасытный пыл за гробом не иссяк,
Вихрь дует чувственный, плоть бывшую тревожа,
И хлопает она, как обветшалый стяг.

Вы, проклятые, вы, бездомные, дрожите
От человеческой безжалостной молвы,
В пустыню мрачную волчицами бежите
От бесконечности, но бесконечность - вы!

ЛЕТА


Сюда, на грудь, любимая тигрица,
Чудовище в обличье красоты!
Хотят мои дрожащие персты
В твою густую гриву погрузиться.

В твоих душистых юбках, у колен,
Дай мне укрыться головой усталой
И пить дыханьем, как цветок завялый,
Любви моей умершей сладкий тлен.

Я сна хочу, хочу я сна - не жизни!
Во сне глубоком и, как смерть, благом
Я расточу на теле дорогом
Лобзания, глухие к укоризне.

Подавленные жалобы мои
Твоя постель, как бездна, заглушает,
В твоих устах забвенье обитает,
В объятиях - летейские струи.

Мою, усладой ставшую мне, участь,
Как обреченный, я принять хочу, -
Страдалец кроткий, преданный бичу
И множащий усердно казни жгучесть.

И, чтобы смыть всю горечь без следа,
Вберу я яд цикуты благосклонной
С концов пьянящих груди заостренной,
Не заключавшей сердца никогда.

СЛИШКОМ ВЕСЕЛОЙ


Твои черты, твой смех, твой взор
Прекрасны, как пейзаж прекрасен,
Когда невозмутимо ясен
Весенний голубой простор.

Грусть улетучиться готова
В сиянье плеч твоих и рук;
Неведом красоте недуг,
И совершенно ты здорова.

Ты в платье, сладостном для глаз;
Оно такой живой раскраски,
Что грезятся поэту сказки:
Цветов невероятный пляс.

Тебя сравненьем не унижу;
Как это платье, хороша,
Твоя раскрашена душа;
Люблю тебя и ненавижу!

Я в сад решился заглянуть,
Влача врожденную усталость,
А солнцу незнакома жалость:
Смех солнца разорвал мне грудь.

Я счел весну насмешкой мерзкой;
Невинной жертвою влеком,
Я надругался над цветком,
Обиженный природой дерзкой.

Когда придет блудница-ночь
И сладострастно вздрогнут гробы,
Я к прелестям твоей особы
Подкрасться в сумраке не прочь;

Так я врасплох тебя застану, Жестокий преподав урок, И нанесу я прямо в бок Тебе зияющую рану; Как боль блаженная остра! Твоими новыми устами Завороженный, как мечтами, В них яд извергну мой, сестра!

Пнд 20 Янв 2014 12:12:22
блин хочу секса с брони это лучше чем клопать((

Пнд 20 Янв 2014 12:12:38



Пнд 20 Янв 2014 12:12:58
УКРАШЕНЬЯ


И разделась моя госпожа догола;
Все сняла, не сняла лишь своих украшений,
Одалиской на вид мавританской была,
И не мог избежать я таких искушений.

Заплясала звезда, как всегда, весела,
Ослепительный мир, где металл и каменья;
Звук со светом совпал, мне плясунья мила;
Для нее в темноте не бывает затменья.

Уступая любви, прилегла на диван,
Улыбается мне с высоты безмятежно;
Устремляюсь я к ней, как седой океан
Обнимает скалу исступленно и нежно.

Насладилась игрой соблазнительных поз
И глядит на меня укрощенной тигрицей,
Так чиста в череде страстных метаморфоз,
Что за каждый мой взгляд награжден я сторицей.

Этот ласковый лоск чрева, чресел и ног,
Лебединый изгиб ненаглядного сада
Восхищали меня, но дороже залог -
Груди-гроздья, краса моего винограда;

Этих прелестей рать краше вкрадчивых грез;
Кротче ангелов зла на меня нападала,
Угрожая разбить мой хрустальный утес,
Где спокойно душа до сих пор восседала.

Отвести я не мог зачарованных глаз,
Дикой далью влекли меня смуглые тропы;
Безбородого стан и девический таз,
Роскошь бедер тугих, телеса Антиопы!

Свет погас; догорал в полумраке камин,
Он светился чуть-чуть, никого не тревожа;
И казалось, бежит у ней в жилах кармин,
И при вздохах огня амброй лоснится кожа.

МЕТАМОРФОЗЫ ВАМПИРА


Красавица, чей рот подобен землянике,
Как на огне змея, виясь, являла в лике
Страсть, лившую слова, чей мускус чаровал
(А между тем корсет ей грудь формировал):
"Мой нежен поцелуй, отдай мне справедливость!
В постели потерять умею я стыдливость.
На торжествующей груди моей старик
Смеется, как дитя, омолодившись вмиг.
А тот, кому открыть я наготу готова,
Увидит и луну, и солнце без покрова.
Ученый милый мой, могу я страсть внушить,
Чтобы тебя в моих объятиях душить;
И ты благословишь свою земную долю,
Когда я грудь мою тебе кусать позволю;
За несколько таких неистовых минут
Блаженству ангелы погибель предпочтут".

Мозг из моих костей сосала чаровница,
Как будто бы постель - уютная гробница;
И потянулся я к любимой, но со мной
Лежал раздувшийся бурдюк, в котором гной;
Я в ужасе закрыл глаза и содрогнулся,
Когда же я потом в отчаянье очнулся,
Увидел я: исчез могучий манекен,
Который кровь мою тайком сосал из вен;
Полураспавшийся скелет со мною рядом,
Как флюгер, скрежетал, пренебрегая взглядом,
Как вывеска в ночи, которая скрипит
На ржавой жердочке, а мир во мраке спит.

* ЛЮБЕЗНОСТИ *



ЧУДОВИЩЕ, ИЛИ РЕЧЬ В ПОДДЕРЖКУ ОДНОЙ ПОДЕРЖАННОЙ НИМФЫ


I
Ты не из тех, моя сильфида,
Кто юностью пленяет взгляд,
Ты, как котел, видавший виды:
В тебе все искусы бурлят!
Да, ты в годах, моя сильфида,

Моя инфанта зрелых лет!
Твои безумства, лавры множа,
Придали глянец, лоск и цвет
Вещам изношенным - а все же
Они прельщают столько лет!

Ты что ни день всегда иная,
И в сорок - бездна новизны;
Я спелый плод предпочитаю
Банальным цветикам весны!
Недаром ты всегда иная!

Меня манят твои черты -
В них столько прелестей таится!
Полны бесстыдной остроты
Твои торчащие ключицы.
Меня манят твои черты!

Смешон избранник толстых бочек,
Возлюбленный грудастых дынь:
Мне воск твоих запавших щечек
Милей, чем пышная латынь, -
Ведь так смешон избранник бочек!

А волосы твои, как шлем,
Над лбом воинственным нависли:
Он чист, его порой совсем
Не тяготят, не мучат мысли,
Его скрывает этот шлем.

Твои глаза блестят, как лужи
Под безымянным фонарем;
Мерцают адски, и к тому же
Румяна их живят огнем.
Твои глаза черны, как лужи!

И спесь, и похоть - напоказ!
Твоя усмешка нас торопит.
О этот горький рай, где нас
Все и прельщает, и коробит!
Все - спесь и похоть - напоказ!

О мускулистые лодыжки, -
Ты покоришь любой вулкан
И на вершине, без одышки,
Станцуешь пламенный канкан!
Как жилисты твои лодыжки!

А кожа, что была нежна,
И темной стала, и дубленой;
С годами высохла она -
Что слезы ей и пот соленый?
(А все ж по-своему нежна!)

II


Ступай же к дьяволу, красотка!
Я бы отправился с тобой,
Когда бы ты не шла так ходко,
Меня оставив за спиной...
Ступай к нему одна, красотка!

Щемит в груди и колет бок -
Ты видишь, растерял я силы
И должное воздать не смог
Тому, к кому ты так спешила.
"Увы!" - вздыхают грудь и бок.

Поверь, я искренне страдаю -
Мне б только бросить беглый взгляд,
Чтобы увидеть, дорогая,
Как ты целуешь черта в зад!
Поверь, я искренне страдаю!

Я совершенно удручен!
Как факел, правдою и верой
Светил бы я, покуда он
С тобою рядом пукал серой, -
Уволь! Я точно удручен.

Как не любить такой паршивки?
Ведь я всегда, коль честным быть,
Хотел, со Зла снимая сливки,
Верх омерзенья полюбить,
- Так как же не любить паршивки?

ЧТО ОБЕЩАЕТ ЕЕ ЛИЦО


Красавица моя, люблю сплошную тьму
В ночи твоих бровей покатых;
Твои глаза черны, но сердцу моему
Отраду обещает взгляд их.

Твои глаза черны, а волосы густы,
Их чернота и смоль - в союзе;
Твои глаза томят и манят:
"Если ты, Предавшийся пластичной музе,

И нам доверишься, отдашься нам во власть,
Своим пристрастьям потакая,
То эта плоть - твоя; смотри и веруй всласть:
Она перед тобой - нагая!

Найди на кончиках налившихся грудей
Два бронзовых огромных ока;
Под гладким животом, что бархата нежней,
Смуглее, чем жрецы Востока,

Разглядывай руно: в нем каждый завиток -
Брат шевелюры неуемной,
О этот мягкий мрак, податливый поток
Беззвездной Ночи, Ночи темной!"

ГИМН


Тебе, прекрасная, что ныне
Мне в сердце излучаешь свет,
Бессмертной навсегда святыне
Я шлю бессмертный свой привет.

Ты жизнь обвеяла волною,
Как соли едкий аромат;
Мой дух, насыщенный тобою,
Вновь жаждой вечности объят.

Саше, что в тайнике сокрытом
С уютным запахом своим,
Ты - вздох кадильницы забытой,
Во мгле ночей струящей дым.

Скажи, как лик любви нетленной
Не исказив отпечатлеть,
Чтоб вечно в бездне сокровенной
Могла бы ты, как мускус, тлеть.

Тебе, прекрасная, что ныне
Мне в сердце льешь здоровья свет,
Бессмертной навсегда святыне
Я шлю бессмертный свой привет!

ГЛАЗА БЕРТЫ


Пусть взор презрительный не хочет восхвалить,
Дитя, твоих очей, струящих негу ночи;
О вы, волшебные, пленительные очи,
Спешите в сердце мне ваш сладкий мрак пролить.

Дитя, твои глаза - два милых талисмана, Два грота темные, где дремлет строй теней, Где клады древние, как отблески огней, Мерцают призрачно сквозь облака тумана! Твои глубокие и темные глаза, Как ночь бездонные, порой как ночь пылают; Они зовут Любовь, и верят и желают; В них искрится то страсть, то чистая слеза!

Пнд 20 Янв 2014 12:13:02



Пнд 20 Янв 2014 12:13:35
>>61198250
Ты действительно этого хочешь?


Пнд 20 Янв 2014 12:13:57
ФОНТАН


Бедняжка, ты совсем устала,
Не размыкай прекрасных глаз,
Усни, упав на покрывало,
Там, где настиг тебя экстаз!
В саду журчат и льются струи -
Их лепет, слышный день и ночь,
Томит меня, и не могу я
Восторг любовный превозмочь.

Позолотила Феба
Цветущий сноп -
В полночной тишине бы
Все цвел он, чтоб
Звенеть и падать с неба
Навзрыд, взахлеб!

Вот так, сгорев от жгучей ласки,
Ты всей душой, сквозь ночь и тишь,
Легко, безумно, без опаски
К волшебным небесам летишь,
Чтоб с высоты, достигнув рая,
Вкусив и грусть, и колдовство,
Спуститься, - тая, замирая
В глубинах сердца моего.

Позолотила Феба
Цветущий сноп -
В полночной тишине бы
Все цвел он, чтоб
Звенеть и падать с неба
Навзрыд, взахлеб!

Отрадно мне в изнеможенье
Внимать, покуда мы вдвоем,
Как льется пенье, льются пени,
Наполнившие водоем.
Благословенная истома,
Журчанье вод и шум ветвей -
Как эта горечь мне знакома:
Вот зеркало любви моей!

Позолотила Феба
Цветущий сноп -
В полночной тишине бы
Все цвел он, чтоб
Звенеть и падать с неба
Навзрыд, взахлеб!

ПОХВАЛЫ МОЕЙ ФРАНЦИСКЕ


Буду петь тебя на новых струнах,
О, юница, играющая
В моем одиноком сердце.

Оплету тебя гирляндами,
О, прелестная женщина,
Избавляющая от грехов.

Словно благодатную Лету,
Буду пить твои поцелуи,
Влекущие, как магнит.

Когда буря пороков
Затмила все пути,
Ты предстала мне, богиня,

Словно путеводная звезда
В бушующем море...
Я возлагаю сердце на твой алтарь!

Купель, полная добродетелей,
Источник вечной молодости,
Отверзи мои немые уста!

Ты спалила все нечистое,
Выровняла все неровное,
Утвердила все нестойкое.

Ты мне алчущему трапеза,
Ты мне в ночи лампада,
Направляй меня на правый путь.

Укрепи меня твоей силой,
О, сладостно омывающая,
Благоуханная баня.

Блистай на моих чреслах,
Пояс целомудрия,
Освященный серафимами.

В драгоценных каменьях чаша,
Хлеб соленый, изысканное блюдо,
Божественное вино, Франциска! - Пер. с лат.

* НАДПИСИ *




К ПОРТРЕТУ ОНОРЕ ДОМЬЕ


Художник мудрый пред тобой,
Сатир пронзительных создатель.
Он учит каждого, читатель,
Смеяться над самим собой.

Его насмешка не проста.
Он с прозорливостью великой
Бичует Зло со всею кликой,
И в этом - сердца красота.

Он без гримас, он не смеется,
Как Мефистофель и Мельмот.
Их желчь огнем Алекто жжет,
А в нас лишь холод остается.

Их смех - он никому не впрок,
Он пуст, верней, бесчеловечен.
Его же смех лучист, сердечен,
И добр, и весел, и широк.

LOLA DE VALENCE


Надпись для картины Эдуарда Мане

Среди всех прелестей, что всюду видит глаз,
Мои желания колеблются упорно,
Но LOLA DE VALENCE, играя как алмаз,
Слила магически луч розовый и черный.

НА КАРТИНУ . "ТАССО В ТЕМНИЦЕ" ЭЖЕНА ДЕЛАКРУА



Поэт в тюрьме, больной, небритый, изможденный,
Топча ногой листки поэмы нерожденной,
Следит в отчаянье, как в бездну, вся дрожа,
По страшной лестнице скользит его душа.

Кругом дразнящие, хохочущие лица,
В сознанье дикое, нелепое роится,
Сверлит Сомненье мозг, и беспричинный Страх,
Уродлив, многолик, его гнетет впотьмах.

И этот запертый в дыре тлетворной гений,
Среди кружащихся, глумящихся видений, -
Мечтатель, ужасом разбуженный от сна,

Чей потрясенный ум безумью отдается, -
Вот образ той Души, что в мрак погружена
И в четырех стенах Действительности бьется.

* РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ *




ГОЛОС


Да, колыбель моя была в библиотеке;
Пыль, Вавилон томов, пергамент, тишина,
Романы, словари, латыняне и греки...
Я, как in folio, возвышен был тогда.
Два голоса со мной о жизни говорили.

Один, коварен, тверд, сказал мне: "Мир - пирог.
Развей свой аппетит. Ценой своих усилий
Познаешь сладость ты всего, что создал Бог".
Другой же закричал: "Плыви в бездонных сказках
Над тем, что мыслимо, над тем, что мерит метр".
Ах, этот голос пел, баюкал в странных ласках,
Пугал и волновал, как с набережной ветр,
Как кличущий фантом, пришедший ниоткуда.
Я отвечал: "Иду!" И это я тогда
Вдруг ощутил ту боль и ту судьбу, что всюду
Ношу теперь с собой, ношу всегда, всегда...
Я вижу новые созвездья из алмазов
В чернейшей бездне снов, за внешностью вещей;
Раб ясновиденья и мученик экстазов,
Я волоку с собой неистребимых змей.
И это с той поры я, как пророк, блуждаю;
В пустынях и морях я, как пророк, один.
Я в трауре смеюсь, я в праздники рыдаю И прелесть нахожу во вкусе горьких вин. Мне факты кажутся какой-то ложью шумной, Считая звезды в тьме, я попадаю в ров... Но Голос шепчет мне: "Храни мечты, безумный! Не знают умники таких прекрасных снов..."

Пнд 20 Янв 2014 12:14:03
/katarsiska

Пнд 20 Янв 2014 12:14:22
>>61198277
хватит постить стишки( никто их ни читает(( дай с броняшами пообщатса

Пнд 20 Янв 2014 12:14:29
НЕОЖИДАННОЕ


Отец еще дышал, кончины ожидая,
А Гарпагон в мечтах уже сказал себе:
"Валялись, помнится, средь нашего сарая
Три старые доски - гроб сколотить тебе".
"Я - кладезь доброты, - воркует Целимена. -

Природа создала прекрасною меня..."
Прекрасною?! Душа, исполненная тлена,
Трещит, как окорок, средь адского огня.
Мня светочем себя, кричит газетчик пыльный
Тому, кого он сам во мраке утопил:
"Где этот Всеблагой, Всезрящий и Всесильный,
Который бедняка хоть раз бы защитил?"
И всех их превзойдут развинченные фаты,
Которые, входя в молитвенный экстаз,
И плачут, и твердят, раскаяньем объяты:
"Мы станем добрыми, о небо... через час!"
Часы же счет ведут: "У ада житель лишний!
Грозили мы ему, шептали: близок враг.
Но он был слеп и глух, он был подобен вишне,
Которую грызет невидимый червяк".
И вот приходит Тот, над кем вы все смеялись,
И гордо говорит: "Уже немало дней
Из дароносицы моей вы причащались,
За черной радостной обеднею моей.
Вы храм воздвигли мне в душе богопротивной,
Тайком лобзали вы меня в нечистый зад...
Признайте ж Сатану, услышав клич призывный
И хохота его торжественный раскат!
Иль вы надеялись, трусливые лисицы,
Хозяина грехов лукаво провести, -
Не бросив журавля, не выпустить синицы,
Сокровища сберечь и с ними в рай войти?
Чтоб дичь мою добыть, я натружал мозоли,
Я ночи проводил, не закрывая глаз...
Ко мне, товарищи моей печальной доли,
Я отвести пришел в свои владенья вас!
Под грудой вашего наваленного праха,
Под толщею земли чертог сияет мой,
Чудовищный, как я, облитый морем страха,
Из цельных черных глыб, над бездною немой...
Он создан из грехов всего земного мира,
В нем скорбь моя живет, любовь моя и честь!"

А где-то высоко, - там, в глубине эфира, -
Архангел между тем трубит победы весть,
Победы вечной тех, чье сердце повторяло:
"Благословен твой бич, карающий Отец!
Благословенна скорбь! Твоя рука сплетала
Не для пустой игры колючий наш венец".
И в эти вечера уборки винограда
Так упоительно, так сладостно звучит
Неустрашимый рог... Он светел, как награда
За дни страданий и обид!

ВЫКУП


Чтоб дань платить, тебе судьбою
Даны два поля, человек;
Ты сталью разума весь век
Их должен резать, как сохою.

Чтоб колос ржи иль кустик роз
Взросли на этом скудном поле,
Ты должен лить как можно боле
На землю горьких, грязных слез.

Искусство и Любовь - те нивы! -
Пробьет ужасный час, и вот
Судьба тебе, о раб ленивый,
Свой приговор произнесет.

В тот час готовь амбары хлеба,
Кошницы пышные цветов,
Чтобы плоды твоих трудов
Хор Ангелов восславил с неба!

ЖИТЕЛЬНИЦЕ МАЛАБАРА


Как нежны тонких рук и ног твоих изгибы!
Все жены белые завидовать могли бы
Широкому бедру, а бархат глаз твоих
Пленит сердца певцов, пробудит трепет в них,
Ты Богом рождена в краю лазури знойной,
Чтоб трубку зажигать, чтоб ряд сосудов стройный
Благоухающей струею наполнять,
Москитов жадный рой от ложа отгонять,
Чтоб утренней порой при пении платанов
Спешить к себе домой с корзиною бананов,
Чтоб босоножкою бродить среди полей,
Мурлыкая напев забытый прежних дней.
Когда же, в мантии пурпурной пламенея,
К вам вечер спустится, ночной прохладой вея,
Рогожу разостлав, беспечно до зари
Во сне мечтаешь ты о пестрых колибри!
Дитя счастливое! Зачем горишь желаньем
Увидеть Францию, пронзенную страданьем,
Где людям тесно жить; зачем судьбу свою
Спешишь вручить рукам гребцов и кораблю,
Проститься навсегда с любимым тамарином?
Полуодетая, под призрачным муслином,
Дрожа от холода и вьюги снеговой,
Ты вспомнишь прошлое и вольный край родной;
И твой свободный торс сожмут тиски корсета,
Ты будешь торговать собою - и за это
В притонах городских приют отыщешь свой,
Дерев кокосовых ища во мгле сырой!

* БУФФОННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ *



НА ДЕБЮТ АМИНЫ БОСКЕТТИ В ТЕАТРЕ "ЛАМОННЭ" В БРЮССЕЛЕ



Амина нимфою летит, парит... Вослед
Валлонец говорит: "По мне, все это бред!
А что до всяких нимф, то их отряд отборный
Найдется и у нас - в гостинице, на Горной".

Амина ножкой бьет - и в зал струится свет,
Им каждый вдохновлен, обласкан и согрет.
Валлонец говорит: "Соблазн пустой и вздорный - Мне в женщинах смешон такой аллюр проворный!" Сильфида, ваши па воздушны, и не вам Порхать для филинов и угождать слонам - Их племя в легкости вам подражать не может. В ответ на весь ваш пыл валлонец скажет: "Муть!" Пусть Бахус лучшего вина ему предложит, - Чудовище вскричит: "Брось, дай пивка хлебнуть!"

Пнд 20 Янв 2014 12:14:35
>>61198250
приезжай ко мне в казань)) у нас каждые выходные понисходки)) дам тебе в попец))


Пнд 20 Янв 2014 12:15:06
Г-НУ ЭЖЕНУ ФРОМАНТЕНУ ПО ПОВОДУ ОДНОГО ЗАНУДЫ, КОТОРЫЙ НАЗВАЛ СЕБЯ ЕГО ДРУГОМ



Он мне твердил, что он богатый,
Что от холеры в страхе он,
Что денежки гребет лопатой
И скуп, но в Оперу влюблен;

Что знал Коро - и от Природы
В восторженный приходит раж;
Что он не отстает от моды
И скоро купит экипаж;

Что он эстет и по натуре
Ценить прекрасное готов;
Что на своей мануфактуре
Он держит лучших мастеров;

Что он владелец акций ценных,
Что тысячи вложил он в "Нор";
Что рамы у него на стенах
Сработал лично Опенор;

Что он повсюду (хоть в Люзархе!)
Монеты пустит в оборот
И на любой толкучке архи-
Добротных тряпок наберет;

Что женский пол не слишком чтит он,
Но верит в воскрешенье душ,
И, будучи весьма начитан,
Нибуайе читал к тому ж;

Что к плотской он любви стремится,
Что как-то в Риме - вот дела! -
В него влюбясь, одна девица,
Чахоточная, померла...

Так пустобрехом из Турне я
На три часа был взят в полон,
Пока, от этой чуши млея,
Мне голову морочил он.

О мука без конца и края!
Все описать не хватит сил.
И я, досаду усмиряя,
"Кошмарный сон!" - себе твердил.

Я тосковал, я чуть не плакал,
Но болтуна не мог прервать;
На стул насаженный, как на кол,
Я кол в него мечтал вогнать.

Страшась холеры, дал он деру.
Спеша в Париж, он сделал крюк.
Мне утопиться будет впору,
А может, деру дать на юг,

Коль я, избегнув смертной хвори,
Как все, вернусь в Париж - и мне
Опять придется встретить вскоре
Холеру родом из Турне!

ВЕСЕЛЫЙ КАБАЧОК ПО ПУТИ ИЗ БРЮССЕЛЯ В ЮККЛЬ



Вы зачарованы Костлявой
И всяким символом ее;
И угощенье, и питье
Вам слаще под ее приправой, -

О Монселе! Я вспомнил вас
При виде вывески трактирной
"У кладбища"... В тот погреб мирный
Сойти б вам было в самый раз!

* СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ПРЕДНАЗНАЧАВШИЕСЯ ДЛЯ "ЦВЕТОВ ЗЛА", НО ВКЛЮЧЕННЫЕ В ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ *




ТЕОДОРУ ДЕ БАНВИЛЮ


1842 г.
Богини волосы безумно в горсть собрав,
Ты полон ловкости и смелости небрежной,
Как будто юноша безумный и мятежный
Поверг любовницу в пылу лихих забав.

Твой светлый взор горит от ранних вдохновений,
Величье зодчего в твоих трудах живет,
Но розмах сдержанный смиряет твой полет,
И много в будущем создаст твой зрелый гений;

Смотри, как наша кровь из всех струится жил;
Скажи, случайно ли Кентавр покров печальный
В слюну чудовищ-змей трикраты погрузил,

Чтоб кровь забила в нас струею погребальной,
Чтобы десницею своей Геракл-дитя
Мгновенно задушил коварных змей, шутя.

ОСКОРБЛЕННАЯ ЛУНА


Луна, моих отцов бесхитростных отрада,
Наперсница мечты, гирляндою цветной
Собравшая вокруг звезд раболепный рой,
О, Цинтия моя, ночей моих лампада!

Что видишь ты, плывя в воздушной синеве? Восторги ль тайные на ложе новобрачном, Поэта ль над трудом, в его раздумье мрачном, Иль змей, резвящихся на мягкой мураве? Под желтым домино, царица небосклона, Спешишь ли ты, как встарь, ревнуя и любя, Лобзать увядшие красы Эндимиона? - Нет! Я гляжу, как грудь, вскормившую тебя, Сын оскуделых дней, беля и притирая, Над зеркалом твоя склонилась мать седая.

Пнд 20 Янв 2014 12:15:38



Пнд 20 Янв 2014 12:15:54
>>61198307
да я примерно так выгляжу))) Ренбоуфаги не люди, как и Раритифаги, как и Флаттерфаги

Пнд 20 Янв 2014 12:16:01
>>61198281
Где этот божественный перевод скачать.ПРошёл бы снова ради такого.

Пнд 20 Янв 2014 12:16:37
ОСКОРБЛЕННАЯ ЛУНА


Луна, моих отцов бесхитростных отрада,
Наперсница мечты, гирляндою цветной
Собравшая вокруг звезд раболепный рой,
О, Цинтия моя, ночей моих лампада!

Что видишь ты, плывя в воздушной синеве?
Восторги ль тайные на ложе новобрачном,
Поэта ль над трудом, в его раздумье мрачном,
Иль змей, резвящихся на мягкой мураве?

Под желтым домино, царица небосклона,
Спешишь ли ты, как встарь, ревнуя и любя,
Лобзать увядшие красы Эндимиона?

- Нет! Я гляжу, как грудь, вскормившую тебя,
Сын оскуделых дней, беля и притирая,
Над зеркалом твоя склонилась мать седая.

ТРУБКА МИРА


Подражание Лонгфелло

Маниту, жизни Властелин,
Сошел с заоблачных вершин
На беспредельный луг зеленый,
И стал могучий исполин
Среди лучей, вверху долин
На Красного Карьера склоны.

Народы вкруг себя собрав
Несчетнее песков и трав,
Он глыбу камня опрокинул
И там, где берега реки
Обняли чащей тростники,
Он стебель самый длинный вынул;

Источник всемогущий сил,
Корою трубку он набил
И, как маяк для всей вселенной,
Он Трубку Мира вдруг зажег,
И горд, и величав, и строг
Народам подал знак священный.

И вместе с утром молодым
Клубясь, струился в небо дым,
Вот он пролег извивом темным,
Вот стал белеть, густеть, и вот,
Клубясь, о тяжкий небосвод
Разбился вдруг столбом огромным.

Хребты Скалистых дальних Гор,
Равнины северных озер,
И Тавазенские поляны,
И Тускалезы чудный лес
В дыму великом знак небес
Узрели в утра час румяный.

И загремел пророков глас:
"Чья длань над нами вознеслась,
Лучи парами затмевая?
То мира мощный Властелин
Воззвал во все концы долин,
На свой совет вождей сзывая!"

И вот от дальних берегов
По лону вод, коврам лугов
Стеклись воинственные роды,
Завидев знак из дымных туч;
У Красного Карьера круч
Покорно стали все народы.

На свежей зелени полей
Пред боем взор сверкал смелей;
Как листья осени, пестрели
Их толпы грозные кругом,
И вековой вражды огнем
Их очи страшные горели.

Маниту, властелин земли,
С великой скорбью издали
На бой своих детей взирает;
Благой отец, над их враждой,
Над каждой буйною ордой
Он длань с любовью простирает.

И непокорные сердца
Вдруг покоряет длань Отца
И тенью освежает муки;
И говорит он (так ревет
Чудовищный водоворот,
Где неземные слышны звуки):
II
- О жалкий, слезный род...
Пора!.. Внемли божественным глаголам!
Я - Дух, чья длань к тебе щедра:
Быка, оленя и бобра
Не я ли дал пустынным долам?

В тебя я страсть к охоте влил,
Твои огромные болота
Пернатым царством заселил;
Ты руки кровью обагрил -
Но за зверьми ль твоя охота?

Но мне претит твоя вражда,
Преступны все твои молитвы!
И ты исчезнешь без следа
От распрей, если навсегда,
Забыв вражду, не бросишь битвы!

Вот снизойдет к тебе пророк;
Тебя уча, с тобой страдая,
Он в праздник превратит твой рок;
Когда ж просрочен будет срок -
Тебя отвергну навсегда я!

Иль мало скал и тростников
Для всех племен несметных мира?
Довольно крови, войн, оков!
Как братьев, возлюбив врагов,
Пусть каждый курит Трубку Мира!
III
И каждый бросил наземь лук,
Спеша отмыть с чела и рук
Знак торжествующе-кровавый;
И каждый рвет себе тростник;
И к бедным детям светлый лик Маниту клонит величавый. И, видя мир земных долин, Маниту, жизни Властелин, Великий, светлый, благовонный Поднялся вновь к вратам небес И, облаками окруженный, В сиянье радостный исчез!

Пнд 20 Янв 2014 12:17:07
>>61198364
блиииН((( я далико жыву( мой бронидруг живёт в москве и там у них бронисходки каждый день(((

Пнд 20 Янв 2014 12:17:21
>>61198439
А пинкифаги?


Пнд 20 Янв 2014 12:17:43
>>61198439
Твайлайтобыдло?

Пнд 20 Янв 2014 12:18:07
Ну вот и все. Мы с вами передернуло прочитали Произведение Шарля Бодлера "Цветы зла". Кто ещечто хочет почитать?

Пнд 20 Янв 2014 12:19:06
>>61198521
Пойдет. Кунов Пинкифагов я видел не много, но они были годными.
>>61198541
Мимо. Гильдрабог.

Пнд 20 Янв 2014 12:19:07
>>61196357
Скоро вам нам всем пизда!


Пнд 20 Янв 2014 12:19:35
>>61198560
Неси-ка "Удовлетворение Гарантировано" у Азимова.

Пнд 20 Янв 2014 12:19:46



Пнд 20 Янв 2014 12:19:54
>>61198646
Ссыль потерялась
http://abzac.org/?p=51006

Пнд 20 Янв 2014 12:20:34
>>61198560
Пелевина давай, Пелевина!


Пнд 20 Янв 2014 12:20:58



Пнд 20 Янв 2014 12:21:06
>>61198643
Гильдрабыдло-твайлайтобыдло... Сейм щит.

Пнд 20 Янв 2014 12:22:41
>>61198668
Принял.
Айзек Азимов. Удовлетворение гарантировано





Тони оказался высоким и красивым мрачной красотой, с невероятно
аристократическим выражением неизменяющегося лица, и Клер Бельмон
рассматривала его в щелку двери со смесью ужаса и отчаяния.
- Не могу, Ларри. Я просто не могу оставить его в доме. - Лихорадочно
она пыталась своим оцепеневшим разумом найти более убедительное
объяснение, такое, которое имело бы смысл и помогло ей, но смогла лишь
повторить.
- Не могу!
Ларри Бельмон напряженно смотрел на жену, и в глазах его было то
нетерпение, которое Клер ненавидела: она чувствовала, что в нем отражается
ее неспособность.
- У нас есть обязательства, Клер, - сказал он, - ты должна меня
сейчас поддержать. Компания по этому делу направляет меня в Вашингтон;
вероятно, меня повысят. Все абсолютно безопасно, ты это знаешь. Почему же
ты возражаешь?
Она беспомощно нахмурилась.
- У меня от него мурашки по коже. Я этого просто не вынесу.
- Он почти человек, такой же, как ты и я. Ну, хватит. Пошли.
Рука его была у нее на спине, он ее подталкивал; она, дрожа,
оказалась в собственной гостиной. Робот стоял здесь, вежливо глядя на нее,
как будто оценивал свою хозяйку на предстоящие три недели. Была здесь и
доктор Сьюзан Кэлвин, она сидела неподвижно, сжав губы. У нее холодный
отсутствующий вид человека, который так много работает с машинами, что в
его крови появилось немного стали.
- Здравствуйте, - прохрипела Клер жалкое общее приветствие.
Ларри с фальшивой веселостью пытался спасти ситуацию.
- Клер, позволь представить тебе Тони. Тони отличный парень. Это моя
жена Клер, Тони, старина. - Ларри дружески похлопал Тони по плечу, но Тони
не ответил, выражение его лица не изменилось.
Он сказал:
- Здравствуйте, миссис Бельмон.
При звуках его голоса Клер подпрыгнула. Голос глубокий и мелодичный,
ровный и гладкий, как волосы на его голове или кожа на лице.
Не сдержавшись, она воскликнула:
- Ой! Он говорит!
- Конечно. Вы думали, я не умею?
Но Клер смогла лишь криво улыбнуться. Она и сама не знала, чего
ждала. Она отвела взгляд, потом краешком глаза посмотрела на него. Волосы
гладкие и черные, как полированный пластик. Они на самом деле из отдельных
волосков? А гладкая оливковая кожа рук и лица продолжается ли под
безупречным костюмом?
Ей пришлось заставить себя вслушаться в ровный, лишенный эмоций голос
доктора Кэлвин.
- Миссис Бельмон, надеюсь, вы отдаете себе отчет в важности нашего
эксперимента. Ваш супруг сообщил мне, что ввел вас в курс дела. Я, как
старший робопсихолог "Ю.С.Роботс", хотела бы кое-что добавить.
- Тони - робот. В документах компании он обозначен как ТН-З, но он
отзывается и на имя Тони. Это не механическое чудовище, не счетная машина
того типа, что были созданы во время второй мировой войны, пятьдесят лет
назад. У него искусственный мозг, почти такой же сложный, как наш. Это в
сущности огромный телефонный коммутатор на атомном уровне: миллиарды
возможных "телефонных соединений" благодаря этому можно разместить в
объеме черепа.
- Такой мозг для каждого робота создается отдельно. В каждом
находится заранее предусмотренный набор соединений, поэтому каждый робот
понимает английский язык и знает все, что необходимо для его работы.
- До сих пор "Ю.С.Роботс" ограничивалась промышленными моделями,
которые используются в таких условиях, где человеческий труд невозможен: в
глубоких шахтах, на подводных работах. Но мы хотим проникнуть в город, в
жилище. Для этого обычные мужчины и женщины должны принимать роботов без
страха. Вы понимаете, что бояться нечего?
- Нечего, Клер, - с готовностью подхватил Ларри. - Поверь мне на
слово. Он не может причинить тебе вред. Ты знаешь, иначе я бы позволил.
Клер искоса тайком глянула на Тони и тихо спросила:
- А если он рассердится на меня?
- Шептать не нужно, - спокойно сказала доктор Кэлвин. - Он не может
рассердиться на вас, моя дорогая. Я уже сказала, что соединения мозгового
компьютера предопределены. И самое главное соединение мы называем Первым
законом роботехники. Он гласит: "Робот не может причинить вред человеку
или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред". Этот
закон обязателен для всех роботов. Робота невозможно заставить причинить
вред человеку. Так что, понимаете, нам нужны вы и Тони для
предварительного эксперимента, которым мы будем руководствоваться в
дальнейшем, а тем временем ваш супруг в Вашингтоне получит разрешение на
законные испытания.
- Вы хотите сказать, что это незаконно?
Ларри откашлялся.
- Пока да, но все будет в порядке. Он не будет выходить из дома, а ты
никому не должна его показывать. Вот и все... И, Клер, я бы остался с
тобой, но я слишком много знаю о роботах. А у нас должен быть абсолютно
непредвзятый испытатель, самые неблагоприятные условия. Это необходимо.
- Ну... - сказала Клер. Потом ей пришла в голову мысль: - А что он
делает?
- Домашнюю работу, - коротко ответила доктор Кэлвин.
Она встала, и Ларри проводил ее до двери. Клер в ужасе осталась. Она
мельком увидела в зеркале над камином свое отражение и торопливо
отвернулась. Она устала от своего маленького обезьяньего личика, от
тусклых прозаичных волос. Потом уловила на себе взгляд Тони, едва не
улыбнулась, но тут же спохватилась...
Ведь это всего лишь машина.


Ларри Бельмон на пути в аэропорт увидел Гледис Глафферн. Женщина того
типа, которую видишь изредка... тщательная и безупречная косметика,
тщательно и изысканно одета; слишком сверкающая, чтобы долго смотреть на
нее.
Ей предшествовала легкая улыбка, за ней тянулся слабый аромат духов,
как манящие пальцы. Ларри почувствовал, что запинается; он приподнял шляпу
и заторопился дальше.
Как всегда, он ощутил смутный гнев. Если бы Клер смогла проникнуть в
компанию Гледис, как бы это ему помогло. Но что пользы...
Клер! В тех немногих случаях, когда она встречалась с Гледис, у
маленькой дурочки будто немел язык. У него не было иллюзий. Испытание Тони
- его большой шанс, и он в руках Клер. Насколько все было бы безопасней,
если бы испытание проводил кто-нибудь вроде Гледис Глафферн.

Пнд 20 Янв 2014 12:23:05



Пнд 20 Янв 2014 12:23:15
На второе утро Клер проснулась от негромкого стука в дверь спальни.
Мысли ее смешались, потом она вдруг заледенела. В первый день она всячески
избегала Тони, слегка улыбалась, встречая его, и проносилась мимо.
- Это ты... Тони?
- Да, миссис Бельмон. Можно мне войти?
Должно быть, она сказала да, потому что он неожиданно и совершенно
беззвучно оказался в комнате. Она увидела поднос, ощутила запах.
- Завтрак? - спросила она.
- Если хотите.
Она не осмелилась отказаться, села и приняла поднос: яйца всмятку,
тост с маслом, кофе.
- Я принес сахар и сливки отдельно, - сказал Тони. - Со временем я
изучу ваши вкусы в этом и в других вещах.
Она ждала.
Тони стоял перед ней, прямой и гибкий, как металлическая линейка.
Чуть погодя он спросил:
- Вы предпочитаете есть в одиночестве?
- Да... если ты не возражаешь.
- Вам помочь потом одеться?
- О, нет! - Она лихорадочно прижала к себе простыню, чуть не пролив
кофе. И так застыла. И только когда дверь за ним закрылась, она облегченно
опустилась на подушку.
Кое-как она позавтракала. Он всего лишь машина... если бы это было
заметней, она бы не боялась так. Или если бы у него менялось выражение. Но
оно оставалось на лице, как прибитое. Невозможно сказать, что таится за
этими темными глазами и гладкой оливковой кожей. Чашка кофе дрожала в ее
руке, она поставила ее на поднос.
И тут вспомнила, что забыла добавить сахар и сливки, а ведь она
терпеть не может черный кофе.


Одевшись, она прямо из спальни направилась на кухню. В конце концов
это ее дом, ничего показного в нем нет, но кухню она содержит в чистоте.
Ему нужно дать указания...
Но, войдя, она обнаружила, что кухня будто только что сошла с
фабричного конвейера.
Она удивленно остановилась, развернулась и столкнулась с Тони. И
завопила.
- Я могу помочь? - спросил он.
- Тони, - сказала она, с трудом справившись с паникой, - не ходи
беззвучно. Ты как будто подкрадываешься ко мне... Ты не пользовался
кухней?
- Пользовался, миссис Бельмон.
- Не похоже.
- Я потом все вычистил. Разве это не принято?
Клер широко раскрыла глаза. Что можно на это ответить? Она раскрыла
шкафчик с кастрюлями, увидела блеск начищенного металла. И сказала с
дрожью в голосе:
- Очень хорошо. Вполне удовлетворительно.
Если бы он в этот момент улыбнулся, если бы хоть уголок рта дрогнул,
она чувствовала, что приняла бы его. Но он был невозмутим, как английский
лорд на отдыхе.
- Спасибо, миссис Бельмон. Не пройдете ли в гостиную?
Она прошла туда и сразу увидела.
- Ты полировал мебель?
- Вы довольны, миссис Бельмон?
- Но когда? Вчера ты этого не делал.
- Ночью, конечно.
- Всю ночь горел свет?
- О, нет. В этом нет необходимости. У меня встроенный источник
ультрафиолетовых лучей. Я вижу в ультрафиолетовых лучах. И, конечно, сон
мне не нужен.
Ему нужно восхищение. Она поняла это. Он должен знать, что угодил ей.
Но она не могла заставить себя похвалить его.
Смогла лишь недовольно сказать:
- Такие, как ты, отберут работу у прислуги.
- Но люди в мире могут делать гораздо более важную работу, если их
избавить от утомительного ручного труда. В конце концов, миссис Бельмон,
таких, как я, можно собирать. Но ничто не может повторить созидательные
возможности и многообразие человеческого мозга, Такого, как ваш.
И хоть на лице его ничего не отразилось, в голосе звучали
благоговение и восхищение. Клер вспыхнула и пробормотала:
- Мой мозг! Можешь взять его себе!
Тони чуть приблизился и сказал:
- Вы, должно быть, очень несчастливы, если говорите так. Я могу
чем-нибудь помочь?
Клер чуть не рассмеялась. Нелепая ситуация. Одушевленный чистильщик
ковров, мойщик посуды, полировщик мебели, слуга на все руки, только что с
фабричного стола, - и он предлагает ей услуги утешителя и доверенного
лица.
Но она вдруг печально сказала:
- Мистер Бельмон считает, что у меня нет мозга... Вероятно, так оно и
есть. - Она не может плакать перед ним. Почему-то ей казалось, что она
должна поддержать честь человечества перед этим созданием.
- Так не всегда было, - добавила она. - Когда он был студентом, все
было в порядке. Он тогда только начинал. Но я не могу быть женой большого
человека, а он становится большим человеком. Он хочет, чтобы я была
хозяйкой, помогла бы ему войти в общество, как... как Г... Гледис
Глафферн.
Нос у нее покраснел, она отвернулась.
Но Тони не смотрел на нее. Взгляд его блуждал по комнате.
- Я могу помочь вам справиться с домом.
- Этого недостаточно, - сердито ответила она. - Нужно вдохновение,
которого у меня нет. Я могу только сделать дом удобным, но не таким, как
на картинках модных журналов.
- Вы хотите, чтобы он был таким?
- Чего хотеть попусту?
Теперь Тони смотрел на нее.
- Я могу помочь.
- Ты разбираешься в устройстве интерьера?
- Это должна знать хорошая домохозяйка?
- О, да.
- Тогда я смогу научиться. Можете раздобыть для меня книги на эту
тему?
Тогда-то все и началось.


Клер, ежась на резком ветру, принесла домой из публичной библиотеки
два толстых тома. Она смотрела, как Тони раскрыл один из них и пролистал
страницы. Впервые они видела его пальцы за такой тонкой работой.
Не понимаю, как он это делает, подумала она. Подчиняясь внезапному
импульсу, она взяла его за руку и потянула к себе. Он не сопротивлялся,
она рассматривала его расслабленную кисть.
- Замечательно. Даже сетка на пальцах кажется естественной.
- Разумеется, это сделано специально, - сказал Тони. Потом
разговорчиво добавил: - Кожа из гибкого пластика, а скелет из легкого
металлического сплава. Вам интересно?
- Нет. - Она подняла покрасневшее лицо. - Неудобно заглядывать в твои
внутренности. Ты ведь не заглядываешь в мои.
- В моем мозгу нет места для такого любопытства. Я могу действовать
только в пределах своих возможностей.
Клер в наступившей тишине почувствовала, как внутри у нее что-то
напряглось. Почему она все время забывает, что он машина? Теперь он сам
напомнил ей об этом. Неужели ей так необходимо сочувствие, что она даже
робота готова воспринять как равного... потому что он ей посочувствовал?
Она заметила, что Тони по-прежнему перелистывает страницы, почти
беспомощно, и ощутила быстрое успокаивающее чувство превосходства.
- Ты ведь не умеешь читать?
Тони взглянул на нее; спокойным безупречным голосом ответил:
- Я читаю, миссис Бельмон.
- Но... - она бессмысленным жестом указала на книгу.
- Я сканирую страницы. Мое чтение основано на фотографической памяти.
Наступил вечер, и когда Клер отправилась в спальню, Тони заканчивал
второй том, сидя в темноте - в том, что ограниченному зрению Клер казалось
темнотой.
Когда она уже совсем засыпала, ей в голову пришла странная мысль. Она
вспомнила его руку, ее прикосновение. Теплая и мягкая, как у человека.
Как хорошо его сделали на фабрике, подумала она и уснула.


В течение нескольких дней она ходила в библиотеку. Тони подсказывал
ей темы, которые быстро расширялись. Она приносила книги о сочетаниях
цветов, о косметике; о коврах и украшениях; об искусстве и истории
костюмов.
Он серьезно рассматривал страницы, быстро перелистывая их; казалось,
он вообще не способен забывать.
К концу недели он настоял на том, чтобы подстричь ее, сделал ей новую
прическу, слегка изменил линию бровей и подобрал пудру и помаду другого
оттенка.
Она с полчаса дрожала в нервном страхе под мягкими прикосновениями
нечеловеческих пальцев и потом посмотрела в зеркало.
- Можно сделать больше, - заметил Тони, - особенно с одеждой. Как вам
нравится начало?
Она не ответила, не смогла сразу. Ей пришлось привыкать к тому, что
незнакомка в зеркале - это она сама, привыкать к своей красоте. Потом, не
отрывая взгляда от отражения, она задыхаясь сказала: - Да, Тони, неплохо... для начала. В письмах Ларри они ничего этого не сообщала. Пусть увидит все сразу. И что-то подсказывало ей, что она не просто будет радоваться его удивлению. Для нее это своего рода месть.

Пнд 20 Янв 2014 12:23:58
Однажды утром Тони сказал:
- Пора начинать покупки, но мне не позволено выходить из дома. Если я
точно напишу, что нам нужно, вы сможете купить? Нам нужна обивочная ткань,
обои, ковры, краска, одежда... и еще много разных вещей.
- Но нельзя покупать все это по описанию, - с сомнением сказала Клер.
- Можно купить очень близко к описанному, если пройтись по городу и
если есть достаточно денег.
- Но, Тони, денег как раз недостаточно.
- Вовсе нет. Сначала заезжайте в "Ю.С.Роботс". Я напишу записку.
Повидайтесь с доктором Кэлвин и скажите ей, что это часть эксперимента.


Доктор Кэлвин почему-то не пугала ее, как в первый вечер. Со своей
новой внешностью, в новой шляпе она перестала быть прежней Клер. Психолог
внимательно выслушала ее, задала несколько вопросов - и Клер обнаружила,
что выходит, обладая правом неограниченных трат за счет "Ю.С.Роботс".
Удивительно, что могут сделать деньги. Все запасы магазинов были в ее
распоряжении, а авторитетное мнение продавцов совсем не было голосом
свыше, поднятая бровь декоратора не означала гром Юпитера.
А когда возбужденный толстяк в одном из самых великолепных модных
салонов презрительно фыркнул при ее описании платья, она ответила на
превосходном французском, потом позвонила Тони и протянула трубку мсье.
- Если не возражаете, - твердым голосом, хотя пальцы ее слегка
дрожали, сказала она, - я хочу, чтобы вы поговорили с моим... гм...
секретарем.
Толстяк пошел к телефону, заложив руки за спину. Он двумя пальцами
поднял трубку и изысканно сказала:
- Да - После недолгой паузы снова: - Да. - Потом длительная пауза,
попытка возразить, которая тут же прекратилась, еще одна пауза, покорное:
- Да.
Трубку положили на место.
- Если мадам пройдет со мной, - обиженно сказал он, - я постараюсь
удовлетворить ее запросы.
- Минутку. - Клер снова набрала свой номер и сказала:
- Привет, Тони. Не знаю, что ты ему сказал, но сработало. Спасибо.
Ты... - она пыталась подобрать подходящее слово, сдалась и пропищала: -
милый!
Когда она отвернулась от телефона, на нее смотрела Гледис Глафферн.
Слегка удивленно Гледис Глафферн разглядывала ее, склонив лицо набок.
- Миссис Бельмон?
Все ушло от Клер. Она стояла, глупо, как марионетка.
Гледис улыбнулась высокомерно и нагло, но так, что ее нельзя было
упрекнуть.
- Не знала, что вы покупаете здесь. - Как будто в ее глазах это место
сразу потеряло свою ценность.
- Обычно я сюда не хожу, - покорно сказала Клер.
- А что вы сделали со своими волосами? Очень... замысловато...
Надеюсь, вы меня извините, но разве вашего мужа зовут не Лоренс? Мне
казалось, что Лоренс.
Клер сжала зубы. Но как-то нужно объяснить.
- Тони друг моего мужа. Он помогает мне подбирать вещи.
- Понимаю. И он очень мил, конечно. - Оно прошла с улыбкой, унеся с
собой всю теплоту и свет мира.


Клер не оспаривала того факта, что именно к Тони она обратилась за
утешением. Десять дней развеяли ее нежелание. И она могла перед ним
плакать, плакать и гневаться.
- Я оказалась совершенной д... дурой, - бушевала она, сжимая вымокший
носовой платок. - Она это со мной сделала. Не знаю почему. Она просто
делает. Я должна была бы... пнуть ее. Сбить ее с ног и наступить на нее.
- Неужели можно так ненавидеть человека? - удивленно и мягко спросил
Тони. - Эта часть человеческого мозга закрыта для меня.
- О, это не она, - простонала Клер. - Это я, вероятно. Она
представляет все, чем я хотела бы быть... по крайней мере снаружи... А я
не могу.
Прозвучал сильный, но негромкий голос Тони.
- Можете, миссис Бельмон. Можете. У нас еще десять дней, за эти дни
дом преобразится. Разве вы не планировали это?
- Но как это мне поможет... с ней?
- Пригласите ее сюда. Пригласите ее подруг. Назначьте это на вечер
накануне... моего ухода. Это будет новоселье... своего рода.
- Она не придет.
- Придет. Придет посмеяться... И не сможет.
- Ты на самом деле так считаешь? О, Тони, ты считаешь, мы это можем?
- Она держала обе его руки в своих... Потом, отвернув лицо, сказала: - Но
что это даст? Ведь это не я, это ты все делаешь. Я сижу на твоей шее.
- Никто не живет в великолепном одиночестве, - прошептал Тони. - В
меня вложили знания. То, что вы и все остальные, видите в Гледис Глафферн,
не вполне Гледис Глафферн. Она сидит на шее своих денег и общественного
положения. Она это не подвергает сомнению. А почему вы должны?.. И
взгляните на это с такой точки зрения, миссис Бельмон. Я создан
повиноваться, но пределы своего повиновения определяю я сам. Я могу
следовать приказам охотно, с желанием, или скупо, без желания. Ваши
желания я выполняю охотно, потому что вы как раз тот человек, для службы
которому я создан. Вы добры, дружелюбны, скромны. Миссис Глафферн, как вы
ее описываете, не имеет таких качеств, и я не стал бы повиноваться ей, как
вам. Значит, вы, миссис Бельмон, а не я, проделываете все это.
Он отобрал свои руки, и миссис Бельмон взглянула на его лишенное
выражения лицо. Она вдруг испугалась совершенно по-новому.
Нервно глотнув, она смотрела на свои руки, которые все еще
чувствовали давление его пальцев. Ей не показалось: он легко пожал ей
руку, мягко, нежно, как раз перед тем, как убрать свои.
Нет!
Его пальцы... Его пальцы...
Она убежала в ванную и принялась мыть руки - яростно, бесполезно.


На следующий день она его сторонилась; пристально поглядывала на
него; ждала, что может последовать, но ничего не происходило.
Тони работал. Если он и испытывал какие-нибудь трудности при оклейке
обоями или в использовании мгновенно высыхающей краски, это никак не
проявлялось. Движения его были точны, он работал искусно и уверенно.
Работал он всю ночь. Она ничего не слышала, но каждое утро начинались
новые приключения. Она не могла увидеть все новое сразу, до самого вечера
открывала все новое и новое, и наступала следующая ночь.
Она однажды попыталась помочь, но человеческая неуклюжесть помешала
ей. Он был в соседней комнате, а она вешала картину на намеченное
математическим взглядом Тони место. Метка на месте, картина здесь,
отвращение к безделью тоже с нею.
Но она нервничала, а может, лестница оказалась ненадежной.
Почувствовала, что лестница падает, и закричала. Лестница упала, но Тони,
с его невероятной скоростью, подхватил Клер.
В его спокойных темных глазах ничего не отразилось, а сказал он
только:
- Вам не больно, миссис Бельмон?
Она сразу заметила, что, падая, рукой задела его волосы; впервые она
видела, что они действительно состоят из отдельных черных волосков.
И тут же ощутила его руки у себя на спине и под коленями, он держалее крепко, но осторожно. Она толкнула его, и собственный крик громко прозвучал в ее ушах. Остальную часть дня она провела в своей комнате, а потом спала, заложив стулом дверь спальни.

Пнд 20 Янв 2014 12:24:36
Она разослала приглашения, и, как и предсказывал Тони, они были
приняты. Оставалось только ждать последнего вечера.
Он наступил, после нескольких вечеров, наступил в свое время. Она не
узнавала свой дом. В последний раз прошлась по нему: все комнаты
изменились.
- Они скоро придут, Тони. Тебе лучше уйти в подвал. Нельзя, чтобы
они...
Она смотрела какое-то время, потом слабо сказала: "Тони". Громче:
"Тони". Почти закричала: "Тони!"
Она была в его руках, он приблизил свое лицо, сжал ее. Сквозь
эмоциональную суматоху она слышала его голос.
- Клер, - говорил этот голос, - Я многого не понимаю, и, должно быть,
это одна из таких вещей. Завтра я ухожу, но мне не хочется. Во мне больше,
чем простое желание угодить вам. Разве это не странно?
Лицо его еще ближе, губы теплы, но в них нет дыхания: машины не
дышат. Губы совсем рядом...
...Прозвенел звонок.
На мгновение она беспомощно пошевелилась, и он тут же исчез, его
нигде не было видно, а звонок снова звенел. Звенел настойчиво.
Занавес переднего окна откинут. А пятнадцать минут назад он был
закрыт. Она это знала.
Они видели. Они все видели!


Входили они вежливо, всей компанией - свора пришла повыть, - бросая
острые взгляды по сторонам, все рассматривая. Они видели. Иначе почему
Гледис в своей высокомерной манере начала расспрашивать о Ларри? И Клер
была вынуждена отчаянно защищаться.
Но они не смеялись.
Она видела ярость в глазах Гледис Глафферн, в фальшиво восторженных
словах, в ее желании рано уйти. Расставаясь с ними, она слышала отрывки:
...никогда ничего подобного не видела... такой красивый...
И она поняла, что особенно вывело их из себя. Она может быть красивей
Гледис Глафферн, благородней, богаче - но какое право у нее на такого
красивого любовника?
И тут она снова вспомнила, что Тони - машина, и по коже ее поползли
мурашки.
- Уходи! Оставь меня! - закричала она в пустой комнате и побежала в
спальню. Она проплакала всю ночь, а на следующее утро, очень рано, когда
улицы были еще пусты, пришла машина и увезла Тони.


Лоренс Бельмон, повинуясь импульсу, постучал в дверь кабинета Сьюзан
Кэлвин. Она была с математиком Питером Богертом, но Лоренса это не
остановило.
Он сказал:
- Клер говорит, что "Ю.С.Роботс" оплатила все, что в доме...
- Да, - ответила доктор Кэлвин. - Мы отнесли это к эксперименту, это
его необходимая часть. Теперь, в своей новой должности помощника главного
инженера, вы сможете держаться на таком уровне.
- Меня не это беспокоит. Вашингтон дал согласие, и я думаю, на
следующий год мы сможем начать массовое производство модели ТН. - Он как
будто хотел уйти, заколебался, снова повернулся.
- Да, мистер Бельмон? - после паузы спросила доктор Кэлвин.
- Я раздумываю... - начал Ларри. - Раздумываю, что на самом деле
происходило в доме. Она... я хочу сказать, Клер... она так изменилась. Не
только внешне, хотя, откровенно говоря, я поражен. - Он нервно рассмеялся.
- Это не моя жена! Я не могу объяснить.
- А зачем? Вам не нравятся изменения?
- Наоборот. Но, видите ли, это меня немного пугает...
- Не волнуйтесь, мистер Бельмон. Ваша жена вела себя очень хорошо.
Откровенно говоря, я и не думала, что получится такое полное и совершенное
испытание. Теперь мы точно знаем, какие изменения следует внести в модель
ТН, и заслуга в этом принадлежит исключительно вашей жене. Если быть
совершенно откровенной, ваша жена больше заслужила ваше повышение, чем вы
сами.
Ларри поежился.
- Ну, пока это в семье... - не очень убедительно сказал он и вышел.


Сьюзан Кэлвин посмотрела ему вслед.
- Наверно, ему обидно... я надеюсь... Вы читали отчет Тони, Питер?
- Очень внимательно, - ответил Богерт. - Модель ТН-3 нуждается в
изменениях.
- Вы тоже так считаете? - резко спросила Сьюзан. - Почему?
Богерт нахмурился.
- Очевидно, мы не можем выпускать роботов, которые влюблялись бы в
своих хозяек.
- Влюблялись! Питер, вы меня поражаете! Вы на самом деле не поняли?
Машина должна повиноваться Первому закону. Робот не может допустить, чтобы
человеку причиняли вред, а Клер Бельмон вред причиняла неуверенность в
себе. И он демонстрировал влюбленность, потому что эта женщина не в
состоянии по-настоящему понять, что машина не может влюбляться - холодная
бездушная машина. И в тот вечер он сознательно отдернул занавес, чтобы
остальные смогли увидеть и позавидовать - и никакого риска для брака Клер.
Я думаю, он поступил очень умно...
- Правда? Но какая разница, Сьюзан? Все равно ужасно. Перечитай
отчет. Она избегала его. Кричала, когда он подхватил ее. Не спала
последнюю ночь... в истерике. Мы не можем допустить этого.
- Питер, вы слепы. Я тоже ничего не видела. Модель ТН будет перестроена, но не по той причине, о которой вы думаете. Напротив, совсем напротив. Странно, что я сразу этого не заметила, - глаза ее стали задумчивы, - вероятно, это во мне какой-то недостаток. Видите ли, Питер, машины не могут влюблять, но - даже если это ужасно и вызывает страх - женщины могут!

Пнд 20 Янв 2014 12:24:46



Пнд 20 Янв 2014 12:25:37
>>61198521
Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай! Пинки Пай!


Пнд 20 Янв 2014 12:26:00
Так-с, совсем маленькое произведение попалось. Что хотите еще почитать?

Пнд 20 Янв 2014 12:27:42
>>61199063
Говорят тебе, Пелевина давай, пидр

Пнд 20 Янв 2014 12:27:42
>>61199063
Зато годное. Одно из любимых. Гипериона Дэна Симмонса нет?

Пнд 20 Янв 2014 12:27:58
>>61199063
фанфик фалаут эквестрия))


Пнд 20 Янв 2014 12:28:26



Пнд 20 Янв 2014 12:30:43



Пнд 20 Янв 2014 12:30:45
>>61197562
к чему это деление, что есть альфа и омега, неужели картинка это определяет? Только характер и опыт, никакие пони тут ни при чём, очевидно же.


Пнд 20 Янв 2014 12:31:01
>>61199151
Ты слишком агрессивный, умерь свой пыл. Только хотел Омон Ра кидать.
>>61199169
Кинешь сайт, может и будет тут твой фанфик.
>>61199152
А почему бы и нету?

Пнд 20 Янв 2014 12:31:06



Пнд 20 Янв 2014 12:31:41
Дэн Симмонс. Гиперион



---------------------------------------------------------------
Дэн Симмонс. Гиперион ("Гиперион" #1).
Пер. - А.Коротков, Н.Науменко.
Dan Simmons. Hyperion (1989) ("Hyperion" #1).
---------------------------------------------------------------

Посвящается Тэду



ПРОЛОГ



Консул Гегемонии сидел на балконе своего эбеново-черного космического
корабля и на хорошо сохранившемся "Стейнвее" играл прелюдию до-диез минор
Рахманинова, а снизу, вторя музыке, неслось мычание громадных зеленых
псевдоящеров, бултыхавшихся в хлюпающей болотной жиже. С севера
приближалась гроза. На фоне свинцовых туч, закрывших полнеба клубящейся
девятикилометровой стеной, проступил четкий контур леса гигантских
древовидных хвощей. У горизонта сверкнула молния. Возле корабля в синем
тумане то и дело появлялись неясные фигуры рептилий, которые пытались
проникнуть в защитное поле, но тут же с ревом исчезали. Консул
сосредоточился на сложном месте прелюдии, не замечая надвигавшейся бури и
сгущавшейся темноты.
Зазвонил приемник мультилинии.
Пальцы Консула застыли над клавиатурой, а сам он обратился в слух. В
душном воздухе прогрохотал раскат грома. Из леса донесся заунывный вой
стаи падальщиков. Внизу, в темноте, протрубила в ответ какая-то безмозглая
тварь. Внезапно воцарилась тишина - слышно было лишь гудение защитного
поля. А потом опять затрезвонил приемник.
- Черт возьми! - Раздосадованный Консул отправился отвечать на вызов.
За те несколько секунд, пока компьютер преобразовывал и расшифровывал
пакет тахионных импульсов, Консул успел налить себе виски, и, когда
сигнальный индикатор замигал зеленым огоньком, он уже усаживался на
подушки в проекционной нише.
- Включай, - сказал он.
- Принято решение о вашем возвращении на Гиперион, - произнес
хрипловатый женский голос. Изображение еще не сформировалось: воздух в
нише лишь слабо мерцал, прочерченный строкой кодированного сигнала, по
которой Консул понял, что сообщение отправлено с Тау Кита -
административного центра Гегемонии. Впрочем, чтобы определить это. Консулу
не требовалось координат. Постаревший, но все еще красивый голос Мейны
Гладстон нельзя было спутать ни с чьим другим. И сейчас этот голос сообщил
ему:
- Принято решение о вашем возвращении на Гиперион для участия в
паломничестве к Шрайку.
"Еще чего", - подумал Консул и встал, собираясь покинуть нишу.
- Вы и еще шесть человек избраны церковью Шрайка и утверждены
Альтингом, - сказала Мейна Гладстон. - Гегемония заинтересована в вашем
согласии.
Консул застыл на пороге; позади него продолжала мерцать бегущая
сквозь воздух строка. Не оборачиваясь, он поднес стакан к губам и допил
виски.
- Ситуация очень сложная, - продолжала Мейна Гладстон. Ее голос
звучал устало. - Три стандарт-недели назад консульство и Комитет местного
самоуправления сообщили нам по мультилинии, что Гробницы Времени, похоже,
начинают открываться. Антиэнтропийные поля вокруг них быстро расширяются:
Шрайка видели уже возле Уздечки, и он заходит все дальше на юг.
Консул повернулся и уселся на подушки. Голографический проектор
наконец заработал, и в воздухе появилось морщинистое лицо Мейны Гладстон,
с покрасневшими от усталости глазами.
- Чтобы эвакуировать находящихся на Гиперионе граждан Гегемонии,
прежде чем Гробницы Времени откроются, мы немедленно послали с Парвати
специальную эскадру ВКС. Она будет на месте через три гиперионских года,
может, чуть позже. - Мейна Гладстон сделала паузу, и Консул подумал, что
никогда еще не видел секретаря Сената столь мрачной. - Мы надеемся, что
эвакуационный отряд успеет вовремя, - сказала она, - но обстановку
осложняет еще один фактор. На подходе к Гипериону обнаружена миграционная
группа Бродяг, состоящая по меньшей мере из четырех тысяч... единиц. Наш
эвакуационный отряд вряд ли опередит их намного.
Консул понимал, почему запнулась Мейна Гладстон. Миграционная группа
Бродяг могла состоять из кораблей любого класса - от одноместных
разведчиков долетающих городов и кометных фортов, вмещающих десятки тысяч
космических варваров.
- Объединенное командование считает, что Бродяги пошли в наступление,
- сказала Мейна Гладстон. Корабельный компьютер расположил голограмму
таким образом, что казалось, взгляд печальных карих глаз женщины устремлен
прямо на Консула. - Остается выяснить, является ли их целью только
Гиперион с его Гробницами Времени, или они намерены двинуться дальше и
атаковать Сеть. На всякий случай боевой флот полного состава с приданным
ему инженерным нуль-Т-батальоном вылетел из Системы Камн на соединение с
эвакуационным отрядом, но, в зависимости от обстоятельств, этот флот может
быть в любой момент отозван.
Консул кивнул и рассеянно поднес к губам пустой стакан. Нахмурившись,
он повертел его в руках, потом швырнул на пол ниши, покрытый толстым
мягким ковром. Не будучи специалистом в военном деле, он тем не менее
понимал всю сложность тактической задачи, которую приходилось решать
Гладстон и объединенному командованию. Чтобы отразить вторжение Бродяг в
систему Гипериона, нужно в сжатые сроки (и ценой неимоверных усилий!)
построить там военно-транспортный нуль-Т-портал. В противном случае
секреты Гробниц Времени окажутся в руках врагов Гегемонии. Если этот
портал будет построен вовремя и Гегемония бросит все свои силы на защиту
отдаленного колониального мирка. Бродяги смогут прорвать ослабленный
периметр Великой Сети в какой-нибудь другой точке и даже - при наихудшем
развитии событий - захватить действующий нуль-канал и проникнуть в Сеть.
Консул словно наяву увидел, как полчища этих варваров вываливаются из
нуль-порталов прямо на улицы незащищенных городов сотен планет.
Он прошел сквозь голограмму Мейны Гладстон, поднял стакан и
направился за новой порцией виски.
- Вы включены в-состав группы паломников к Шрайку. - Старая
сановница, которую в прессе постоянно сравнивали то с Линкольном, то с
Черчиллем, то с Альваресом-Темпом (в зависимости от того, какая из легенд
эпохи до Хиджры была в тот момент наиболее популярна), казалась
озабоченной как никогда. - Тамплиеры дают нам свой звездолет-дерево
"Иггдрасиль". Командующий эвакуационными силами получил указание
пропустить его. Полет к Парвати займет у вас три недели; "Иггдрасиль"
подберет ваш корабль и сразу же уйдет в квант-прыжок. Шесть других
паломников, выбранных церковью Шрайка, будут уже на борту "дерева". Данные
нашей разведки заставляют предположить, что, по меньшей мере, один из семи
паломников - агент Бродяг. Мы не... в настоящее время... не имеем никакой
возможности установить его личность.
Консул невольно улыбнулся. Вдобавок ко всем свалившимся на Гладстон
неприятностям, ей приходилось считаться с возможностью, что Консул и есть
этот самый шпион и что она передает стратегически важную информацию агенту
Бродяг. Но сообщила ли она что-нибудь действительно важное? Как только на
кораблях включили двигатели Хоукинга, перемещения флота перестали быть
тайной; будь Консул и в самом деле шпионом, он бы воспринял откровения
секретаря Сената как попытку спугнуть его. Улыбка сползла с его лица, и он
залпом выпил виски.
- В число паломников входят Сол Вайнтрауб и Федман Кассад, - сказала
Гладстон.
Консул нахмурился еще больше и перевел взгляд на облако цифр,
мерцавших, подобно пылинкам, вокруг изображения старой женщины. До конца
сеанса связи оставалось пятнадцать секунд.
- Нам нужна ваша помощь, - закончила Мейна Гладстон. - Необходимо
разгадать загадку Гробниц Времени и Шрайка. Это паломничество может оказаться нашим последним шансом. Если же Бродяги Хахватят Гиперион, их агент должен быть уничтожен, а Гробницы Времени закрыты навсегда - любой ценой. От этого зависит судьба Гегемонии.

Пнд 20 Янв 2014 12:32:02



Пнд 20 Янв 2014 12:32:23
>>61199315
Печаль. А то у меня только первая книга.

Пнд 20 Янв 2014 12:33:45
Передача закончилась. На экране осталась только строчка координат
места встречи с "Иггдрасилем".
- Отвечать? - спросил компьютер.
Несмотря на огромные энергозатраты, космический корабль мог втиснуть
в неумолчный гул сверхсветовых разговоров, которые вели между собой
заселенные людьми уголки галактики, и свое спрессованное в короткий
импульс сообщение.
- Нет. - Консул вышел на балкон и облокотился на перила. К ночи небо
затянуло низкими облаками, закрывшими звезды. Темнота была почти
абсолютной, лишь на севере время от времени вспыхивали молнии, и мягким
фосфорическим светом мерцало болото. Внезапно Консул со всей ясностью
осознал, что он - единственное разумное существо в этом безымянном мире.
Он прислушался к доисторическим звукам, несущимся из темноты, и подумал об
утре, о том, как с рассветом он вылетит на "Виккене" и весь день проведет
на свежем воздухе, охотясь на крупного зверя в папоротниковых лесах на
юге, а к вечеру вернется на корабль и поужинает хорошим бифштексом с
холодным пивом. Охота доставляла ему острое наслаждение, но не меньшим
наслаждением было и само одиночество - одиночество, которое он заслужил
болью и кошмаром, пережитыми на Гиперионе.
ГИПЕРИОН.
Консул вернулся в каюту, убрал балкон и под аккомпанемент первых
тяжелых капель дождя тщательно закрыл люк. По винтовой лестнице он
поднялся на самый верх корабля, в спальный отсек. Царившую в круглой
комнатке темноту то и дело разрывали бесшумные вспышки молний, в свете
которых на поверхности прозрачного купола проступала сетка дождевых
ручейков. Консул разделся и, устроившись поудобнее на жестком матрасе,
включил музыкальный центр и внешние микрофоны. Звуки бушевавшей снаружи
бури смешались с неистовством вагнеровского "Полета валькирий". Ураганный
ветер сотрясал корабль, купол полыхал белым пламенем, каюту заполнили
раскаты грома. От непрерывных вспышек перед глазами у Консула поплыли
огненные блики.
"Вагнера стоит слушать только в грозу", - подумал он и закрыл глаза,
но молнии были видны и сквозь веки. Ему вспомнились холмы поблизости от
Гробниц Времени, сверкающие кристаллики льда, несущиеся над развалинами,
холодный стальной блеск Шрайка и это невообразимое дерево из металлических
шипов. Он вспомнил крики в ночи и пронизывающий взгляд тысячегранных
кроваво-красных глаз Шрайка.
ГИПЕРИОН.
Консул мысленно приказал компьютеру отключить все динамики и, когда
наступила тишина, прикрыл глаза рукой. Возвращение на Гиперион было бы
сущим безумием. Гробницы Времени... За одиннадцать лет его пребывания на
посту консула в этом отдаленном и загадочном мире таинственная церковь
Шрайка пропустила на исхлестанные ветрами пустоши к северу от гор не менее
десятка барж с паломниками с других планет. Не вернулся никто. И это в
годы затишья, когда радиус антиэнтропийного поля вокруг Гробниц Времени
сократился всего до нескольких десятков метров и непостижимые приливы
времени удерживали Шрайка на месте. И не было угрозы вторжения Бродяг.
А если Шрайк примется разгуливать по всей планете? Миллионы
гиперионцев, тысячи граждан Гегемонии - все они одинаково беззащитны перед
существом, не признающем физических законов и говорящем только на одном
языке - смерти. Хотя в каюте было тепло. Консула проняла дрожь.
ГИПЕРИОН.
Ночь прошла, буря утихла. Но, опережая рассвет, надвигался новый
грозовой фронт. Двухсотметровые хвощи гнулись и мотались под напором
воздушных потоков. И прежде чем забрезжил первый солнечный луч,
эбеново-черный корабль Консула поднялся на столбе голубой плазмы и, пробив
густые облака, устремился в космос - к Парвати.



1



Все симптомы пробуждения из криогенной фуги были налицо:
специфическая головная боль, сухость в горле, а главное - мучительное
ощущение, что ты видел тысячи снов, видел, но ничего не помнишь. Консул
поморгал, приподнялся и сел на низком диване, потом неуверенными
движениями сорвал последние ленты приклеенных к коже датчиков. В лишенной
окон яйцевидной каюте кроме него находились два коротышки-клона из команды
корабля и очень высокий тамплиер, лицо которого скрывал капюшон. Один из
клонов предложил Консулу традиционный стакан апельсинового сока. Он принял
его и с жадностью выпил.
- Древо находится в двух световых минутах и пяти часах полета от
Гипериона, - произнес тамплиер, и Консул понял, что перед ним Хет Мастин,
капитан тамплиерского звездолета - Истинный Глас Древа. Консул смутно
осознал, что это, должно быть, большая честь, когда тебя будит сам
капитан, но он все еще не пришел в себя после фуги и не смог оценить это
обстоятельство по достоинству.
- Остальные проснулись несколько часов назад, - сказал Хет Мастин и
жестом отпустил обоих клонов. - Они собрались на передней обеденной
площадке.
- Х-рр-р... - Консул схватил стакан и допил сок, потом он прокашлялся
и со второй попытки наконец произнес: - Благодарю вас, Хет Мастин.
Оглядев яйцеобразное помещение (ковер из темно-зеленой травы,
полупрозрачные стены, изогнутые стволы плотинника в качестве шпангоутов).
Консул догадался, что находится в одном из небольших жилых
модулей-стручков. Он закрыл глаза и попытался воспроизвести в памяти
обстоятельства встречи, после которой корабль тамплиеров сразу же ушел в
квантовый прыжок.
Перед мысленным взглядом Консула предстал приближавшийся километровый
звездолет-дерево. Причудливые из-за множества надстроек очертания корабля
искажались мерцающими пузырями воздухонепроницаемых силовых полей, сквозь
которые местами проступал сверкающий тысячами огней ствол; мягко светились
листья и тонкостенные стручки, цепочки фонарей отмечали бесчисленные
платформы, мостики, рубки, лестницы и беседки. Ближе к основанию ствол,
словно гигантские наросты, облепили грузовые и технологические модули, а
голубые и фиолетовые шлейфы выхлопов тянулись за кораблем, как
десятикилометровые корни.
- Нас ждут, - негромко сказал Хет Мастин и указал на кушетку, где
лежали распакованные чемоданы Консула. Пока тот облачался в
полуофициальный вечерний костюм (свободные черные брюки, начищенные до
блеска сапоги флотского образца, белая шелковая блуза, раздувавшаяся в
талии и у локтей, украшенный топазами пояс, черный китель с малиновыми
полосками Гегемонии на эполетах и мягкая золотая треуголка), тамплиер
задумчиво разглядывал стропила. Одна из секций изогнутой стены
превратилась в зеркало, и Консул увидел перед собой причудливо одетого
немолодого мужчину, лицо которого, за исключением странных бледных пятен
под печальными глазами, покрывал густой загар. Консул нахмурился и
отвернулся.
Хет Мастин сделал приглашающий жест, и Консул двинулся за ним. Через
горловину стручка они выбрались на уходящую вверх дорожку, которая впереди
скрывалась за выпуклой и шершавой стеной ствола. Консул шагнул было к краю
дорожки, но тут же отступил назад. До "земли" было метров шестьсот, не
меньше (сингулярности в основании "дерева" генерировали поле тяготения в
одну шестую стандартного - этого хватало, чтобы создать ощущение "низа"),
а перила отсутствовали.

- А с эскадрой вы связались?
- Да, нас вызвали, когда мы выходили из квантового прыжка. В
настоящее время нас эскортирует военный корабль Гегемонии. - Хет Мастин
ткнул рукой куда-то вверх.
Консул запрокинул голову и прищурился, но в это мгновение верхний
ярус кроны вышел из тени, отбрасываемой стволом, и запылал всеми красками
заката. Остальные ветви жили своей жизнью: похожие на японские фонарики
птички-огневки порхали над фосфоресцирующими плетями ползучек, освещенными
дорожками и висячими мостами, в лабиринтах листвы то здесь, то там подмигивали светлячки со Старой Земли и мерцала учистая паутина сМауи-Обетованной - даже опытный космолетчик не смог бы сразу отличить ихот звезд.

Пнд 20 Янв 2014 12:34:18
Хет Мастин вошел в лифт - корзинку, висящую на углепластовом тросе,
который исчезал в переплетении ветвей метрах в трехстах над ними. Консул
последовал примеру капитана, и корзинка бесшумно поплыла вверх. Дорожки,
стручки и платформы явно были пусты. По пути им попались лишь несколько
тамплиеров и низкорослых матросов-клонов, и Консул вспомнил, что за тот
неполный час, который отделял стыковку от фуги, он не встретил ни одного
пассажира. Тогда он решил, что пассажиры заблаговременно заняли безопасные
места на фуга-ложах. Однако сейчас, когда "дерево" сбросило скорость, его
ветви должны быть усеяны зеваками. Консул поделился своими наблюдениями с
тамплиером.
- Кроме вас шестерых, других пассажиров нет, - ответил тот. Корзинка
плавно затормозила, и Хет Мастин сразу же двинулся сквозь лабиринт ветвей
к истертому тысячами ног деревянному эскалатору.
Консул удивленно уставился в его спину. Тамплиерские звездолеты
обычно перевозили от двух до пяти тысяч пассажиров, и от желающих не было
отбоя. "Деревья", как правило, совершали круизы между близкими звездными
системами продолжительностью в четыре-пять месяцев; фуги при этом были
краткими, что позволяло богатым пассажирам вдоволь налюбоваться
живописными видами. Сгонять "дерево" на Гиперион и обратно, потеряв при
этом шесть лет и ни гроша не получив с пассажиров, - тамплиеры несли
весьма ощутимые финансовые потери.
Однако, поразмыслив. Консул решил, что корабль-дерево идеально
подходит для эвакуации, а расходы, в конце концов, может возместить и
Гегемония. Но в любом случае отправка такого красивого и уязвимого
корабля, как "Иггдрасиль" ("деревьев" у тамплиеров было всего пять), в
зону боевых действий - величайший риск для Братства.
- Ваши товарищи по паломничеству, - объявил Хет Мастин, когда они с
Консулом вышли на широкую площадку, где за длинным деревянным столом
сидели несколько человек. Со всех сторон стол окружали плотные сферы
листвы, похожие на гигантские плоды, а еще выше сияли звезды. Время от
времени "дерево" подправляло курс, и тогда звезды вздрагивали и
покачивались. Еще до того как пятеро пассажиров поднялись, чтобы
пропустить Хета Мастина на его место во главе стола, Консул понял, что это
и есть обеденная площадка. Свободный стул слева от капитана был, по всей
видимости, предназначен ему.
Когда все расселись, Хет Мастин официально представил присутствующих.
Консул ни с кем из них раньше не встречался, но некоторые имена были ему
знакомы, и сейчас он воспользовался своим опытом дипломата, чтобы с
первого раза запомнить лица своих будущих спутников.
Слева от Консула сидел отец Ленар Хойт, священник старой христианской
секты, известной как Католическая Церковь. Несколько секунд Консул
удивленно разглядывал черное одеяние и узкий глухой воротничок, а затем
вспомнил госпиталь Св.Франциска на Хевроне, где почти сорок лет назад его
приводили в чувство после того, как он перебрал во время своего первого
дипломатического поручения. Услышав имя Хойта, он тут же подумал о другом
священнике, пропавшем без вести на Гиперионе во время его консульства.
Ленар Хойт, по меркам Консула, был молод - лет тридцати с небольшим,
но создавалось впечатление, что совсем недавно он катастрофически быстро
постарел. Чем дольше Консул смотрел на его изможденное лицо с выступающими
скулами, туго обтянутыми кожей, с большими, глубоко запавшими глазами и
тонкими губами, постоянно искривленными в болезненной гримасе, на его
редкие волосы, поврежденные радиацией, тем ему становилось яснее, что
человек этот уже много лет тяжело болен. Однако Консул с удивлением
обнаружил за маской с трудом подавляемой боли нечто мальчишеское - эти
едва заметные следы детской округлости, слабый румянец и мягкий рот явно
принадлежали более молодому, более здоровому и менее искушенному Ленару
Хойту.
Рядом со священником сидел человек, которого еще несколько лет назад
большинство граждан Гегемонии узнали бы в лицо. Правда, внимание публики в
Великой Сети никогда не задерживалось на одном предмете надолго, а сейчас
она меняет кумиров, должно быть, еще быстрее. Если так, то ореол славы и
позора, окружавший полковника Федмана Кассада, "мясника Южной Брешии",
вероятно, уже погас. Впрочем, для поколения Консула и для всех тех, кто
жил неторопливой и отстраненной жизнью, забыть Кассада оказалось не так-то
просто.
Рослый полковник (он мог бы посмотреть прямо в глаза двухметровому
Хету Мастину) был в форме ВКС без знаков отличия и наград. Черный мундир
до странности напоминал сутану отца Хойта, но на этом сходство и
заканчивалось. Внешность смуглого и поджарого Кассада являла собой
разительный контраст болезненной худобе священника: на плечах, руках и шее
бугрились могучие мышцы, маленькие темные глаза разом схватывали все
вокруг, как объектив старинной видеокамеры, лицо, казалось, состояло лишь
из углов, теней, выступов и граней. Не изможденное, как у Хойта, а словно
высеченное из холодного камня. Узкая полоска бороды подчеркивала остроту
его черт, как кровь на лезвии ножа.
Глядя на вкрадчивые движения полковника, Консул вспомнил земного
ягуара, которого ему довелось увидеть много лет назад на Лузусе в частном
зоопарке при корабле-"ковчеге". Говорил Кассад негромко, но Консул не
преминул заметить, что даже молчание полковника привлекает общее внимание.
Хотя места за длинным столом было сколько угодно, все паломники
собрались на одном конце. Напротив Федмана Кассада сидел человек, которого
капитан представил как поэта Мартина Силена.
Внешне поэт ничем не походил на полковника, скорее наоборот: Кассад
был худощавым и высоким, а Мартин Силен - низеньким и каким-то
расплывшимся, лицо Кассада навсегда застыло в каменной неподвижности, а
физиономия поэта постоянно ходила ходуном, как у земных приматов. Говорил
он громким дребезжащим голосом. Консул подумал, что в облике Мартина
Силена есть что-то от театрального дьявола: красные щеки, большой рот,
вздернутые брови, острые уши, подвижные руки с длинными пальцами
пианиста... Или душителя? Серебряные волосы поэта были подстрижены простой
челкой.
На вид Мартину Силену было около шестидесяти, но Консул заметил
предательскую синеву на шее и ладонях поэта и заподозрил, что тот уже не
раз омолаживался. Тогда истинный возраст Силена лежит где-то между
девяноста и ста пятьюдесятью стандартными годами. И чем он ближе к верхней
границе, тем вероятнее, что этот служитель муз выжил из ума.
Насколько шумно и оживленно вел себя Мартин Силен, настолько был
сдержан его сосед, погруженный в невеселые мысли. Услышав свое имя, Сол
Вайнтрауб поднял голову, и Консул увидел короткую седую бородку,
исчерченный морщинами лоб и печальные светлые глаза известного ученого.
Ему доводилось слышать историю этого Агасфера и его безнадежных поисков, но все равно он был потрясен, увидев на руках старика его дочь Рахиль, которой сейчас было не более недели. Консул отвел глаза. Шестым паломником и единственной женщиной за столом была детектив Ламия Брон. Когда ее представляли, она посмотрела на Консула так пристально, что он продолжал ощущать давление ее взгляда даже после того,как она отвернулась.

Пнд 20 Янв 2014 12:35:00



Пнд 20 Янв 2014 12:35:06
Уроженка Лузуса, где гравитация на треть превышала стандартную, Ламия
Брон ростом была не выше поэта, но свободный вельветовый комбинезон не мог
скрыть ее великолепной мускулатуры. Черные кудри до плеч, брови,
напоминающие две темные полоски, проведенные строго горизонтально поперек
широкого лба, крупный нос с горбинкой, придающий лицу нечто орлиное.
Портрет довершал широкий и выразительный, можно даже сказать, чувственный
рот. На губах у Ламии играла легкая улыбка, то надменная, то шаловливая, а
ее темные глаза, казалось, призывали собеседника выкладывать все
начистоту.
Консул подумал, что Ламию Брон вполне можно назвать красивой.
Когда знакомство закончилось. Консул кашлянул и повернулся к
тамплиеру.
- Хет Мастин, вы сказали, что паломников семеро. Ребенок господина
Вайнтрауба - это и есть седьмой?
Капюшон Хета Мастина качнулся из стороны в сторону.
- Нет. Только тот, кто осознанно решил отправиться к Шрайку, может
считаться паломником.
Сидящие за столом зашевелились. Консул (да и все остальные, видимо,
тоже) знал, что, согласно правилам церкви Шрайка, количество паломников в
группе должно выражаться простым числом.
- Седьмым буду я, - медленно произнес Хет Мастин, капитан
тамплиерского звездолета-дерева "Иггдрасиль" и Истинный Глас Древа. Все
замолчали. В наступившей тишине Хет Мастин сделал знак матросам-клонам, и
те принялись накрывать стол для последней трапезы перед высадкой на
планету.


- Итак, Бродяги все еще не вступили в пределы системы? - спросила
Ламия Брон. Ее хрипловатый, гортанный голос показался Консулу каким-то
необычно волнующим.
- Нет, - ответил Хет Мастин. - Но мы опережаем их не больше, чем на
несколько стандартных суток. Наши приборы зарегистрировали термоядерные
выхлопы в районе облака Оорта.
- Значит, будет война? - спросил отец Хойт. Казалось, каждое слово
дается ему с трудом. Не получив ответа, он повернулся к сидевшему справа
от него Консулу, как бы адресуя свой вопрос ему.
Консул вздохнул. Клоны подали вино, но сейчас он предпочел бы виски.
- Кто знает, как поступят Бродяги? - сказал он. - Похоже, они больше
не руководствуются человеческой логикой!
Мартин Силен расхохотался и пролил вино.
- Черт возьми! Можно подумать, мы, люди, когда-нибудь
руководствовались человеческой логикой! - Он сделал большой глоток, вытер
рот и снова засмеялся.
- Если вот-вот начнутся серьезные сражения, - Ламия нахмурилась, -
власти могут не разрешить нам сесть.
- Нас пропустят, - сказал Хет Мастин. Солнечный луч забрался ему под
капюшон и осветил желтоватую кожу.
- И мы спасемся от верной смерти на войне, чтобы погибнуть верной
смертью от рук Шрайка, - пробормотал отец Хойт.
- Нет смерти во Вселенной! [Д.Китс "Падение Гипериона" Песнь 1, 423]
- пропел Мартин Силен. Консул вздрогнул: пение поэта могло разбудить даже
человека, погруженного в криогенную фугу. Силен допил вино и поднял пустой
кубок, как бы обращаясь с тостом к звездам:

И смерти не должно быть! Стенай,
Стенай, Кибела, сыны твои,
Исполнившись злодейства,
Низвергли Бога, сокрушили в прах.
Стенайте, братья, силы иссякают,
Ломаюсь, как тростник, слабеет голос...
О боль, боль слабости моей!
Стенайте, ибо гибну я...
[Д.Китс "Падение Гипериона" Песнь 1, 424-430]

Силен остановился на полуслове и, зычно рыгнув в наступившей после
его декламации тишине, потянулся за бутылкой. Остальные шестеро обменялись
взглядами. Консул заметил, что Сол Вайнтрауб слегка улыбается. Девочка,
спавшая у него на руках, шевельнулась, и он склонился над ней.
- Ну что ж, - отец Хойт запнулся, словно нащупывая потерянную мысль,
- если конвой Гегемонии уйдет и Бродяги захватят Гиперион без боя,
оккупация может оказаться бескровной, и они позволят нам сделать свое
дело.
Полковник Федман Кассад негромко рассмеялся.
- Бродяги не станут оккупировать Гиперион, - сказал он. - Захватив
планету, они сначала разграбят ее, а потом сделают то, что у них
получается лучше всего: сожгут города, раздробят обугленные развалины на
мелкие кусочки, а затем будут жечь эти кусочки до тех пор, пока они не
превратятся в золу. После этого они расплавят полярные шапки, испарят
океаны, а оставшейся солью отравят почву, чтобы на ней больше никогда
ничего не росло.
- Ну... - начал было отец Хойт и тут же умолк.
Никто больше не сказал ни слова. Клоны убрали посуду после супа и
салата и подали жаркое.


- Вы говорили, что нас сопровождает военный корабль Гегемонии, -
обратился Консул к Хету Мастину, когда они покончили с ростбифом и вареным
небесным кальмаром.
Тамплиер кивнул и указал рукой куда-то вверх. Консул прищурился, но
не смог разглядеть среди вращающихся звезд ничего движущегося.
- Держите. - Федман Кассад приподнялся и через голову отца Хойта
передал Консулу складной военный бинокль.
Консул, поблагодарив его, включил питание и принялся изучать участок
неба, на который указал Хет Мастин. Гироскопические кристаллы бинокля
негромко жужжали, стабилизируя оптику и обшаривая поле зрения в
запрограммированном режиме поиска. Внезапно изображение замерло,
затуманилось, расширилось и вновь стало отчетливым.
Когда корабль Гегемонии появился в окулярах бинокля, у Консула
невольно перехватило дыхание. Это был не одноместный разведчик, как он
предполагал сначала, и даже не круглобокий факельный звездолет.
Приближенный электронной оптикой, перед ним предстал матово-черный ударный
авианосец. Проходят века, но совершенные очертания боевых кораблей
неизменно поражают воображение. Разведенные на полный угол четыре
старт-пилона с находящимися в полной боевой готовности истребителями,
вынесенный вперед на шестидесятиметровой штанге разведкомплекс,
напоминающий копье, расположенные на самой корме, словно оперение стрелы,
бочкообразный двигатель Хоукинга и термоядерные батареи - спин-звездолет
Гегемонии предстал перед ним во всей красе. Консул молча вернул бинокль Кассаду. Если эскадра выделила для
сопровождения "Иггдрасиля" ударный авианосец, то какую огневую мощь они
приготовили, чтобы отразить нападение Бродяг? - Сколько времени до посадки? - спросила Ламия Брон. С помощью своего комлога она попыталась проникнуть в ионфосферу корабля и, очевидно, была разочарована тем, что там обнаружила. Или не обнаружила.

Пнд 20 Янв 2014 12:35:14



Пнд 20 Янв 2014 12:35:47
- Через четыре часа выйдем на орбиту, - негромко сказал Хет Мастин. -
Потом еще несколько минут на челноке. Наш друг Консул предложил
воспользоваться для высадки его личным кораблем.
- Садимся в Китсе? - спросил Сол Вайнтрауб. Это были первые слова,
произнесенные ученым.
Консул утвердительно кивнул:
- Там единственный космопорт на Гиперионе, который принимает
пассажирские корабли.
- Космопорт? - в голосе отца Хойта прозвучало раздражение. - Я думал,
мы сразу отправимся на север. В царство Шрайка.
- Нет. Паломничество всегда начинается из столицы, - сказал Хет
Мастин, покачав головой. - Понадобится несколько суток, чтобы достичь
Гробниц Времени.
- Несколько суток? - удивилась Ламия Брон. - Но это абсурд!
- Возможно, - согласился Хет Мастин, - однако дела обстоят именно
так.
Отец Хойт почти ничего не ел, но сейчас он сморщился, словно какое-то
блюдо вызвало у него несварение желудка.
- Послушайте, - сказал он, - а не могли бы мы один-единственный раз в
виде исключения отступить от этих правил? Так сказать, ввиду опасностей
предстоящей войны... и так далее. Давайте просто высадимся у Гробниц
Времени или еще где-нибудь поблизости и покончим со всем этим.
- На протяжении четырехсот лет космические корабли и самолеты
пытались пробиться к северным пустошам напрямую, - сказал Консул,
отрицательно покачав головой. - И мне не приходилось слышать ни об одной
удачной попытке.
- Позвольте поинтересоваться, - с деланным изумлением спросил Мартин
Силен, словно школьник на уроке, подняв руку, - что ж это за чертовщина
такая? Куда же подевались эти полчища кораблей?
Отец Хойт хмуро посмотрел на поэта. Федман Кассад улыбнулся.
- Консул вовсе не имел в виду, что этот район недоступен, - снова
заговорил Сол Вайнтрауб. - Туда можно добраться по реке и по суше. Кроме
того, космические корабли и самолеты не исчезают. Они спокойно садятся
вблизи руин или Гробниц Времени и так же легко возвращаются в любую точку,
выбранную бортовым компьютером. Исчезают пилоты и пассажиры.
Ученый поднялся и стал укладывать спящую девочку в специальную
люльку, висевшую у него на плече.
- Так гласит старая легенда, - сказала Ламия Брон. - А что показывают
корабельные приборы?
- Ничего, - ответил ей Консул. - Никаких происшествий. На корабли
никто не нападал. Никаких отклонений от курса, никаких необъяснимых
обрывов записи, никакой необычной утечки энергии или, наоборот, ее
появления из ничего. Вообще никаких необычных явлений.
- И никаких пассажиров, - добавил Хет Мастин.
Консул посмотрел на него в упор. Неужели Хет Мастин пошутил?
Многолетнее общение с тамплиерами убедило его, что они начисто лишены
чувства юмора. Однако, судя по выражению чуточку азиатского лица капитана,
в словах его не было даже намека на шутку.
- Чудесная мелодрама, - рассмеялся Силен. - Саргассово море душ,
оплакиваемых Христом. Причем все на самом деле и при нашем
непосредственном участии. Хотел бы я знать, кто режиссер этого говенного
спектакля.
- Заткнись - повысила голос Ламия Брон. - Ты пьян.
Консул вздохнул. Паломники пробыли вместе менее часа.
Клоны убрали тарелки и внесли подносы с шербетом, кофе, тортами,
плодами корабля-дерева и жидким шоколадом с Возрождения. Мартин Силен
жестом отказался от десерта и велел клонам принести ему еще одну бутылку
вина. Консул подумал и попросил виски.


- Мне кажется, - сказал Сол Вайнтрауб, когда все уже заканчивали
десерт, - наша судьба будет зависеть от откровенности каждого.
- Что вы имеете в виду? - спросила Ламия.
Вайнтрауб машинально покачал ребенка, спавшего в сумке-люльке.
- Например, знает ли кто-нибудь из присутствующих, почему именно он
(или она) был избран церковью Шрайка и Альтингом?
Никто не произнес ни слова.
- Думаю, что нет, - продолжил Вайнтрауб. - А вот еще одна загадка:
является ли кто-нибудь из присутствующих членом или хотя бы сторонником
церкви Шрайка? Я, например, еврей, и какими бы путаными ни были мои
религиозные воззрения, они исключают поклонение смертоносной машине. -
Вайнтрауб поднял густые брови и оглядел присутствующих.
- Многие тамплиеры, - сказал Хет Мастин, - считают Шрайка воплощением
божества, явившегося в мир, чтобы покарать не питающихся от корня. Однако я, Истинный Глас Древа, должен признать это ересью. Ни в Завете, ни вписаниях Мюира [Джон Мюир (John Muir) - американский натуралист, один изосновоположников экологии] ничего подобного нет.

Пнд 20 Янв 2014 12:36:21
 Консул пожал плечами.
- Я атеист, - заявил он, держа стакан с виски в руке и рассматривая
его на свет, - и никогда не имел ничего общего с церковью Шрайка.
- Католическая церковь посвятила меня в сан. - Отец Хойт улыбнулся
одними губами. - Поклонение Шрайку противоречит всему, на чем она стоит.
Полковник Кассад отрицательно покачал головой - то ли отказываясь
отвечать, то ли показывая, что не является членом церкви Шрайка.
- Я был крещен лютеранином, - начал Мартин Силен, оживленно
жестикулируя. - Это церковь, которой давно уже нет. Я стоял у истоков
дзен-гностицизма - ваших родителей тогда еще на свете не было. Успел
побыть католиком, адвентистом, неомарксистом, ярым фанатиком и
потрясателем устоев, сатанистом, чуть ли не епископом пофигистов. Я даже
что-то пожертвовал Институту гарантированного перевоплощения. Теперь я с
удовольствием могу сообщить, что я простой язычник. - Он улыбнулся и
заключил: - Для язычника Шрайк - самое подходящее божество.
- А мне на религии начхать, - отрезала Ламия Брон. - На меня они не
действуют.
- Полагаю, это только подтверждает мою идею, - сказал Сол Вайнтрауб.
- Никто из нас не разделяет догматы культа Шрайка, и тем не менее из
миллионов приверженцев этой веры старейшины выбрали именно нас. Именно нам
предстоит посетить Гробницы Времени... и лицезреть их жестокого Бога...
возможно, в последний раз.
- Может, это и подтверждает вашу идею, господин Вайнтрауб, - Консул
покачал головой, - но я ее так и не понял.
Ученый рассеяно погладил бороду.
- Мне кажется, что причины, побудившие каждого из нас отправиться на
Гиперион, оказались столь вескими, что церковь Шрайка и правительство
Гегемонии были просто вынуждены согласиться. В отдельных случаях - в моем,
например, - причины эти считаются общеизвестными, хотя я уверен, что во
всей своей полноте они известны только сидящим за этим столом. Поэтому я
предлагаю следующее. Пусть каждый за те несколько дней, что у нас
остались, расскажет свою историю.
- Зачем? - спросил полковник Кассад. - Вряд ли это что-то даст.
Вайнтрауб улыбнулся:
- Напротив. По меньшей мере, это развлечет нас и поможет хоть немного
узнать друг друга, прежде чем Шрайк или еще какая-нибудь гадость свалится
нам на голову. Кроме того, возможно, мы поймем что-то очень важное, и в
решающий момент это спасет жизнь всем нам. Если, конечно, у нас хватит ума
выделить то общее, что связывает наши судьбы с капризами Шрайка.
Мартин Силен рассмеялся, закрыл глаза и продекламировал:

К спине дельфина приникая
И взявшись за плавник,
Невинных души смерть переживают,
И снова открываются их раны.

- Это Лениста, не так ли? - спросил отец Хойт. - Я изучал ее
творчество в семинарии.
- Почти, - ответил Силен, открывая глаза и наливая еще вина. - Это
Йейтс. Старый хер жил за пятьсот лет до того, как Лениста в первый раз
потянула свою мамашу за железную сиську.
- Послушайте, - сказала Ламия, - ну расскажем мы друг другу свои
истории, и что? Встретившись со Шрайком, мы просто сообщим ему свои
желания. Одно он выполнит, остальные паломники умрут. Правильно?
- Так гласит легенда, - подтвердил Вайнтрауб.
- Шрайк не легенда, - отозвался Кассад. - И стальное дерево - тоже.
- Тогда что толку надоедать друг другу историями? - спросила Ламия
Брон, отправляя в рот последнее шоколадное пирожное.
Вайнтрауб тихонько погладил по голове спящую дочку.
- Мы живем в странные времена, - задумчиво произнес он. - Поскольку
мы входим в ту ничтожную долю процента граждан Гегемонии, которые
предпочитают путешествовать не по Сети, а в открытом космосе, от звезды к
звезде, мы представляем самые разные эпохи нашего недавнего прошлого. Мне,
например, шестьдесят восемь стандартных лет, но из-за сдвигов во времени,
вызванных моими путешествиями, я мог бы растянуть эти трижды двадцать и
восемь лет на целый век истории Гегемонии, если не больше.
- И что? - спросила Ламия.
Вайнтрауб взмахнул рукой, адресуя свои слова всем сидящим за столом:
- Каждого из нас можно уподобить и острову в океане времени, и самому
этому бескрайнему океану. Или, говоря не столь высокопарно, каждый из нас,
возможно, держит в руках недостающий кусочек головоломки, которую еще
никому не удавалось сложить с тех пор, как человек высадился на Гиперионе.
- Вайнтрауб почесал нос и продолжил: - Это тайна, а разгадывать тайны,
откровенно говоря, я люблю больше всего на свете и готов посвятить этому,
быть может, последнюю неделю своей жизни. Если кого-нибудь из нас вдруг
осенит - прекрасно. А если нет - что ж, будем решать задачу и получать
удовольствие от самого процесса.
- Согласен, - сказал Хет Мастин без тени волнения в голосе. - Раньше
мне это не приходило в голову, но теперь я вижу всю мудрость вашего
решения: нам необходимо рассказать свои истории, прежде чем мы встретимся
со Шрайком.
- А если кто-нибудь солжет? - быстро спросила Ламия Брон.
- Ну и что? - ухмыльнулся Мартин Силен. - В этом-то и вся прелесть.
- Давайте проголосуем, - предложил Консул, вспомнив предупреждение
Мейны Гладстон. Нельзя ли вычислить агента Бродяг, сопоставив истории?
Консул туг же улыбнулся своим мыслям - агент не настолько глуп.
- Вы, видимо, решили, что у нас тут парламент? - В голосе полковника
прозвучала ирония.
- А как же иначе, - ответил Консул. - У каждого из нас - своя цель,
но идти к Шрайку мы должны вместе. Нам нужны какие-то механизмы принятия
решений.
- Мы могли бы выбрать начальника, - предложил Кассад.
- Да ну вас в жопу с такими порядками, - благодушно ответил поэт.
Остальные согласно закивали.
- Хорошо, - сказал Консул. - Итак, господин Вайнтрауб предложил нам
рассказать о наших связях с Гиперионом. Голосуем за его предложение.
- Все или ничего, - добавил Хет Мастин. - Либо рассказывают все, либо
никто. Мы будем придерживаться воли большинства.
- Договорились. - Консул внезапно проникся любопытством к чужим
историям и в равной мере уверенностью в том, что никогда не расскажет
своей собственной. - Кто за то, чтобы рассказывать?
- Я, - сказал Сол Вайнтрауб.
- Я - тоже "за", - сказал Хет Мастин.
- Не то слово! - воскликнул Мартин Силен. - Ради этакого балагана я
бы отказался от целого месяца оргазмической бани на Шоте.
- Я также голосую "за", - сказал Консул и сам себе удивился. - Кто
против?
- Я против, - сказал отец Хойт, но голос его звучал нерешительно.
- Ерунда все это, - небрежно бросила Ламия Брон.
Консул повернулся к Кассаду.
- А вы, полковник?
Федман Кассад пожал плечами.
- Итак, четыре голоса "за", два - "против", один воздержался, -
подвел итоги Консул. - Большинство "за". Кто начнет?
Все умолкли. Наконец Мартин Силен поднял глаза от небольшого
блокнота, в котором что-то писал, вырвал листок и разорвал его на
несколько полосок. - Здесь числа от одного до семи, - сказал он. - Почему
бы нам не бросить жребий?
- Это как-то по-детски, - недовольно заметила Ламия.
- А я и есть дитя, - ответил Силен, улыбаясь как сатир. - Посол, - он повернулся к Консулу, - не могу ли я позаимствовать эту позолоченную наволочку, которую вы носите вместо шляпы? Консул передал свою треуголку, туда опустили сложенные полоскибумаги, и она пошла по кругу. Сол Вайнтрауб тянул первым, Мартин Силенпоследним.

Пнд 20 Янв 2014 12:36:43



Пнд 20 Янв 2014 12:37:02
 Удостоверившись, что никто не подсматривает, Консул развернул свою
полоску. Его номер был седьмым. Напряжение спало - так выходит воздух из
туго надутого воздушного шарика. "Вполне вероятно, - подумал он, - прежде,
чем придет мой черед рассказывать, что-нибудь стрясется. Допустим, война.
Тогда наши байки станут вообще никому не нужны - разве что чисто
теоретически... Или же мы сами потеряем к ним интерес. В общем, кто-нибудь
да помрет: или король, или лошадь. В крайнем случае, можно научить лошадь
разговаривать. А вот пить больше не надо".
- Кто первый? - спросил Мартин Силен.
В наступившей тишине был слышен только легкий шелест листвы.
- Я, - произнес отец Хойт. Лицо священника выражало то смирение перед
болью, которое Консул не раз видел у своих неизлечимо больных друзей. Хойт
показал свою полоску бумаги с четкой единицей.
- Хорошо, - сказал Силен. - Начинайте.
- Как, прямо сейчас? - растерялся священник.
- Почему бы нет? - отозвался поэт. Силен прикончил, по меньшей мере,
две бутылки вина, но проявилось это пока лишь в том, что щеки его, и без
того густо-розовые, стали совсем пунцовыми, а вздернутые брови загнулись
уж совершенно демоническим образом. - До посадки еще есть время, - добавил
он, - и я предпочел бы сперва благополучно сесть и оказаться в обществе
мирных туземцев, а уж потом отсыпаться после фуги.
- В том, что говорит наш друг, есть резон, - негромко сказал Сол
Вайнтрауб. - Если уж нам предстоит рассказывать свои истории,
послеобеденный час - самое подходящее время.
Отец Хойт вздохнул и поднялся со стула.
- Я сейчас, - сказал он и вышел.
Прошло несколько минут. Потом Ламия Брон, ни к кому не обращаясь,
спросила:
- У него что, нервишки расшалились?
- Нет, - ответил Ленар Хойт, внезапно появившийся из темноты со
стороны деревянного эскалатора (который служил тут чем-то вроде парадной
лестницы). - Просто мне потребовалось вот это. - Он бросил на стол два
грязных блокнота и сел на свое место.
- А по написанному нечестно, - дурашливо произнес Силен. - Если ты, о
величайший маг, взялся травить байки, делай это сам!
- Заткнитесь, черт вас возьми! - Хойт провел рукой по лицу и
схватился за грудь. Второй раз за вечер Консул подумал, что священник
неизлечимо болен.
- Простите меня, - успокоившись, заговорил отец Хойт. - Но, чтобы
рассказать вам свою... свою историю, я должен коснуться чужой. Это дневник
человека, из-за которого я когда-то попал на Гиперион и вот теперь...
теперь возвращаюсь. - Хойт замолчал и глубоко вздохнул.
Консул потрогал блокноты. Они были запачканы сажей, а местами даже
обгорели, словно их вытащили из огня.
- У вашего друга старомодные привычки, - сказал он, - если он все еще
пишет от руки.
- Да, - подтвердил Хойт. - Если вы готовы слушать, я начну.
Все присутствующие закивали головами в знак согласия. Обеденная
платформа мерно подрагивала: казалось, это бьется сердце километрового
"дерева", которое несло их вперед, сквозь холод космической ночи. Сол
Вайнтрауб взял спящую дочку на руки и осторожно уложил ее на мягкий
матрасик, расстеленный рядом с ним на полу. Сняв свой комлог, он поставил
его возле матрасика и набрал на диске программу белого шума. Малышка,
которой была всего неделя от роду, не просыпаясь, перевернулась на
животик.
Консул запрокинул голову и отыскал сине-зеленую звезду - Гиперион.
Звезда вырастала в размерах буквально на глазах. Хет Мастин надвинул
капюшон поглубже, полностью спрятав лицо в тени. Сол Вайнтрауб закурил свою трубку. Остальные разобрали принесенные клонами чашечки с кофе и поудобнее устроились на стульях. Мартин Силен, казалось, был заинтригован больше других и проявлялявные признаки нетерпения. Наклонившись вперед, он прошептал:
"Коль рок велит мне, - он сказал, - начать,
То помоги мне, пресвятая мать.
Не будем прерывать, друзья, дорогу.
Держитесь ближе, я же понемногу
Рассказывать вам буду той порой".
Мы тронулись, и вот рассказ он свой
Неторопливо начал и смиренно,
С веселостью и важностью почтенной.
[Д.Чосер "Кентерберийские рассказы". Пролог]

Пнд 20 Янв 2014 12:37:37
ИСТОРИЯ СВЯЩЕННИКА: ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ИСКАЛ БОГА



- Порой лишь шаг отделяет пылкую веру от вероотступничества. - Так
начал свое повествование священник. Впоследствии, когда Консул решил
надиктовать этот рассказ на комлог, он всплыл в его памяти как единое
целое. В нем не было никаких "швов" - не считая, естественно, пауз, когда
рассказчик переводил дыхание, оговорок да неизбежных "это значит" и "так
сказать", которые всегда сопровождают живую человеческую речь.
Ленар Хойт был тогда молодым священником, только что посвященным в
сан. Он родился и вырос на католическом Пасеме и теперь впервые покидал
родную планету: ему поручили сопровождать отца Поля Дюре, почтенного члена
ордена иезуитов, в тихое изгнание на колониальную планету Гиперион.
В другое время отец Поль Дюре, несомненно, стал бы епископом, а то и
папой. Это был высокий, худой человек с внешностью аскета. Короткие седые
волосы оставляли открытым высокий благородный лоб, а глаза, видевшие
слишком много страданий, смотрели на мир с глубокой грустью. Поль Дюре был
последователем Святого Тейяра [Пьер Тейяр де Шарден (1881-1955) -
французский палеонтолог, философ и теолог, создатель так называемого
"христианского эволюционизма"; Бог у Тейяра - "Христос эволюции" -
представлен в каждой частице "ткани универсума" в виде особой духовной
энергии, которая является движущей и направляющей силой эволюции], а также
археологом, этнологом и видным иезуитским теологом. Хотя католическая
церковь пребывала тогда в глубоком упадке, превратившись, по сути, в некий
полузабытый культ, который терпели просто потому, что он утратил всякое
значение и стоял в стороне от основного потока жизни Гегемонии, орден
иезуитов не изменил своего кредо. И отец Дюре был убежден, что святая
римско-католическая апостольская церковь остается последней и самой верной
надеждой человечества на бессмертие.
Еще мальчишкой Ленар Хойт боготворил отца Дюре, иногда
наведывавшегося к ним в церковную школу. Случалось им встречаться и позже,
во время редких посещений будущим семинаристом Нового Ватикана. В те годы,
когда Хойт учился в семинарии, Дюре руководил важными раскопками, которые
велись на средства церкви на Армагасте, соседней планете. Он вернулся
через несколько недель после того, как Хойта посвятили в сан, и над его
головой сразу стали сгущаться тучи. Никто, за исключением высших иерархов
Нового Ватикана, не знал точно, что произошло. Поговаривали об отлучении и
даже об инквизиционном процессе (хотя Святая Инквизиция бездействовала уже
более четырех веков - со времен смуты, начавшейся после гибели Земли).
Дело закончилось всего-навсего тем, что отца Дюре по собственной его
просьбе перевели на Гиперион, известный большинству только со странным
культом Шрайка, а отцу Хойту поручили сопровождать его. То была
неблагодарная роль - ученик, конвоир и шпион в одном лица. Возможность
увидеть новый мир могла бы в известной степени скомпенсировать тяготы
поручения, но даже с этим Хойту не повезло: он должен был проводить отца
Дюре до космопорта Гипериона и сразу вернуться в Сеть тем же
спин-звездолетом. По воле епархиальной канцелярии Ленару Хойту предстояло
провести двадцать месяцев в криогенной фуге плюс несколько недель
субсветового полета и возвратиться потом на Пасем, где за это время
пройдет восемь лет; бывшие однокашники оставят его далеко позади: одни
сделают карьеру в Ватикане, другие добьются миссионерских постов.
Ленар Хойт, связанный обетом послушания и приученный к дисциплине,
безропотно принял поручение.
Лететь им предстояло на древнем спин-звездолете "Олег", ржавом корыте
без искусственной гравитации, иллюминаторов и прогулочных палуб. Чтобы
удержать пассажиров в гамаках и на фуга-ложах, фантопликаторы подключили
прямо к информационной сети. Пробудившись из фуги, пассажиры (в
большинстве своем рабочие из других миров, небогатые туристы да еще
несколько потенциальных самоубийц - фанатиков культа Шрайка) спали в тех
же самых гамаках, ели безвкусную рециркулированную пищу в общих столовых,
а все остальное время проводили в борьбе с космической болезнью и скукой.
После того как корабль вышел из спин-режима, до Гипериона оставалось
двенадцать дней полета по инерции.
За время своего вынужденного соседства с отцом Дюре отец Хойт мало
что узнал от него, а о событиях на Армагасте, послуживших причиной
изгнания, вообще ничего. Между тем молодой священник запрограммировал свой
имплантированный комлог на поиск любой информации о Гиперионе, и к тому
времени, когда до посадки оставалось всего три дня, отец Хойт уже считал
себя чем-то вроде эксперта по этому миру.
- Существуют записи о посещении Гипериона католиками, но я не нашел
никаких упоминаний о тамошней епархии, - сказал Хойт как-то вечером, когда
они беседовали, лежа в гамаках, точнее, паря в невесомости. (Почти все их
попутчики тем временем созерцали эротические видения, созданные
фантопликаторами). - Полагаю, вы направляетесь туда с миссионерской целью?
- Вовсе нет, - ответил отец Дюре. - Добрые люди Гипериона никогда не
навязывали мне свои религиозные взгляды, так вправе ли я задевать их
чувства, пытаясь обратить их в свою веру? Мой план таков: я надеюсь
достичь южного континента, Аквилы, затем отправлюсь из города
Порт-Романтик в центральную его часть, но ни в коем случае не как
миссионер. Я собираюсь основать в районе Разлома этнографическую станцию.
- Этнографическую станцию? - удивленно повторил отец Хойт и закрыл
глаза, чтобы связаться с комлогом. - Эта часть плато Пиньон необитаема,
отец мой. Огненные леса делают ее абсолютно недоступной большую часть
года.
Отец Дюре улыбнулся. Импланта у него не было, а свой старенький
комлог он так и не достал из багажа.
- Не такая уж она недоступная, - негромко произнес он. - И, кстати,
вполне обитаемая. Там живут бикура. - Бикура, - повторил отец Хойт и закрыл глаза. - Но ведь это всеголишь легенда, - сказал он наконец. - Гм, - промычал в ответ отец Дюре. - Поищите-ка в перекрестномуказателе ссылку на Мамета Спеллинга.

Пнд 20 Янв 2014 12:38:09
Отец Хойт снова закрыл глаза. По общему указателю он установил, что
Мамет Спеллинг был независимым исследователем, работавшим на Шеклтоновский
институт Малого Возрождения. Почти полтора стандартных века назад он
представил в институт краткое сообщение о своем путешествии вглубь
материка от только что основанного в те годы Порт-Романтика. Он преодолел
болота (впоследствии их осушили под фибропластовые плантации), а затем,
выбрав редкий период затишья, проскочил через огненные леса и забрался
достаточно высоко на плато Пиньон, где исследовал Разлом и живущее вблизи
него небольшое племя, по ряду признаков напоминавшее легендарных бикура.
В кратких заметках Спеллинга высказывалась гипотеза о том, что эти
люди были потомками колонистов с корабля-"ковчега", пропавшего тремя
веками ранее. Судя по его описаниям, это племя являлось классическим
образчиком культурного регресса и вырождения в условиях полной изоляции.
Спеллинг не выбирал выражений: "...достаточно двух дней, чтобы со всей
очевидностью понять: бикура настолько глупы, пассивны и неинтересны, что
терять время на их детальное изучение просто бессмысленно". Тем временем
огненные леса начали проявлять признаки активности, и Спеллинг, не теряя
времени, поспешил вернуться к побережью. Он провел в пути три месяца и
потерял в "спокойном" лесу четырех туземных носильщиков, все свое
оборудование, записи и левую руку.
- Боже мой! - воскликнул отец Хойт, приподнимаясь в гамаке, - но
почему именно бикура?
- А почему бы и нет? - последовала реплика отца Дюре. - О них ведь
почти ничего не известно.
- Почти ничего не известно о большей части Гипериона, - запальчиво
возразил молодой священник. - Разве вы не слышали о Гробницах Времени и
легендарном Шрайке? Вот это загадка!
- Совершенно верно, - отозвался отец Дюре. - Ленар, сколько работ
посвящено Гробницам и сущности Шрайка? Сотни? Тысячи? - Пожилой священник
набил трубку и закурил (в условиях невесомости это требовало немалых
усилий). - Кроме того, - добавил он, - даже если Шрайк и существует на
самом деле, к роду человеческому он уж точно не принадлежит. А меня
интересуют люди.
- Да, - неохотно согласился Хойт, роясь в своем умственном арсенале в
поисках весомых аргументов, - но ведь тайна бикура так незначительна...
Самое большее, что вы обнаружите, это несколько десятков туземцев, живущих
в районе, закрытом дымом и облаками и столь... незначительном, что даже
картографические спутники их проглядели. Зачем они вам, если на Гиперионе
есть настоящие тайны! Возьмите хоть лабиринт! - Хойт оживился. - Знаете ли
вы, отец мой, что на Гиперионе находится один из девяти известных
лабиринтов?
- Конечно, - ответил Дюре. Облако табачного дыма над его головой
медленно растекалось ручейками. - Но у лабиринтов, Ленар, есть поклонники
и исследователи по всей Сети, и на всех девяти планетах возраст туннелей
превышает полмиллиона стандартных лет. Я полагаю, он даже ближе к трем
четвертям миллиона. Их секреты никуда не денутся. А сколько еще
просуществует культура бикура, прежде чем будет поглощена современным
колониальным обществом и растворится в нем или, что более вероятно, просто
погибнет?
Хойт пожал плечами:
- Возможно, бикура уже исчезли. С тех пор как Спеллинг обнаружил их,
прошло слишком много времени. Новых сообщений не поступало. Если они как
племя перестали существовать, все окажется напрасным: потраченное время,
труд, лишения в пути...
- Вот именно, - только и ответил отец Поль Дюре, продолжая попыхивать
своей трубкой.
И лишь за час до посадки, уже на борту челнока, отец Хойт смог на
короткое мгновение заглянуть в душу своего спутника. Лазурно-зеленый серп
Гипериона медленно приближался, закрывая небо, когда старый челнок
внезапно врезался в верхние слои атмосферы и бушующее пламя затопило
иллюминаторы; несколько минут они летели над темными грудами облаков и
освещенным звездами морем, а затем впереди возникла и, словно радужная
приливная волна, бесшумно понеслась им навстречу сверкающая полоса
рассвета.
- Чудесное зрелище, - прошептал Поль Дюре, скорее самому себе, чем
своему молодому спутнику. - Чудесное. В такие моменты я чувствую... смутно
ощущаю... какой это было жертвой для Сына Божьего - спуститься с небес,
чтобы стать Сыном Человеческим.
Хойт хотел заговорить с ним, но отец Дюре продолжал смотреть в
иллюминатор, погруженный в свои мысли. Десять минут спустя они совершили
посадку в порту Китса, и отец Дюре закружился в вихре таможенных и
багажных забот. А еще через двадцать минут вконец разочарованный Ленар
Хойт снова был в космосе, возвращаясь на борт "Олега".


- Пять недель спустя по моему личному времени я вернулся на Пасем, -
сказал отец Хойт. - Я потерял восемь лет, но почему-то переживал эту
потерю куда острее других. Сразу же после возвращения епископ сообщил мне,
что за все четыре года пребывания Поля Дюре на Гиперионе от него не
поступило никаких вестей. Новый Ватикан истратил целое состояние, посылая
запросы по мультилинии, однако ни колониальные власти, ни консульство в
Китсе так и не смогли найти пропавшего священника.
Хойт остановился, чтобы сделать глоток воды, и Консул,
воспользовавшись этим, сказал:
- Я помню эти поиски. Я, конечно, сам никогда не встречался с отцом
Дюре, но мы делали все возможное, чтобы найти его. Тео, мой помощник,
несколько лет занимался делом пропавшего священника, потратил массу
энергии, но никаких следов его не обнаружил. Разве что несколько
противоречивых свидетельств его пребывания в Порт-Романтике. Причем его
видели в первые недели после прибытия, за несколько лет до того, как мы
начали поиски. Там были сотни плантаций, связи, естественно, никакой,
поскольку местные жители выращивали не только фибропласт, но и "травку".
Похоже, мы так и не добрались до людей, которые его встречали. По крайней
мере, когда я уходил со своего поста, дело отца Дюре еще не закрыли.
Отец Хойт кивнул, подтверждая его слова.
- Я совершил посадку в Китсе через месяц после того, как вы сдали
дела. Епископ был удивлен, когда я изъявил желание вернуться. Сам Его
Святейшество дал мне аудиенцию. Я пробыл на Гиперионе меньше семи тамошних
месяцев и раскрыл тайну судьбы отца Дюре. - Хойт указал на два грязных
блокнота в кожаных переплетах, лежавших на столе. - Чтобы закончить свою
историю, - сказал он хриплым голосом, - я должен зачитать выдержки из этих
записей.
"Иггдрасиль" развернулся, и массивный ствол "дерева" загородил
солнце. Вследствие этого маневра обеденная платформа и лиственный навес над нею должны были погрузиться во мрак, но вместо тысяч звезд, которые обычно видны с поверхности планеты, над головами собравшихся, вокруг них и даже внизу засверкали миллионы солнц. Теперь стал отчетливо виден и сам Гиперион - он несся на них, подобно смертоносному ядру.
- Читайте, - сказал Мартин Силен.

Пнд 20 Янв 2014 12:38:29



Пнд 20 Янв 2014 12:38:45
>>61199748
Самая охуительная.

Пнд 20 Янв 2014 12:39:36



Пнд 20 Янв 2014 12:39:59
ИЗ ДНЕВНИКОВ ОТЦА ПОЛЯ ДЮРЕ



День 1.
Итак, мое изгнание началось.
Я не вполне представляю себе, как датировать мой новый дневник. По
монастырскому календарю Пасема сегодня семнадцатый день месяца Фомы Года
Господня 2732. По стандарту Гегемонии - 12 октября 589 года п.к. (после
катастрофы). По местному гиперионскому счету - по крайней мере так мне
сообщил маленький сморщенный клерк в старом отеле, где я остановился, -
двадцать третий день Ликия (последнего из семи их сорокадневных месяцев)
426 года кораблекрушения, или сто двадцать восьмого года правления
Печального Короля Билли, который не правит уже по меньшей мере сто местных
лет.
К черту! Я назову его Днем Первым моего изгнания.
Тяжелый день. (Странно: я чувствую себя утомленным после нескольких
месяцев сна, но говорят, это обычное ощущение после фуги. Никаких
воспоминаний, только усталость во всем теле. Не помню, чтобы я в молодости
так уставал от путешествий.)
Я очень огорчен, что мне не удалось поближе познакомиться с молодым
Хойтом. Он показался мне человеком достойным и твердо верующим - горящий
взор и ни шагу от катехизиса. Молодые священники, такие, как он, не
виноваты, что Церковь переживает свои последние дни. В силу своей
счастливой наивности он просто не может ничего сделать, чтобы остановить
это сползание в небытие (на которое, видимо, обречена наша Церковь).
Ну что ж, я тоже не смог.
Когда мы шли на посадку, новый мир предстал передо мною во всей своей
красоте. Великолепное зрелище! Правда, из трех континентов я увидел лишь
два - Экву и Аквилу. Третий - Урса - находится в другом полушарии.
Посадка в Китсе, несколько часов на таможне (пройти которую мне
удалось не без труда), затем поездка в город. Путаные воспоминания: горный
хребет на севере, окутанный голубой дымкой, предгорья, поросшие лесом с
желто-оранжевой листвою, бледное голубовато-зеленое небо и солнце - очень
маленькое, но куда более яркое, чем на Пасеме. Цвета тут на расстоянии
кажутся ярче, но стоит подойти поближе - и все расплывается, словно на
картине пуантилиста. Гигантская статуя Печального Короля Билли, о которой
я слышал так много, меня разочаровала. Когда смотришь на нее со стороны
шоссе, она выглядит сырой и словно бы недоделанной. Она вовсе не похожа на
то царственное изваяние, которое я ожидал увидеть: скорее это какой-то
набросок, скетч, наспех выдолбленный в темной скале над ветшающим
полумиллионным городом, хотя покойный король - поэт и неврастеник -
наверняка по достоинству оценил бы это свое изображение.
Город можно условно разделить на две части: огромный лабиринт трущоб
и пивных, который местные жители называют Джектауном, и собственно Китс,
именуемый также Старым городом (хотя ему не более четырех веков) -
стерильно чистый, весь из полированного камня. Надо будет туда наведаться.
Я собирался провести в Китсе месяц, но мне уже не терпится двинуться
дальше. О, монсеньер Эдуард, если бы вы могли видеть меня сейчас! Я
наказан, но не раскаялся. Я более одинок, чем когда-либо прежде, но
странное дело - мое новое изгнание даже доставляет мне удовлетворение.
Если за неумеренность (вызванную лишь ревностью к вере) полагается
изгнание в седьмой круг ада, то место выбрано хорошо. Я мог бы забыть о
придуманной мною самим миссии к далеким бикура (существуют ли они в
действительности? сейчас мне кажется, что нет) и провести отпущенные мне
годы в этой провинциальной столице забытого Богом мира, подобного тихой
речной за води. Мое изгнание было бы столь же полным.
О, Эдуард, мальчиками мы росли вместе, вместе учились (хотя я никогда
не мог сравниться с тобою ни в научных успехах, ни в приверженности
догме), ныне вместе стареем. Но теперь ты на четыре года меня мудрее, а я
все еще остаюсь тем упрямым непослушным мальчишкой, которого ты помнишь. Я
молюсь, чтобы ты был жив и здоров и молился за меня.
Я устал. Пора спать. Завтра поброжу по городу, на славу поем, а
заодно договорюсь о поездке в Аквилу и дальше на юг.


День 5.
В Китсе есть собор. Вернее был. Он простоял, никому не нужный, по
меньшей мере два стандартных века и теперь лежит в руинах. Центральный неф
открыт голубовато-зеленым небесам, одна из западных башен недостроена,
другая представляет собою какой-то скелет - куча камней и проржавевшие
прутья арматуры.
Я наткнулся на него, когда, заблудившись, бродил вдоль берега реки
Хулай, в тех почти безлюдных местах, где Старый город переходит в
Джектаун. Высокие, нагороженные безо всякого плана складские здания
полностью закрывали разрушенные башни собора, пока наконец я не свернул в
узкий тупик. Там я и увидел остов покинутого храма: молельный зал,
наполовину обратившийся в руины, обрушился в реку, хотя на фасаде еще
можно различить остатки барельефов - скорбные апокалиптические фигуры,
память об эпохе Хиджры.
Сквозь тени решеток и упавших блоков я прошел в неф. В пасемской
епархии ни разу не упомянули, что на Гиперионе существовала католическая
община. Тем более - собор. Кажется почти невероятным, чтобы четыре
столетия назад рассеявшиеся по планете колонисты с "ковчега" могли
сохранить столь многочисленную общину, что ей даже потребовался свой
епископ. Не говоря уж о самом храме. Тем не менее вот он. Был.
Я заглянул в ризницу. Гипсовая пыль висела в воздухе, как ладан, два
солнечных луча, проникавшие сверху через узкие окна, прорезали эту пылевую
завесу. Я вступил в более широкое пятно солнечного света и приблизился к
алтарю, ничем не украшенному, за исключением осколков и трещин (ибо
каменная кладка давно уже разрушилась). Большой крест, когда-то висевший
на восточной стене позади алтаря, лежал теперь среди камней и осколков
кирпича. Не сознавая, что делаю, я прошел к алтарю, воздел руки и начал
прославлять пресуществление хлеба и вина в тело и кровь Господню. В моих
действиях не было ничего мелодраматического или. Боже упаси, пародийного,
все это я проделывал совершенно искренне и без задних мыслей. То была
бессознательная реакция священника, который почти ежедневно в течение
сорока шести лет служил мессу и которому, вероятно, никогда больше не
приведется участвовать в этом умиротворяющем ритуале.
И тут я с удивлением обнаружил, что у меня есть прихожане. Старая
женщина стояла на коленях в четвертом ряду. Ее черная одежда и такой же
платок почти сливались с царившим там полумраком, мне был виден лишь
бледный овал ее старческого лица. И лицо это, как бы отделенное от тела,
плыло в темноте. Растерявшись, я замолчал, а она все смотрела на меня, но
в ее взгляде было что-то очень странное: даже на таком расстоянии я почти
сразу понял, что женщина слепа. С минуту я молча стоял, щурясь в пыльном
потоке света, затопившем алтарь, и пытаясь истолковать это призрачное
видение. И вообще - как я попал сюда? Что делаю?
Когда я вновь обрел дар речи и обратился к слепой (слова эхом
отдавались в пустом храме), она уже уходила. Я слышал, как ее ноги шаркают
по каменному полу. Затем раздался скрежет, и краткая вспышка света
выхватила из темноты ее профиль справа от алтаря. Я прикрыл глаза рукой,
защищаясь от слепящих солнечных лучей, и начал пробираться через обломки
туда, где некогда находились ограждавшие алтарь перила. Я снова позвал ее,
постарался успокоить. Кажется я повторял, что не нужно меня бояться (хотя
от страха у меня самого по спине бегали мурашки). Шел я довольно быстро,
однако, достигнув той части нефа, где еще оставался кусочек крыши, все же
потерял слепую из виду. Небольшая дверь вела в полуразрушенный молельный
зал и дальше, на берег реки. Старухи нигде не было. Я вернулся в темный
храм. Признаться, я был бы рад счесть ее игрою своего воображения, сном
наяву после многих месяцев вынужденной криогенной бессонницы, если бы не одно материальное доказательство ее существования. В прохладной темноте теплился огонек зажженной свечи: маленький язычок ее пламени дрожал, колеблемый незримыми потоками воздуха.

Пнд 20 Янв 2014 12:40:37



Пнд 20 Янв 2014 12:40:38
Я устал от этого города. Я устал от его языческой претенциозности и
лживых легенд. Гиперион - это мир поэтов, но как мало в нем поэзии. Сам
Китс - смесь фальшивого, мишурного классицизма и бездумной энергии
разрастающегося города. Здесь три общины дзен-гностиков. Над городом
возвышаются четыре минарета. Но подлинные места всенародного поклонения -
бесчисленные бардаки и пивные да огромные рынки, где торгуют привезенным с
юга фибропластом. Впрочем, есть еще святилища Шрайка. Там потерянные души
пытаются скрыть свою самоубийственную безнадежность за ширмой
поверхностного мистицизма. Вся планета провоняла этим мистицизмом без
откровения.
К черту!
Завтра я отправляюсь на юг. В этом абсурдном мире есть скиммеры и
прочие летательные аппараты, но простой человек может перебраться с одного
мерзопакостного континента-острова на другой только морем (что, как мне
говорили, занимает целую вечность) или же на огромном пассажирском
дирижабле, который отправляется из Китса раз в неделю.
Завтра рано утром я улетаю на дирижабле.


День 10.
Животные.
Первая исследовательская группа на этой планете, похоже, зациклилась
на животных. Лошадь, Медведь, Орел [equus (эква) - лошадь; aquila (аквила)
- орел; ursa (урса) - медведь (лат.)]. В течение трех дней мы ползли вдоль
восточного побережья Эквы над изрезанной береговой линией, носящей
название Грива. Последний день мы летели над Срединным морем - кстати, не
таким уж большим. Сегодня мы прибыли на остров Кошачий риф и разгружаемся
в Феликсе - это "столица" острова. Судя по тому, что я смог разглядеть с
прогулочной палубы и причальной башни, жителей здесь не более пяти тысяч.
Город представляет собой хаотичное скопление лачуг и бараков.
Затем наш корабль пролетит (вернее проползет) еще восемьсот
километров до цепочки небольших островов, носящих название Девять Хвостов,
а затем мы бесстрашно ринемся через экватор и пройдем без посадки семьсот
километров над открытым морем. Следующая стоянка будет на северо-западном
побережье Аквилы, в местечке, именуемом Клюв.
Животные...
Называть это средство передвижения пассажирским дирижаблем -
лингвистический трюк. Это огромное подъемное устройство с грузовым трюмом,
в котором поместится, наверное, все население Феликса. Да еще останется
место для нескольких тысяч вязанок фибропласта. Мы, пассажиры, наименее
важная часть груза, и потому устраиваемся как можем. Я поставил свою
переносную койку на корме рядом с грузовым тамбуром. Из своего багажа и
трех огромных ящиков с оборудованием экспедиции я соорудил себе довольно
уютный уголок. Рядом со мною обосновалась семья из восьми человек -
работники с плантаций. Они возвращаются из Китса, куда каждые два года ездят за покупками. Звуки и запахи, исходящие от их свиней, меня не очень смущают. Равно как и визг хомяков, которых здесь употребляют в пищу. Но постоянные крики несчастного, совершенно задуревшего петуха ночами становятся просто невыносимыми.
Животные!

Пнд 20 Янв 2014 12:41:37



Пнд 20 Янв 2014 12:41:50
День 11.
Обедал сегодня вечером в салоне над прогулочной палубой с гражданином
Иеремией Денцелем, профессором небольшого колледжа в Эндимионе. Сейчас он
на пенсии. Профессор сообщил мне, что первая исследовательская экспедиция
на Гиперион вовсе не зациклилась на животных; официальные названия тех
континентов вовсе не Эква, Урса и Аквила, но Крейтон, Олленсей и Лопес.
Эти названия даны в честь трех средней руки чиновников Геодезической
Службы. Нет, все-таки животные подходят для этой цели куда лучше.
Пообедав, я усаживаюсь в одиночестве на внешней прогулочной палубе и
любуюсь заходом солнца. Спереди палубу защищают грузовые модули, так что
ветер тут чуть сильнее обычного морского бриза. Надо мною - выпуклый
корпус дирижабля, раскрашенный в оранжевый и зеленый цвета. Мы летим между
островами; море здесь лазурное с зеленоватыми переливами. У неба та же
цветовая гамма, но в обратном соотношении. Редкие перистые облака ловят
последние лучи крохотного солнца и пылают кораллово-красным огнем. Полная
тишина - если не считать тихого жужжания электротурбин. Отсюда, с
трехсотметровой высоты, я различаю в воде силуэт какой-то твари, похожей
на гигантскую маету, она плывет следом за дирижаблем. Секунду назад
странное существо (насекомое? птица?), окраской и размерами напоминающее
колибри, но с тонкими полупрозрачными крыльями метрового размаха, замерло
метрах в пяти над моей головой, обследовало меня, а затем, сложив крылья,
ринулось в море.
Эдуард, сегодня вечером я чувствую себя особенно одиноким. Мне было
бы легче, если бы я знал, что ты жив, как и прежде, копаешься в своем
садике, а вечерами пишешь в кабинете. Я думал, мои путешествия разбудят во
мне былую веру в концепцию Бога, высказанную Святым Тейяром. У него все
слито воедино: Христос, Эволюции, Личное и Всеобщее, En Haut и En Avant.
Однако вера эта во мне пока не воскресла и, боюсь, вряд ли воскреснет.
Становится темно. Видимо, я старею. Порой я чувствую... нечто вроде
угрызений совести... за то, что подтасовал тогда результаты раскопок на
Армагасте. Но Эдуард, Ваше Преосвященство, по ряду признаков там
действительно существовала культура христианского типа. В шестистах
световых годах от Старой Земли и за три тысячи лет до того, как человек
покинул пределы родного мира...
Так ли уж тяжек мой грех - истолковать эти двусмысленные
свидетельства как знак того, что христианство возродится еще при нашей
жизни?
Да, грех был. Но грех мой не в том, что я подтасовал данные. Я
возомнил, что могу спасти христианство. Церковь гибнет, Эдуард. И не
только наша возлюбленная ветвь Священного Древа, но все его побеги, все
церкви и секты. Тело Христово умирает так же неотвратимо, как и мое
несчастное, отслужившее свой срок тело. Ты и я - мы всегда знали об этом.
Мы знали об этом на Армагасте, где кроваво-красное солнце освещало только
прах и смерть. Мы знали об этом еще в колледже, тем прохладным зеленым
летом, когда приносили наши первые обеты. И на тихих лужайках в
Вильфранш-сюр-Соне, где играли в детстве. Мы знаем об этом сейчас.
День догорел; я пишу при слабом свете, падающем из окон салона на
верхней палубе. Звезды складываются в незнакомые созвездия. Срединное море
светится по ночам болезненно-зеленым фосфорическим светом. На горизонте к
юго-востоку виднеется какая-то темная масса. То ли надвигается шторм, то
ли это просто следующий остров - третий из девяти "хвостов". (В какой
мифологии фигурирует кошка с девятью хвостами? Я не знаю ни одной.)
Я молюсь Богу, чтобы это был остров, а не шторм. Молюсь ради той
птицы (птицы ли?), которую видел сегодня.


День 28.
Я прожил в Порт-Романтике восемь дней и видел за это время трех
покойников.
Первый - труп на пляже; раздутый, мучнисто-белый, он лишь отдаленно
напоминал человека. Его выбросило на плоский илистый берег за причальной
башней в первый же вечер моего пребывания в городе. Дети кидали в него
камнями.
Второй мертвец... его вытащили из обгоревших развалин газовой
мастерской в бедном районе города недалеко от моей гостиницы. Труп обгорел
до неузнаваемости и весь сморщился от жара. Руки его были плотно прижаты к
корпусу, а ноги полусогнуты, как у боксера-профессионала. Вечная поза
обгоревших. Целый день я ничего не ел и должен со стыдом признаться -
когда в воздухе запахло обгорелой плотью, меня едва не стошнило.
Третий был убит буквально в трех метрах от меня. Я только что вышел
из гостиницы и углубился в лабиринт покрытых грязью мостков, которые в
этом жалком городишке заменяют тротуары, как вдруг раздались выстрелы.
Человек, шедший в нескольких шагах впереди меня, покачнулся - мне даже
показалось, что он просто оступился - затем обернулся ко мне с выражением
недоумения на лице и рухнул боком в грязь.
В него стреляли три раза. Две пули угодили в грудь, а третья - в
лицо, как раз под левым глазом. Невероятно, но когда я подбежал к нему, он
все еще дышал. Тогда я, разумеется, и не думал об этом. Достав из сумки
епитрахиль и флакон со святой водой (сколько времени я носил его с собой
без дела?), я приступил к соборованию. В толпе никто не возражал. Раненый
шевельнулся, захрипел, словно собираясь что-то сказать, - и скончался.
Толпа рассеялась прежде, чем унесли тело.
Человек этот был средних лет, с волосами песочного цвета и слегка
полноватый. Никаких документов, удостоверяющих личность, у него не
оказалось. Не нашлось даже универсальной карточки или комлога. В кармане
обнаружили только шесть серебряных монет.
Сам не понимаю почему, но я решил провести рядом с телом весь остаток
дня. Доктор, маленький циничный человечек, позволил мне присутствовать при
вскрытии. Подозреваю, ему просто хотелось поговорить.
- Вот чего она стоит, - сказал он, вскрывая живот бедняги. Брюшная
полость раскрылась, словно розовый ранец; доктор растягивал складки кожи и
мускулы и закреплял их, как клапаны палатки.
- Кто это "она"? - спросил я.
- Жизнь, - ответил доктор, снимая кожу с лица трупа, как маску. - Его
жизнь. Или ваша. Или моя. - Вокруг рваного отверстия над скулой бело-красные жгуты мышц уже посинели. - Жизнь стоит большего, - возразил я. Доктор оторвался от своего мрачного занятия и с улыбкой посмотрел на меня.

Пнд 20 Янв 2014 12:41:58



Пнд 20 Янв 2014 12:42:23
 - В самом деле? - спросил он. - Ну-ка, ну-ка, и чего же она стоит? -
Он поднял сердце несчастного, словно прикидывая на руке его вес. - На
рынках Сети, может, и дали бы кое-что за этот товар. Там хватает таких,
кто слишком беден, чтобы держать клонированные части тела про запас, но
достаточно богат, чтобы умирать всего лишь из-за отсутствия подходящего
сердца. Но здесь это просто требуха.
- Нет, это нечто большее, - возразил я, хотя и не был уверен в своей
правоте. Я вспомнил похороны Его Святейшества Папы Урбана XV, которые
происходили незадолго до моего отъезда с Пасема. Как было принято еще до
Хиджры, тело не бальзамировали. Перед тем как положить покойного в простой
деревянный гроб, его отнесли в преддверие главной базилики. Помогая
Эдуарду и монсеньеру Фрею облачать закостеневший труп, я обратил внимание
на его кожу, пошедшую коричневыми пятнами, и провалившийся рот.
Доктор пожал плечами и закончил вскрытие. Затем последовали несложные
формальности. Ничего подозрительного не обнаружили. Не было установлено
мотивов убийства. Описание убитого отослали в Китс, а самого его
похоронили на следующий день на кладбище для нищих, расположенном между
заиленным побережьем и желтой сельвой.
Порт-Романтик представляет собой скопище сооружений из желтого
плотинника, соединенных лабиринтами мостков и лесенок. Городские кварталы
тянутся далеко вглубь заливаемых морем равнин, окружающих устье реки Кэнс.
В том месте, где река впадает в залив Тоскахай, она разливается почти на
два километра в ширину, но лишь некоторые из ее протоков судоходны. Грунт
черпают днем и ночью. Каждую ночь я лежу без сна в моем дешевом номере и
через открытое окно слышу глухие удары молотковых землечерпалок. Они
стучат, словно сердце этого города, полное зла, а доносящийся издалека
шорох прибоя - это его влажное дыхание. Ночью я прислушиваюсь к нему, и
перед глазами у меня встает лицо того убитого.
Здешние компании отправляют людей и товары на большие плантации в
глубине материка через аэропорт, расположенный на краю города. К
сожалению, не хватает денег на взятку, а без взятки туда не пустят.
Вернее, я мог бы попасть на борт скиммера сам, но мне нечем заплатить за
провоз трех моих ящиков, а там все медицинское и научное оборудование. Все
же у меня есть искушение попробовать. Моя экспедиция к бикура
представляется мне сейчас как никогда абсурдной. Лишь необъяснимая
потребность попасть к месту назначения и какая-то мазохистская решимость
выполнить до конца все условия моего добровольного изгнания побуждают меня
отправиться в путешествие вверх по реке.
Через два дня вверх по Кэнсу отправляется речное судно. Я взял билеты
и завтра переправлю на борт свои ящики. С Порт-Романтиком я расстаюсь без
сожаления.


День 41.
"Импортик Жирандоль" медленно продвигается вверх по реке. Два дня
назад мы отплыли от Пристани Мелтона и с тех пор не видели никаких
признаков человека. Сельва сплошной стеной прижимается к речному берегу.
Там, где река сужается до тридцати - сорока метров, деревья нависают над
водой. Проникая сквозь густую листву пальм, вознесшихся на восемьдесят
метров над коричневой гладью Кэнса, солнечный свет становится желтым и
густым, как растопленное сливочное масло. Я сижу на ржавой жестяной крыше
посреди баржи и вглядываюсь изо всех сил, чтобы не пропустить своей первой
встречи с деревом тесла. Рядом сидит старик Кэди. Вот он перестал строгать
свою деревяшку и плюнул за борт сквозь дырку в зубах. Старик надо мной
смеется. "В этих местах нет огненных деревьев, - говорит он. - А если б
они тут были, то уж наверняка лес бы выглядел совсем по-другому. Чтобы
увидеть тесла, тебе надо ехать в Пиньоны. А мы, падре, еще не выбрались из
дождевых лесов".
Дожди здесь начинаются каждый день после полудня. Впрочем, дождь -
это мягко сказано. Каждый день на нас обрушивается настоящий потоп. Он
закрывает берега и с оглушительным шумом колотит по жестяным крышам барж,
замедляя наше и без того медленное продвижение настолько, что порою
кажется - мы стоим на одном месте. Каждый день после полудня река
буквально становится на дыбы. Такое впечатление, что судно должно
взобраться на этот водопад, чтобы двигаться дальше.
"Жирандоль" - это древний плоскодонный буксир, к которому по бортам
пришвартованы пять барж. Они напоминают оборванных детей, цепляющихся за
юбку усталой матери. Три двухъярусные баржи используются для перевозки
грузов. Товары, упакованные в тюки, предназначены для обмена или продажи
на плантациях и в поселениях, разбросанных кое-где вдоль реки. Другие две
представляют собой некое подобие жилья. На них местные жители путешествуют
вверх по реке. (Я, впрочем, подозреваю, что некоторые из пассажиров живут
на баржах постоянно.) В моем закутке имеется даже грязный матрас. Он лежит
прямо на полу. По стенам ползают какие-то насекомые, похожие на ящериц.
После дождей все собираются на палубах и любуются вечерним туманом,
который поднимается над остывающей рекой. Большую часть дня воздух очень
горяч и полон мошкары. Старый Кэди сообщил мне, что я опоздал. По его
словам, я не успею подняться через огненные леса, пока деревья тесла
"спят". Ну, это мы еще увидим.
Сегодня вечером клочья тумана поднимаются словно души умерших, доселе
спавшие под темной поверхностью реки. Последние послеполуденные облачка
рассеиваются между верхушками деревьев, и в мир возвращаются краски.
Желтая чаща начинает просвечивать шафраном, а затем - через
коричневато-желтый - медленно становится темно-коричневой и погружается во
тьму. На борту "Жирандоли" старый Кэди зажигает фонарики и светильники,
свисающие с осевшего второго яруса, и тотчас, будто не желая уступать,
темная сельва начинает светиться слабым фосфоресцирующим светом - светом
гниения. А на самом верху перепархивают с ветки на ветку птички-огневки и
многоцветная паутина.
Небольшая луна Гипериона сегодня вечером не видна, но плотность
космической пыли на его орбите гораздо выше, чем у других планет,
расположенных так близко от своего светила, и потому ночное небо постоянно
исчеркано светящимися следами метеоров. Сегодняшний вечер принес
исключительно обильный урожай падающих звезд. Там, где река становится
шире, в просвете между деревьями открывается небо, все усыпанное
сверкающими искрами.
Огромной сетью они сплетают воедино все светила небесные. Если долго
смотреть на них, начинают болеть глаза. Я смотрю вниз, на реку, и любуюсь
их отражениями в черной воде.
На востоке виднеется яркое зарево. Старик Кэди говорит, что это
орбитальные зеркала - их используют для освещения крупных плантаций.
Пока еще слишком тепло, чтобы возвращаться в каюту. Я расстилаю
тонкую подстилку на крыше баржи и наблюдаю за небесным представлением.
Местные жители, собравшись кучками, поют на своем жаргоне (который я до сих пор даже не пытался выучить). Я думаю о далеких бикура, и странное беспокойство овладевает мною. Какое-то животное кричит в лесу голосом испуганной женщины.

Пнд 20 Янв 2014 12:42:53
День 60.
Прибыл на плантацию Пересебо. Заболел.


День 62.
Я очень болен. Меня знобит. Весь вчерашний день меня рвало черной
слизью. Оглушительный ливень. По ночам орбитальные зеркала освещают
облака, и от этого все небо как бы в огне. У меня очень сильная лихорадка.
За мной ухаживает одна женщина. Она даже моет меня, и я слишком
болен, чтобы испытывать стыд. Волосы у нее темнее, чем у большинства
местных жителей. Она почти ничего не говорит. Темные, нежные глаза.
О, Боже, заболеть так далеко от дома!


День
она ждет шпионит... грехприходитсдождем... тонкая рубашка
она искушать меня... знает ктоя... моя кожа горит в огне... тонкий
хлопок, соски - темные на белом... я знаю ктоони они наблюдают... я слышу
их голоса... ночью они обмывают меня ядом... жгут мое тело... думают я не
знаю но я слышу их голоса даже в дождь когда крики уходят уходят уходит
Моя кожа почти исчезла под нею все красное чувствую дырку в щеке,
когда я найду пулю яее выплюну. agnusdeiqitolispecattamundimiserer nobis
misere nobis miserere [агнец божий, принявший на себя грехи мира, сжалься
над нами, сжалься (лат.)]


День 65.
Благодарю тебя. Боже милостивый, за избавление от болезни.


День 66.
Сегодня побрился. Был в состоянии принять душ.
Семфа помогла мне приготовиться к визиту здешнего начальника. Я
ожидал увидеть этакого грубоватого здоровяка - вроде тех
рабочих-сортировщиков, что проходят мимо окна. Чиновник оказался негром,
невысоким и молчаливым. Он слегка шепелявил, а вообще был очень-любезен. Я
опасался, что придется платить за лечение и уход, но он успокоил меня,
объяснив, что платить не надо. Более того, он обещал дать мне проводника,
знающего дорогу в высокогорья. Отправляться туда, по его словам,
поздновато, но если я буду готов через десять дней, то сумею проскочить к
Разлому прежде, чем деревья тесла совсем "проснутся".
Когда он уехал, я немного побеседовал с Семфой. Ее муж погиб здесь
три местных месяца назад во время несчастного случая при уборке урожая.
Сама Семфа приехала из Порт-Романтика. Брак с Микелем был для нее
спасением, и она решила остаться здесь. Подрабатывает где придется -
только бы не возвращаться назад. Я не осуждаю ее.
После массажа я засну. Последнее время мне часто снится моя мать.
Десять дней. Я буду готов через десять дней.


День 75.
Прежде чем мы с Туком отправились в путь, я сходил на матричные поля
попрощаться с Семфой. Она говорила мало, но по ее глазам я видел, что ей
грустно расставаться со мной. Как-то инстинктивно я благословил ее и
поцеловал в лоб. Тук стоял поблизости, улыбаясь и приплясывая. Затем мы
зашагали прочь, ведя в поводу двух вьючных бридов.
Надсмотрщик проводил нас до того места, где кончалась нормальная
дорога, и, пока мы не скрылись в узкой аллее, прорубленной в золотистой
листве, махал нам вслед рукою.
Domine, dirige nos [Господи, укажи нам путь (лат.)].


День 82.
Неделю мы шли по тропе - да какая там тропа! - по непроходимой желтой
сельве, а потом из последних сил карабкались по склону плато Пиньон,
который становился все круче и круче. Сегодня утром мы выбрались на
скалистое плоскогорье. Отсюда превосходно просматриваются бескрайние
пространства сельвы, уходящей к Клюву и Срединному морю. Высота плато
здесь достигает трех тысяч метров над уровнем моря. Вид весьма
впечатляющий. Тяжелые дождевые облака простерлись под нами до холмов,
кольцом окаймляющих плато Пиньоновых гор, но сквозь прорехи в этом
серо-белом покрывале видна река Кэнс, лениво несущая свои воды к
Порт-Романтику и дальше, к морю, желтые пятна леса, который мы только что
миновали, а далеко на востоке - нечто анилиново-красное. Тук уверяет, что
это нижний ярус фибропластовых полей возле Пересебо.
До позднего вечера мы продвигались вперед и вверх. Тук явно
обеспокоен тем, что мы можем оказаться в огненных лесах, когда деревья
тесла "проснутся". Я пытаюсь держаться, тяну под уздцы тяжело нагруженного
брила и молюсь про себя, чтобы Бог помог мне забыть о боли, страхе и
сомнениях.


День 83.
Собрались до рассвета и тут же выступили в путь. В воздухе
чувствуется запах дыма и пепла.
Изменения в характере растительности здесь, на плато, поразительны.
Нет больше никаких признаков вездесущего плотинника и густолиственной
челмы. В среднем поясе горы господствуют вечнозеленые и вечноголубые
растения. Вскарабкавшись выше, мы вошли в заросли триаспенов и ползучих
сосен-мутантов. И, наконец, перед нами открылся, собственно, огненный лес
- рощи высоких Прометеев, неистребимые заросли стелющегося феникса и
округлые стебли янтарных факельников. Иногда нам встречаются непроходимые
заросли белого волокнистого бестоса, по поводу которых Тук выразился
весьма картинно: "Тут, видать, великанов хоронили, а закопать-то как
следует поленились. Вот елдаки наружу и торчат". Мой проводник за словом в
карман не лезет.
Было далеко за полдень, когда мы увидели первое дерево тесла. Полчаса
мы брели сквозь лес по земле, покрытой слоем пепла, стараясь не наступать
на нежную поросль феникса и огнехлеста, которая уже пробивалась кое-где
сквозь черную от сажи почву. Внезапно Тук остановился и указал куда-то
пальцем.
Дерево тесла находилось примерно в полукилометре от нас. Высотою оно
было, по меньшей мере, метров сто - раза в полтора выше самых высоких
Прометеев. Вблизи кроны ствол раздувался, образуя характерное утолщение.
Там, в этой луковице, прячутся его аккумуляторы. Еще выше отливали
серебром на фоне чистого лазурно-зеленого неба радиальные ветви, с которых
свисало множество лиан. Элегантностью очертаний растение напоминало
минарет, который я видел в Новой Мекке, но минарет, легкомысленно
разукрашенный мишурой.
- Пора нам, едрена вошь, отсюдова линять, - проворчал Тук. - Скотину
только загубим. Обратно и своя жопа целей будет.
Он принялся настаивать, чтобы мы тут же надели все снаряжение,
предназначенное для хождения по огненным лесам. Остаток дня и вечер мы
прошагали в осмотических масках и толстых резиновых сапогах, обливаясь
потом под гамма-костюмами из многослойного, похожего на кожу материала.
Бриды вели себя нервно, при малейшем шорохе они настороженно вскидывали
свои длинные уши. Даже через маску я ощущал запах озона. Запах этот
напомнил мне детство: Вильфранш, Рождество, я играю с подаренным
электрическим поездом...
В тот вечер мы разбили лагерь как можно ближе к зарослям бестоса. Тук
показал мне, как правильно огородить лагерь кольцом из шестов-громоотводов. Все время он что-то мрачно бормотал себе под нос и то и дело вскидывал голову, осматривая вечернее небо в поисках облаков. Как бы то ни было, в эту ночь я собираюсь спать!

Пнд 20 Янв 2014 12:43:50



Пнд 20 Янв 2014 12:44:04



Пнд 20 Янв 2014 12:44:07
День 84.
4 часа.
Матерь Божья! Настоящий конец света!
Это продолжалось три часа.
Вскоре после полуночи загремел гром. Поначалу все это напоминало
обычную грозу, и, вопреки разуму, мы с Туком высунулись из палатки, чтобы
полюбоваться фейерверком. Я привык к муссонным бурям на Пасеме и потому в
первый час моих наблюдений не обнаружил ничего необычного. Только стоявшие
в отдалении деревья тесла (они, несомненно, накапливали атмосферное
электричество) слегка тревожили меня. А затем эти сатанинские деревья
начали тлеть и выбрасывать накопленную энергию обратно. Наступил подлинный
Армагеддон. (Кстати, как раз тогда, несмотря на страшный шум, меня стало
клонить ко сну.)
По меньшей мере сотня электрических дуг запылала в первые же десять
секунд этой огненной судороги. Прометей, стоявший метрах в тридцати от
нас, взорвался, пылающие головни разлетелись на полсотни метров вокруг.
Наши громоотводы тлели и шипели, но одну за другой отклоняли электрические
дуги в сторону. Над лагерем и вокруг него бушевала бело-голубая смерть.
Тук что-то кричал, но человеческий голос тонул в этом хаосе света и шума.
Совсем рядом с тем местом, где мы привязали бридов, занялись заросли
ползучих фениксов. Хотя мы стреножили животных и завязали им глаза, одно
из них, испугавшись, сорвалось с привязи и ринулось через кольцо
громоотводов. В тот же миг с ближайшего дерева тесла к нему устремилось с
полдюжины молний. Я мог бы поклясться, что в течение какой-то безумной
секунды видел сквозь кипящую плоть тлеющий скелет животного, затем оно
взвилось высоко в воздух - и исчезло.
В течение трех часов мы были свидетелями подлинного конца света. Два
шеста упали, но остальные восемь все еще делали свое дело. Мы с Туком
укрылись в палатке. Несмотря на духоту, в осмотических масках все же можно
было дышать: они фильтровали из перегретого дымного воздуха достаточно
кислорода. Только отсутствие подлеска и то мастерство, с которым Тук
выбрал место для стоянки, позволили нам уцелеть. Вблизи палатки не было
предметов, притягивающих молнии, кроме того, ее защищали заросли бестоса.
Это нас и спасло. Да еще восемь шестов из металлокерамики, отгородивших
нас от небытия.
- А шесты-то держат! - ору я изо всех сил, пытаясь перекричать
шипение, треск и грохот бури.
- Час-два, можа, и продержут, - ворчит в ответ мой проводник. - А
как, едрена корень, потекут, тут нам и разец.
Я соглашаюсь кивком головы и прихлебываю тепловатую воду через клапан
осмотической маски. Если мне суждено выжить этой ночью, я буду вечно
благодарить Бога за то, что Он великодушно позволил нам увидеть все это.


День 87.
Вчера в полдень мы с Туком миновали северо-восточную кромку тлеющего
огненного леса. Тут же у небольшого ручья разбили лагерь и проспали
восемнадцать часов кряду - компенсация за три бессонные ночи и два
изнурительных дня, когда мы без отдыха шли через чудовищное пламя, золу и
пепел. По пути к горному хребту, служившему естественной границей леса, мы
наблюдали, как на месте зарослей, выгоревших за последние два дня,
возрождается новая жизнь. Все вокруг было буквально усеяно стручками,
семенами и ростками всевозможных растений. Пять громоотводов еще
функционировали, правда, ни Тук, ни я не горели желанием проверить это на
практике. Уцелевший в ту ночь вьючный брил все-таки пал. Произошло это как
раз в тот момент, когда с его спины снимали тяжелый груз.
На рассвете меня разбудил шум воды. Я прошел около километра на
северо-восток вдоль небольшого ручья. Шум становился все сильнее, но
внезапно ручей... исчез.
Разлом! Я почти забыл о цели нашей экспедиции. Спотыкаясь в утреннем
тумане, я прыгал по мокрым камням вдоль ручья, становившегося все шире и
шире. Вот я совершил последний прыжок и закачался, изо всех сил стараясь
удержаться на ногах. Восстановив равновесие, я посмотрел прямо вниз. Подо
мной был водопад. Он низвергался в туман с высоты почти в три километра.
Каменистое русло реки лежало где-то глубоко внизу.
В отличие от легендарного Гранд-Каньона на Старой Земле или Трещины
Мира на Хевроне, Разлом возник отнюдь не вследствие подъема плато. Хотя
океаны Гипериона не знают покоя, а континенты похожи на земные, в
тектоническом отношении он абсолютно мертв. В этом смысле он более схож с
Марсом, Лузусом или Армагастом. Дрейфа континентов на нем нет. Но, подобно
Марсу и Лузусу, Гиперион страдает от последствий Великих Оледенений. Пока
звездная система Гипериона была бинарной, ледниковые периоды наступали с
периодичностью в тридцать семь миллионов лет. Комлог сравнивает Разлом с
долиной Маринер на Марсе, какой она была до терраформизации планеты. Эти
структуры порождены ослаблением коры, которая на протяжении целых
геологических эпох периодически то замерзала, то оттаивала. В теплые
периоды ее постепенно подтачивали изнутри подземные реки, такие, как Кэнс.
Наконец, лишенный, опоры гигантский участок суши провалился под
собственной тяжестью, образовав этот шрам, разрубивший крыло орла -
гористую часть Аквилы.
Вскоре ко мне присоединился запыхавшийся Тук. Я разделся и, наскоро
выстирав пропахшие гарью и дымом сутану и дорожную одежду, долго плескался
в холодной воде. Тук принялся что-то горланить, ему вторило эхо (до
Северной стены Разлома отсюда всего метров шестьсот), а я от души хохотал.
Выступ, на краю которого мы находились, гигантским козырьком нависает над
Южной стеной. Когда смотришь вниз, кажется, он вот-вот рухнет, но мы
решили, что скала, миллионы лет противостоявшая гравитации, продержится
еще пару часов, пока мы резвимся тут, словно дети, которых отпустили с
уроков: купаемся, загораем и до хрипоты перекрикиваемся с эхом. Тук
признался, что ему ни разу не доводилось пройти весь огненный лес из конца
в конец. Более того, он не знал ни одного человека, которому это удалось
бы в "активный" сезон. Деревья тесла совсем "проснулись", и теперь, чтобы
вернуться, ему придется ждать по меньшей мере три месяца. Мне показалось,
что он говорит об этом без особого сожаления, и я, честно говоря, был
только рад. Парень мне нравился.
Для лагеря мы выбрали место возле ручья, метрах в ста от края
карниза, и после полудня перетащили сюда снаряжение. Разборку пенолитовых
ящиков с научным оборудованием мы оставили на завтра и сложили их пока
штабелем.
К вечеру похолодало. После ужина, перед самым заходом солнца, я надел
термическую куртку и отправился к краю каменного выступа юго-западнее того
места, где я в первый раз вышел к Разлому. Вид отсюда был незабываемый. От
невидимых водопадов, низвергавшихся в реку далеко внизу, поднимался туман.
Завеса водяной пыли находилась в постоянном движении, дробя лучи
заходящего солнца, которое сейчас окружало не меньше десятка сверкающих
фиолетовых шаров и вдвое больше радуг. Радужные полосы возникали у меня на
глазах, поднимаясь затем к темнеющему небосводу и исчезая. По мере того
как остывающий воздух заполнял трещины и каверны плато и вытеснял теплый,
который устремлялся вверх, увлекая за собой листья, сучья и клочья тумана,
в Разломе зародился странный звук, крепнущий с каждой минутой. Казалось,
сама планета взывает голосами каменных великанов, которым аккомпанируют
гигантские бамбуковые флейты и церковные органы размером с храм, и все эти
голоса, от тончайшего сопрано до самого низкого баса, сливались воедино в
гармоничном хоре. Поразмыслив, я решил, что воздушные потоки, проносясь
сквозь источенные трещинами скалы и подземные пустоты, генерируют
множество гармоник, создавая иллюзию человеческих голосов. Но в конце
концов я отбросил все размышления и просто слушал, как Разлом поет
прощальный гимн солнцу.
Когда я возвращался к палатке, ориентируясь по светлому пятну
биолюминисцентного фонаря, вечернее небо прочертили сверкающие трассы
метеоров, а с юга и запада донесся отдаленный грохот огненных песо? -


Пнд 20 Янв 2014 12:44:42
-
словно артиллерийская канонада какой-то древней войны, что вели на Старой
Земле еще до Хиджры.
Забравшись в палатку, я включил было комлог, но на всех частотах
трещали статические разряды. Даже если примитивные спутники связи,
обслуживающие фибропластовые плантации, захватывают район плато, пробиться
сквозь помехи, создаваемые деревьями тесла, может лишь узкополосный
лазерный передатчик, ну и, конечно, генератор мультилинии. На Пасеме мало
кто носит с собой персональный комлог, но там всегда можно подключиться к
инфосфере. Здесь выбора нет.
Я сижу, слушаю последние ноты вечерней песни ветра, смотрю на небо -
одновременно темное и сверкающее - и улыбаюсь, когда из спального мешка
доносятся всхрапывания Тука. "Что ж, - думаю я, - если таково мое изгнание
- я согласен".


День 88.
Тука больше нет. Его убили.
Я наткнулся на его тело, когда утром вышел из палатки. Он спал
снаружи - метрах в четырех от меня, не более. Он так и сказал: хочу спать
под звездами.
И вот, пока он спал, убийцы перерезали ему горло. Я не слышал никаких
криков. Однако мне снился сон: будто я лежу в лихорадке и Семфа ухаживает
за мной. Ее холодные руки прикасаются к моей груди, к шее, трогают крест,
который я ношу с детства... Я стоял над телом Тука и не мог оторвать
взгляд от широкого темного круга там, где его кровь впиталась в
девственную почву Гипериона. При мысли о том, что мой сон - нечто большее,
чем сон, и чьи-то руки действительно прикасались ко мне этой ночью, я
содрогнулся.
Признаюсь честно: моя реакция на случившееся была недостойна
священника, я вел себя как старый дурак. Соборование я произвел, но затем
мною овладел панический страх; покинув тело несчастного Тука, я принялся
рыться в багаже в поисках оружия и достал мачете, которым пользовался в
сельве, и низковольтный мазер, предназначенный для охоты на мелкую дичь.
Но хватит ли у меня решимости использовать оружие против человеческого
существа, пусть даже в целях самозащиты? Все еще охваченный страхом, я
схватил мачете, мазер и электронный бинокль и бросился к большому валуну
около Разлома, с которого осмотрел все окрестности в поисках хоть каких-то
следов убийц. Ничего. Лишь паутина колыхалась на ветру, да в кронах
деревьев копошились крохотные зверьки, которых мы видели накануне, но сам
лес показался мне каким-то уж слишком густым и темным. Вдоль края Разлома
громоздились сотни террас, выступов и каменных балконов - прекрасное
укрытие для банды дикарей. Да что там - целая армия могла бы спрятаться
среди этих утесов и вечных туманов.
После получаса бесплодных, бессмысленных и трусливых метаний я
вернулся к месту нашей лагерной стоянки и приготовил тело Тука к
погребению. Чтобы выкопать достаточно глубокую могилу в каменистой почве,
потребовалось больше двух часов. Засыпав ее и окропив землю святой водой,
я задумался: что же я могу сказать об этом грубоватом, смешном человечке,
который был моим проводником?
- Упокой, Господи, раба твоего, - стыдясь собственного лицемерия,
пробормотал я наконец, чувствуя, что слова мои падают в пустоту. - Прими
душу его. Аминь.
Вечером я перенес свой лагерь на полкилометра к северу. Палатку я
поставил на открытом месте, а сам завернулся в одеяло и втиснулся-под
большой валун метрах в десяти от нее. Мачете и мазер лежали под рукой.
После похорон Тука я проверил припасы и ящики с оборудованием. Ничего не
пропало, за исключением оставшихся шестов-громоотводов. Тут же мне пришло
в голову, что кто-то пробрался за нами следом через огненный лес,
чтобы-убить Тука, а меня оставить здесь без надежды вернуться. Но к чему
такие ухищрения? Любой обитатель плантаций мог прикончить нас во время
ночлега в сельве или еще лучше - лучше, конечно, с точки зрения убийцы - в
глубине огненного леса, где никто не удивился бы двум обугленным трупам.
Значит, остаются бикура. Мои подопечные-дикари.
Я стал прикидывать, нельзя ли пройти через огненный лес без
громоотводов, но вскоре отверг эту мысль. Оставшись здесь, я имею шанс
уцелеть, а отправившись сейчас в путь, погибну наверняка.
Деревья тесла "уснут" через три месяца. Сто двадцать местных суток.
Каждые сутки - двадцать шесть часов. Вечность...
Боже милостивый, почему это выпало на мою долю? И почему меня
пощадили прошлой ночью? Меня ведь все равно убьют, этой ли ночью или
следующей...
Я лежу в темной расщелине, прислушиваюсь к завываниям ночного ветра в Разломе, таким жутким сейчас, и молюсь. Все небо усеяно кроваво-красными искрами метеоров. Слова мои падают в пустоту...

Пнд 20 Янв 2014 12:45:18
День 95.
Ужас прошлой недели словно отошел на второй план. Даже страх
ослабевает и становится чем-то обычным, когда спадает напряжение.
С помощью мачете я срубил несколько небольших деревьев и соорудил
себе хижину. Крышу и фасад я затянул гамма-плащами, а щели между бревнами
замазал илом. Роль задней стенки выполняет огромный валун. Я разобрал
ящики со снаряжением и кое-что вынул. Впрочем, едва ли мне придется
использовать эти вещи.
Я начал заготавливать пищу впрок, ибо мой запас концентратов тает на
глазах. В соответствии с идиотским графиком, составленным в свое время на
Пасеме, я должен уже несколько недель жить среди бикура, выменивая
продовольствие на всякую мелочь. Впрочем, какая разница? Кроме легко
разваривающихся корней челмы, в мой рацион входит с полдюжины разных видов
ягод и крупных плодов, которые я здесь нашел и которые, если верить
комлогу, являются съедобными. Ошибся пока я всего лишь раз, но всерьез:
всю ночь мне пришлось просидеть на корточках у края оврага.
Я без устали меряю шагами свой клочок земли - как те пелопы, которых
на Армагасте держат в клетках и которых так высоко ценят тамошние князьки.
Огненные леса в полном порядке и до них рукой подать: на юге - километр,
на западе - четыре. По утрам, словно соперничая с туманом, небо застилают
клубы дыма. Лишь участки, почти сплошь заросшие бестосом, скалистая
вершина плато да похожие на черепах крутые горные хребты, высящиеся на
северо-востоке, сдерживают натиск деревьев тесла.
К северу плато расширяется, и ближе к Разлому заросли становятся
гуще. Они тянутся километров на пятнадцать, дальше путь преграждает овраг.
Он втрое мельче и вдвое уже, чем сам Разлом. Вчера я достиг самой северной
точки и с тяжелым чувством заглянул через зияющую пропасть на ту сторону.
Надо будет как-нибудь попробовать обойти ее с востока, поискать место для
переправы. Но, судя по зарослям феникса на той стороне и завесе дыма вдоль
северо-восточного горизонта, там, скорее всего, такие же каньоны, заросшие
челмой, и огненные леса. Они видны и на снятой с орбиты карте, которую я
ношу с собой.
Сегодня вечером, когда ветер заиграл реквием на своих эоловых арфах,
я навестил могилу Тука. Я преклонил колени и попытался молиться, но ничего
не получилось.
У меня ничего не получилось, Эдуард. Я пуст, как те поддельные
саркофаги, которые мы с тобой десятками выкапывали в безжизненных песках
возле Тарум-Бель-Вади.
Дзен-гностики сказали бы, что эта пустота - добрый знак; она
предвещает выход на новый уровень сознания, интуиции и опыта.
Merde.
Я пуст, и моя пустота... не более чем пустота.


День 96.
Я нашел бикура. Или, вернее, они нашли меня. Я запишу, что успею,
пока они не пришли меня "будить" (для них я сейчас "сплю").
Сегодня я уточнял свою карту километрах в четырех к северу от лагеря,
как вдруг от полуденной жары туман стал рассеиваться, и на своей,
ближайшей, стороне Разлома я заметил ряд террас, которых раньше увидеть не
мог. С помощью электронного бинокля я осмотрел их. Террасы представляли
собою подобие покрытых дерном лестниц - одни изгибались спиралью, другие
уступами поднимались вверх. Внезапно я осознал, что вижу жилища,
построенные человеком: около дюжины примитивных лачуг, сооруженных из
вязанок челмы, камней и дерна. Да, то бесспорно были творения человеческих
рук.
Я стоял в нерешительности и, не отрывая бинокля от глаз, прикидывал,
что лучше: сразу спуститься на террасы и встретиться лицом к лицу с их
обитателями или вернуться пока в лагерь, как вдруг по спине у меня пополз
холодок, который всегда безошибочно подсказывает человеку, что он уже не
один. Опустив бинокль, я медленно обернулся. Это были бикура - по меньшей
мере, человек тридцать. Они стояли полукругом, отрезав меня от леса.
Не знаю, что я ожидал увидеть, быть может, голых дикарей со свирепыми
лицами и в ожерельях из зубов. А возможно, я был уже наполовину готов
встретить тех заросших волосами отшельников, которых видят иногда
путешественники в Моисеевых горах на Хевроне. Как бы там ни было,
настоящие бикура не соответствовали ни одному из этих стереотипов.
Люди, которые столь неслышно приблизились ко мне, были невысоки
ростом (самый высокий - мне по плечи) и облачены в груботканые темные
одежды, скрывавшие все тело от шеи до пят. Казалось, они не шли, а
скользили по неровной земле, подобно призракам. Издали они напомнили мне
процессию иезуитов в Новом Ватикане - только очень малорослых.
Я чуть не рассмеялся, но вовремя сообразил, что такая реакция может
быть воспринята как проявление страха. Впрочем, бикура не проявляли
никаких признаков агрессивности. У них не было оружия, их маленькие руки
были пусты. Такими же пустыми были их лица.
Эти лица трудно описать в двух словах. Они лысые. Все до одного.
Сплошное облысение, полное отсутствие растительности на лицах и свободное
платье, ниспадающее до земли, делали мужчин и женщин практически
неотличимыми. Передо мной стояло не менее пятидесяти человек - все
примерно одного возраста, где-то между сорока и пятьюдесятью. Лица без
единой морщинки, чуть желтоватые, (подозреваю, причина в том, что они
употребляют в пищу челму и другие местные растения, содержащие минеральные
красители).
Глядя на бикура, испытываешь искушение сравнить их круглые лица с
ликами ангелов, но при более внимательном рассмотрении впечатление
святости пропадает и заменяется другим - безмятежного идиотизма. Как
священник я провел много лет в отсталых мирах и сразу узнал это древнее
генетическое нарушение, называемое по-разному: синдром Дауна, монголизм,
врожденное слабоумие. Так они и стояли передо мной эти пятьдесят
малорослых человечков в темных одеждах, - молчаливая, улыбающаяся толпа
лысых, умственно отсталых детей.
Пришлось напомнить себе, что эти "улыбающиеся дети" перерезали горло
спящему Туку и бросили его умирать, как свинью на бойне.
Ближайший ко мне бикура выступил вперед и, остановившись в пяти шагах
от меня, сказал что-то монотонным негромким голосом.
- Подождите минутку, - ответил я, достал свой комлог и переключил его
в режим перевода.
- Бейтет ота мойна лот кресфем кет? - спросил невысокий человек,
стоявший передо мной.
Я надел наушники как раз вовремя, чтобы услышать перевод комлога.
Никакой задержки. Очевидно, они говорили на искаженном староанглийском, следы которого до сих пор сохранились в жаргоне здешних плантаций. "Ты человек, который принадлежит крестоформу (крестообразной форме)", - перевел комлог (для последнего существительного он дал два варианта).

Пнд 20 Янв 2014 12:45:53
- Да, - ответил я, не сомневаясь, что это были те самые люди, которые
ощупывали меня ночью, когда я проспал убийство Тука. А значит, те самые,
что его убили.
Я ждал. Охотничий мазер лежал в ранце, а ранец - около небольшой
челны шагах в десяти отсюда. Между мной и ранцем стояло с полдюжины
бикура. Но в тот момент я понял, что это не имеет никакого значения. Я не
смогу применить оружие против человеческого существа, даже если это
человеческое существо убило моего проводника и, вполне вероятно, в любую
минуту готово убить меня самого. Я закрыл глаза и мысленно произнес
покаянную молитву. Снова открыв глаза, я обнаружил, что толпа стала чуть
больше. Всякое движение прекратилось; похоже, кворум был налицо и решение
принято.
- Да, - повторил я среди всеобщего молчания. - Я тот, кто носит
крест. - Я слышал, как динамик комлога произнес последнее слово -
"кресфем".
Бикура в унисон закивали головами, а затем - словно они прошли долгую
практику в качестве алтарных служек - все разом опустились на одно колено.
Мягко зашуршали одежды.
Я открыл рот - и обнаружил, что мне нечего сказать. Тогда я закрыл
рот.
Бикура встали. Ветерок шевелил хрупкие стебли и листья челмы, и в
сухом шелесте слышался конец лета. Ближайший ко мне бикура подошел еще
ближе, схватил меня за руку холодными, сильными пальцами и негромко
произнес фразу, которую мой комлог перевел так: "Пойдем. Время
возвращаться в дома и спать".
Была середина дня. Не ошибся ли комлог? Правильно ли он перевел слово
"спать"? Может, это какая-то идиома или метафора слова "умирать"? Однако я
согласно кивнул и последовал за ними в деревню на краю Разлома.
Теперь я сижу в хижине и жду. Что-то шуршит. Видимо, не я один сейчас
бодрствую. Я сижу и жду.


День 97.
Бикура называют себя "Трижды Двадцать и Десять".
Последние двадцать шесть часов я провел, беседуя с ними и наблюдая.
Во время их послеполуденного двухчасового "сна" я делал заметки. Надо
как можно больше записать, прежде чем мне перережут горло.
Впрочем, я начинаю думать, что они оставят меня в покое.
Я разговаривал с ними вчера после "сна". Иногда они просто не
отвечают на вопросы. А если и отвечают, то невнятно и невпопад, будто дети
с заторможенной реакцией. После первой встречи, когда меня пригласили в
деревню, никто не задал мне ни единого вопроса, не высказал на мой счет ни
единого замечания.
Я расспрашивал их ненавязчиво и осторожно, с выдержкой опытного
этнолога. Желая удостовериться, что комлог ничего не путает, я задавал
самые простые вопросы, ответы на которые легко проверить. Комлог работал
нормально. Но их ответы не дали мне ровным счетом ничего. Я провел среди
этих людей больше двадцати часов, но, как и прежде, оставался в полном
неведении.
Наконец, устав и телом, и душой, я отбросил деликатность и обратился
к своим собеседникам с прямым вопросом:
- Моего спутника убили вы?
Все трое не поднимали глаз от примитивного ткацкого станка, на
котором работали. Наконец один из них - я мысленно называю его Альфа, ибо
он первый подошел ко мне тогда в лесу - ответил:
- Да, мы перерезали горло твоему спутнику острым камнем и держали его
и не давали ему шуметь, пока он боролся. Он умер настоящей смертью.
- Почему? - спросил я мгновение спустя. Мой голос был сух, как
кукурузная шелуха.
- Почему он умер настоящей смертью? - переспросил меня Альфа,
по-прежнему не поднимая глаз. - По тому что у него вытекла вся кровь и он
перестал дышать.
- Нет, - сказал я. - Почему вы убили его?
Альфа ничего не ответил, но Бетти (я подозреваю, что это - женщина и
подруга Альфы) подняла глаза от ткацкого станка и просто ответила:
- Чтобы заставить его умереть.
- Но зачем?
Ответы неизменно повторялись и ни на ноту не приближали меня к
истине. После долгих расспросов я установил, что они убили Тука, чтобы
заставить его умереть, и что он умер, потому что его убили.
- Какая разница между смертью и настоящей смертью? - спросил я, не
доверяя в этом вопросе комлогу, да и самому себе тоже.
Третий бикура, Дел, проворчал в ответ невнятную фразу, которую комлог
перевел так: "Твой спутник умер настоящей смертью. Ты - нет".
Наконец я потерял терпение и взорвался:
- Что - нет? Почему вы не убили меня?
Все трое прекратили свою бездумную работу и посмотрели на меня.
- Ты не можешь быть убитым, потому что ты не можешь умереть, - сказал
Альфа. - Ты не можешь умереть, потому что ты принадлежишь крестоформу и
следуешь кресту.
Я не имел ни малейшего представления, почему чертова машина переводит
слово "крест" как "крест", а секунду спустя - как "крестоформ". "Потому
что ты принадлежишь крестоформу".
По коже пробежал холодок, и я с трудом подавил желание расхохотаться.
Это же избитое клише старых приключенческих голофильмов: затерянное племя
поклоняется "богу", который неведомо как попал в их деревню, пока в один
прекрасный день этот бедняга не умудряется порезаться во время бритья (или
за каким-то другим занятием), после чего туземцы, удостоверившись, что их
гость - не более чем простой смертный, приносят бывшее божество в жертву.
Все это было бы смешно, но бескровное лицо Тука и зияющая рана у него
на горле до сих пор стоят у меня перед глазами.
Их отношение к кресту позволяло предположить, что я встретил
уцелевших потомков какой-то христианской колонии (католиков?). Правда,
комлог упорно настаивает на том, что семьдесят колонистов с челнока,
разбившегося на этом плато четыреста лет назад, были неокервинскими
марксистами, а те, по идее, проявляли полнейшее равнодушие, если не прямую
враждебность, к старым религиям.
Я подумывал о том, чтобы оставить эту тему, ибо дальнейшие расспросы
становились просто опасными, но дурацкое любопытство не давало мне покоя.
- Вы почитаете Иисуса? - спросил я.
Их равнодушные взгляды были красноречивее любого ответа.
- Вы молитесь Христу? - допытывался я снова и снова. - Иисусу Христу?
Вы христиане? Католики?
Никакой реакции.
- Вы католики? Иисус? Мария? Святой Петр? Павел? Святой Тейяр? Комлог издавал какие-то звуки, не имевшие для них, видимо, никакого смысла. - Вы следуете кресту? - спросил я, в надежде наладить хотя бы видимость взаимопонимания.

Пнд 20 Янв 2014 12:46:23
Все трое посмотрели на меня.
- Мы принадлежим крестоформу, - сказал Альфа.
Я кивнул, хотя ничего не понял.
Перед самым заходом солнца я ненадолго заснул, а когда проснулся,
услышал органную музыку вечерних ветров Разлома. Здесь, на террасе, она
звучала еще громче. Казалось, даже хижины присоединялись к хору, когда
порывистый ветер, задувавший снизу, свистел и завывал, проносясь через
щели в каменных стенах и дымоходы.
Что-то было не так. Мне понадобилась целая минута, чтобы осознать:
деревня покинута. Все хижины были пусты. Я сидел на холодном камне и
гадал: не мое ли присутствие подтолкнуло их к бегству. Музыка ветра
закончилась, начали свое ежевечернее представление метеоры. Я любовался им
сквозь разрывы в низких облаках, как вдруг услышал за спиной какой-то
звук. Обернувшись, я обнаружил, что все Трижды Двадцать и Десять стоят
позади меня.
Не произнося ни слова, они прошли мимо и разбрелись по хижинам. Огней
они не зажигали. Я представил, как они сидят там, в своих хижинах, глядя
прямо перед собой.
Прежде чем вернуться к себе, я некоторое время побродил по деревне.
Подойдя к краю поросшего травой уступа, я остановился у самого обрыва. Со
скалы прямо в пропасть свешивалось некое подобие лестницы, сплетенной из
лиан и корней. Лестница обрывалась через несколько метров и висела над
пустотой. Внизу, на глубине двух километров, текла река. Лиану такой длины
найти невозможно.
Но бикура пришли именно оттуда.
Полная бессмыслица. Я покачал головой и вернулся.
Сижу в хижине, пишу при свете дисплея комлога. Я пытаюсь продумать
меры предосторожности. Хотелось бы встретить рассвет живым.
Но в голову ничего не приходит.


День 103.
Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю. Я перетащил в деревню почти
все свое оборудование и снаряжение и сложил в хижине, которую они
освободили специально для меня.
Я фотографировал, записывал видео- и аудиочипы. У меня теперь есть
полная голограмма деревни и всех ее обитателей. Но им, похоже, все
безразлично. Я проецирую их изображения, а они проходят через них, не
проявляя никакого интереса. Я воспроизвожу их речь, а они улыбаются и
разбредаются по хижинам, сидят там часами, ничего не делают и молчат. Я
предлагаю им безделушки, предназначенные для обмена, а они берут их без
единого слова, пробуют на зуб и затем, убедившись, что они несъедобны,
бросают на землю. Трава усеяна пластмассовыми бусами, зеркальцами,
лоскутками цветной материи и дешевыми фломастерами.
Я развернул полную медицинскую лабораторию, но без толку: Трижды
Двадцать и Десять не дают мне осмотреть их. Они не позволили даже взять
кровь на анализ, хотя я не раз показывал им, что это совершенно
безболезненно. Они не дают мне обследовать их с помощью диагностического
оборудования. Короче говоря, не желают иметь со мной никаких дел. Они не
спорят. Они не объясняют. Они просто отворачиваются и уходят. Уходят к
своему безделью.
Я провел среди них неделю, но все еще не научился отличать мужчин от
женщин. Их лица напоминают мне картинки-головоломки, которые меняют форму,
когда на них смотришь. Иногда лицо Бетти выглядит бесспорно женским, а
десять секунд спустя - совершенно бесполым, и я уже мысленно зову ее
(его?) не Бетти, а Бет. С их голосами происходят такие же перемены.
Негромкие, хорошо модулированные и столь же бесполые... они напоминают
мне голоса устаревших домашних компьютеров, которые до сих пор
встречаются на отсталых планетах.
Я ловлю себя на том, что хочу увидеть обнаженного бикура. Признаться
в этом нелегко, особенно, если ты - иезуит сорока восьми стандартных лет
от роду. К тому же это непростая задача, даже для такого опытного
"подглядывателя", как я. Табу на обнаженное тело соблюдается
неукоснительно. Они не снимают свои длинные одежды даже во время
двухчасового полуденного сна. Мочатся и испражняются они за пределами
деревни, но подозреваю, что и тогда они не снимают своих балахонов.
Похоже, они никогда не моются. Казалось бы, это повлечет за собой
некоторые проблемы (попросту говоря, от них начнет пованивать), но у этих
дикарей нет никакого запаха, за исключением легкого, сладковатого запаха
челмы.
- Ты когда-нибудь раздеваешься? - спросил я как-то Альфу (вопрос был
неделикатен, но любопытство пересилило).
- Нет, - ответил Ал и отправился куда-то сидеть в полном облачении и
ничего не делать.
У них нет имен. Сначала это показалось мне невероятным, но теперь я
уверен.
- Мы все, что было и что будет, - сказал самый маленький бикура,
которого я считаю женщиной и мысленно называю Эппи. - Мы Трижды Двадцать и
Десять.
Я порылся в архиве комлога и получил подтверждение тому, в чем, в
общем-то, не сомневался: среди шестнадцати тысяч известных человеческих
сообществ нет ни одного, где бы полностью отсутствовали личные имена. Даже
в ульях Лузуса индивидуумы откликаются на категорию их класса, за которой
следует простой код.
Я сообщаю им свое имя, а они тупо смотрят на меня. "Отец Поль Дюре,
Отец Поль Дюре", - твердит переводное устройство комлога, но они даже не
пытаются повторить.
Каждый день перед закатом они все вместе куда-то исчезают, а в
полдень два часа спят. Помимо этого они почти ничего не делают совместно.
Даже в том, как они размещаются по жилищам, нет никакой системы. Сегодня
Ал спит в одном доме с Бетти, завтра с Гамом, на третий день - с Зельдой
или Петом. Никакого порядка или расписания, видимо, не существует. Раз в
три дня все семьдесят отправляются в лес за съестными припасами и приносят
ягоды, коренья и кору челмы, плоды и вообще все, что годится в пищу. Я был
уверен, что они вегетарианцы, пока не увидел Дела с маленькой тушкой древопримата. Должно быть, детеныш свалился с высокого дерева. Очевидно. Трижды Двадцать и Десять не испытывают отвращения к мясу как таковому, они просто слишком глупы и ленивы, чтобы охотиться.

Пнд 20 Янв 2014 12:46:42
Реквестирую годную авку на тему фурри/пони


Пнд 20 Янв 2014 12:47:06
 Когда бикура испытывают жажду, они ходят к ручью, который каскадами
спадает в Разлом метрах в трехстах от деревни. Хотя это довольно неудобно,
у них нет ни бурдюков, ни горшков, ни кувшинов. Я держу свои запасы воды в
десятигаллоновых пластмассовых контейнерах, но обитатели деревни не
обращают на это внимания. При всем моем уважении к этим людям я не
исключаю, что за несколько поколений они так и не додумались, что воду
можно держать под рукой.
- Кто построил дома? - спрашиваю я (у них нет слова для обозначения
деревни).
- Трижды Двадцать и Десять, - отвечает Виль. Я отличаю его от других
по сломанному пальцу, который неправильно сросся. У каждого из них есть,
по меньшей мере, одна такая отличительная черта, хотя иногда мне кажется,
что проще отличать друг от друга ворон, чем этих людей.
- Когда они построили их? - продолжаю я, хотя мне давно следовало бы
уяснить, что на все вопросы, которые начинаются со слова "когда", ответа
не последует.
Не последовало его и сейчас.
Каждый вечер они спускаются в Разлом. Спускаются вниз по лианам. На
третий вечер я попытался понаблюдать за этим исходом, но у самого обрыва
меня остановили шестеро бикура и, действуя не грубо, но настойчиво, отвели
назад в хижину. Это было первое активное действие бикура, которое мне
довелось увидеть, и первое, содержащее намек на агрессивность. Опасаясь
выходить, я еще некоторое время просидел в хижине.
На следующий вечер, когда они уходили, я спокойно направился к себе
домой и даже не выглядывал наружу. Однако я заранее установил у края
обрыва треногу с имидж-камерой. Таймер сработал идеально. Голопленка
запечатлела, как бикура хватаются за лианы и ловко - точно маленькие
древоприматы, обитающие в челмовых лесах, - спускаются вниз. Затем они
исчезли под скальным карнизом.
- Что вы делаете по вечерам, когда спускаетесь вниз со скалы? -
спросил я Ала на следующий день.
Туземец посмотрел на меня с ангельской улыбкой, от которой меня уже
тошнит.
- Ты принадлежишь крестоформу, - сказал он так, словно это был ответ
на все вопросы.
- Вы молитесь, когда спускаетесь со скалы? - спросил я.
Никакого ответа.
Я подумал минуту.
- Я тоже следую кресту, - сказал я, зная, что это будет переведено
как "принадлежу крестоформу". (Я уже мог обходиться без переводного
устройства, но эта беседа была чрезвычайно важна, и я постарался исключить
всякую случайность.) - Значит ли это, что я должен присоединиться к вам,
когда вы спускаетесь со скалы?
На какую-то секунду мне показалось, что Ал думает. На лбу у него
появились морщинки. Я осознал, что впервые вижу, как один из Трижды
Двадцати и Десяти нахмурился. Затем он сказал:
- Ты не можешь. Ты принадлежишь крестоформу, но ты не из Трижды
Двадцати и Десяти.
Видимо, чтобы прийти к этому выводу, ему потребовалось напрячь все
свои нейроны и синапсы.
- А что бы вы сделали, если бы я спустился со скалы? - спросил я, не
ожидая ответа. Гипотетические вопросы почти всегда оставались без ответа,
как, впрочем, и многие другие.
На этот раз он ответил. На непотревоженном лице снова сияла
ангельская улыбка, когда Альфа негромко произнес:
- Если ты попытаешься спуститься со скалы, мы положим тебя на траву,
возьмем острые камни, перережем тебе горло и будем ждать, пока вытечет вся
твоя кровь и твое сердце перестанет биться.
Я ничего не сказал. Интересно, слышит ли он сейчас биение моего
сердца? Что ж, по крайней мере, мне не нужно теперь беспокоиться, что меня
принимают за Бога.
Молчание затянулось. Наконец Ал добавил еще одну фразу, о которой я
размышляю до сих пор.
- А если ты сделаешь это снова, - сказал он, - мы снова убьем тебя.
Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, причем каждый из
нас, без сомнения, был уверен, что его собеседник - полный идиот.


День 104.
Чем больше я узнаю, тем больше все запутывается.
С первого дня жизни в деревне меня смущало отсутствие детей. Я нахожу
немало упоминаний об этом в своих ежедневных отчетах, которые наговариваю
на комлог, но в тех чисто личных и весьма сумбурных записях, что именуются
дневником, на сей счет ничего нет. Видимо, подсознательно я боюсь этой
темы.
На мои частые (и, надо сказать, довольно неуклюжие) попытки
проникнуть в эту тайну Трижды Двадцать и Десять реагировали в своей
обычной манере. Они блаженно улыбались и несли в ответ такую околесицу,
рядом с которой бормотание последнего деревенского дурачка в Сети
показалось бы образчиком мудрости и красноречия. Чаше же не отвечали
вовсе.
Однажды я остановился перед бикура, которого про себя звал Делом, и
стал ждать. Когда наконец он соизволил заметить мое присутствие, я
спросил:
- Почему у вас нет детей? - Мы Трижды Двадцать и Десять, - сказал он негромко.
- Где ваши дети? Никакого ответа. И никаких попыток увильнуть от ответа. Лишь пустой взгляд.

Пнд 20 Янв 2014 12:47:24
>>61196357
Извиняюсь что приходится говорить вам это, но на данном форуме социальные сети и "друзьяшки" выглядят нелепо и абсолютно неуместно.


Пнд 20 Янв 2014 12:47:44
 Я перевел дыхание.
- Кто из вас самый молодой?
Дел, казалось, задумался, пытаясь разрешить эту проблему. Он явно был
в тупике. Быть может, подумал я, бикура полностью потеряли ощущение
времени, и подобный вопрос для них вообще не имеет смысла. Однако,
помолчав с минуту. Дел указал на Ала (тот, усевшись на солнцепеке, работал
на ткацком станке) и сказал:
- Это последний из возвратившихся.
- Из возвратившихся? - спросил я. - Но откуда он возвратился?
Дел посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом, в котором не
было раздражения.
- Ты принадлежишь крестоформу, - сказал он. - Ты должен знать путь
креста.
Я понимающе кивнул. К тому времени я уже достаточно изучил их и знал,
что дальше разговор пойдет по порочному кругу. За какую же ниточку
ухватиться, чтобы распутать этот клубок?
- Значит, Ал, - и я указал на него, - последний из родившихся. Из
вернувшихся. Но другие... вернутся?
Я не был уверен, что сам понял свой вопрос. Как можно спрашивать о
рождении, когда твой собеседник не знает слова "ребенок" и не имеет
понятия о времени? Но сейчас, похоже, Дел меня понял. Он кивнул.
Ободренный, я спросил:
- Так когда же родится следующий из Трижды Двадцать и Десяти? Когда
он вернется?
- Никто не может вернуться, пока не умрет, - сказал он.
Внезапно мне показалось, что я понял.
- Итак, новых детей не будет... никто не вернется, пока кто-нибудь не
умрет, - сказал я. - Вы заменяете одного недостающего другим, чтобы вас
всегда было ровно Трижды Двадцать и Десять?
Дел ответил молчанием, которое я привык считать знаком согласия.
Итак, схема проста. Бикура крайне серьезно относятся к тому, чтобы их
было именно Трижды Двадцать и Десять, и сохраняют свою численность на этом
уровне. То же самое число значилось и в списке пассажиров "челнока",
который разбился здесь четыреста лет назад. Маловероятно, что это
совпадение. Когда кто-нибудь умирал, они позволяли родить ребенка, чтобы
он заменил умершего взрослого. Все просто.
Просто, но невозможно. Природа и биология не допускают такой
точности. Помимо проблемы минимальной численности популяции, существуют и
другие нелепости. Возраст этих людей определить трудно, ибо кожа у них
гладкая, без морщин. Очевидно, однако, что самых старших и самых младших
разделяет не более десяти лет. Хотя ведут они себя совершенно по-детски,
можно предположить, что их средний возраст составляет около сорока -
сорока пяти стандартных лет. Где же старики? Где их родители, стареющие
дядья, незамужние тетки? Получается, что все племя должно состариться
одновременно. Допустим, они уже вышли из возраста, когда можно иметь
детей, и тут кто-нибудь умирает. Кем же они его заменят?
Бикура ведут размеренный и малоподвижный образ жизни. Количество
несчастных случаев - даже при том, что они обитают на самом краю Разлома -
вероятно, очень невелико. Хищников здесь нет. Сезонные климатические
изменения незначительны, пищевые ресурсы стабильны. Но неужели за всю
четырехсотлетнюю историю этой отрезанной от мира деревни на нее ни разу не
обрушилась эпидемия, ни разу не лопнула подгнившая лиана, увлекая в
пропасть всех, кто держался за нее, словом, не было ни единого случая
массовой смертности, которых с незапамятных времен как огня боятся
страховые компании? И что тогда? Они размножаются до нужного числа, а
затем возвращаются к своему обычному бесполому образу жизни? Или, может
быть, бикура - особая порода людей, и, в отличие от прочих, период половой
активности у них наступает раз в несколько лет? Раз в десятилетие? Раз в
жизни? Сомнительно.
Я сижу в хижине и размышляю. Итак, есть несколько возможностей. Одна
их них заключается в том, что эти люди живут очень долго и большую часть
жизни способны к воспроизводству, причем используют эту возможность только
для возмещения убыли в племени. Однако это не объясняет поразительного
совпадения их возраста. И откуда такое долголетие? Самые лучшие средства
против старения, которыми располагает Гегемония, могут продлить срок
активной жизни лет до ста. Если человек заботится о своем здоровье, то и
на исходе седьмого десятка он не будет чувствовать себя стариком. Но не
прибегая к клоповой трансплантации, биоинженерии и прочим вывертам,
которые могут себе позволить только очень богатые люди, нельзя создать
семью в семьдесят лет или танцевать на своем стодесятом дне рождения. Если
бы корни челмы или чистый воздух плато Пиньон оказывали столь сильное
сдерживающее воздействие на процесс старения, все обитатели Гипериона
давным-давно жили бы здесь и целыми днями жевали челму. Планета обзавелась
бы своим нуль-Т-порталом, и все граждане Гегемонии с универсальными
карточками проводили бы здесь отпуска, а выйдя на пенсию, приезжали сюда
насовсем.
Логичнее предположить, что бикура живут не дольше, чем остальные
люди, и точно так же рожают детей, но убивают их, если замена в племени не
требуется. Они могут практиковать воздержание или использовать
противозачаточные средства, чтобы не убивать новорожденных, до тех пор,
пока все не достигнут возраста, когда нужно воспроизвести свой род.
Следующий за этим массовый всплеск рождаемости объясняет, почему все члены
племени примерно одного возраста.
Но кто учит молодых? Что происходит дальше с их родителями и другими
стариками? Быть может, бикура передают крохи своих знаний - грубое подобие
настоящей культуры - потомкам, а затем сразу же принимают смерть? Тогда,
быть может, это и есть "настоящая смерть"? Кривая распределения людей по
возрасту обычно напоминает колокол. Как они "подрезают" этот колокол? С
одной стороны? Или сразу с двух?
Размышления такого рода бессмысленны. Я начинаю приходить в бешенство
от неспособности решить эту проблему. Итак, Поль, давай-ка для начала
определим нашу стратегию. Шевелись, шевелись. Нечего отсиживать задницу.
ПРОБЛЕМА: Как отличить мужчин от женщин?
РЕШЕНИЕ: Лестью или принуждением заставить кого-нибудь из этих бедняг
пройти медицинское обследование. Выяснить, зачем они скрывают свой пол и
запрещают обнажать тело. Возможно, строжайшее половое воздержание
необходима им, чтобы держать под контролем численность популяции. Если
так, это подтверждает мою новую теорию.
ПРОБЛЕМА: Почему они с таким фанатизмом сохраняют персональную
численность своей колонии - семьдесят человек?
РЕШЕНИЕ: Продолжать расспрашивать, пока что-нибудь не прояснится.
ПРОБЛЕМА: Где дети?
РЕШЕНИЕ: Нажимать на них и искать, пока не будет ясности. Не с этим
ли связаны их ежевечерние экскурсии? Может быть, у них под скалой детский
сад. Или груда младенческих костей.
ПРОБЛЕМА: Что означают выражения "принадлежать крестоформу" и
"следовать кресту"? Искаженные остатки религиозных верований первых
колонистов? Или что-то иное?
РЕШЕНИЕ: Обратиться к первоисточнику. Может быть, их вечерние
прогулки имеют религиозный характер?
ПРОБЛЕМА: Что у них там внизу, под скалой?
РЕШЕНИЕ: Спустись и посмотри. Завтра, если их распорядок останется без изменений. Трижды Двадцать и Десять, все семьдесят, на несколько часов отправятся в лес за провизией. И на этот раз я с ними не пойду. На этот раз я перелезу через край скалы и спущусь вниз.

Пнд 20 Янв 2014 12:48:00
>>61200296
сосач филиал мдк


Пнд 20 Янв 2014 12:48:16
У меня нет.


Пнд 20 Янв 2014 12:48:18
День 105.
09:30. Благодарю тебя, Господи, что Ты позволил мне увидеть это.
Благодарю Тебя, Господи, что привел меня сюда и дал мне зримое
доказательство Твоего присутствия.
11:25. Эдуард... Эдуард!
Я должен вернуться. Чтобы доказать тебе!.. Всем!..
Я упаковал все, что может мне понадобиться. Имидж-дискеты и пленки я
уложил в мешок, который сплел из листьев бестоса. У меня есть пища, вода,
наполовину заряженный мазер. Палатка. Одеяла.
Если бы у меня не украли громоотводы! Неужели они у бикура? Нет, я
обыскал хижины и окрестные леса. Да и к чему им шесты?
Впрочем, какая разница?
Если получится, я уйду сегодня. Сразу, как только смогу. Эдуард! На
этот раз все записано на пленках и дискетах.
14:00. Сегодня через огненные леса не пройти. Прежде чем я вошел в
активную зону, дым погнал меня прочь.
Я вернулся в деревню и еще раз просмотрел свои голограммы. Ошибки
нет. Чудо реально.
15:30. Трижды Двадцать и Десять могут вернуться в любой момент. Вдруг
они узнают... вдруг по моему виду они догадаются, что я был там?
Спрятаться, что ли?
Нет, не нужно. Бог не для того привел меня сюда и дал увидеть все
это, чтобы я погиб от рук этих бедных детей.
16:15. Трижды Двадцать и Десять вернулись и разошлись по хижинам,
даже не посмотрев в мою сторону.
Я сижу у входа в хижину и не могу сдержать улыбку. Я смеюсь и молюсь
Богу. Незадолго перед тем я сходил к обрыву, отслужил мессу и причастился.
Обитатели деревни на меня даже не посмотрели.
Когда я смогу уйти? Надсмотрщик Орланди и Тук говорили, что период
активности огненных лесов продолжается три здешних месяца - сто двадцать
дней, а затем на два месяца наступает относительное затишье.
Мы с Туком пришли сюда в день 87-й...
Я не могу ждать еще сто дней, чтобы оповестить весь мир... все
миры... о своем открытии.
Если бы только какой-нибудь скиммер не побоялся погоды и огненных
лесов и вырвал меня отсюда! Если бы только я сумел выйти на один из
спутников связи, обслуживающих плантации.
Все возможно. Я верю, что чудеса не кончились.
23:50. Трижды Двадцать и Десять спустились в Разлом. Хорал вечернего
ветра уносится ввысь.
Как бы мне хотелось быть вместе с ними! Там, внизу. Но я сделаю то,
что в моих силах. Я паду на колени у края скалы и буду молиться, пока в
воздухе звучат органные ноты планеты и пение неба. Теперь мне доподлинно
известно, что это и есть гимн истинному Богу.


День 106.
Утро выдалось великолепное. На темно-бирюзовом небе солнце казалось
кроваво-красным камнем. Я стоял возле своей хижины, наблюдая, как
рассеивается туман. Древоприматы заканчивали свой утренний концерт,
становилось теплее. Я вернулся в хижину и снова просмотрел все пленки и
диски.
Вчера, в лихорадочном возбуждении исписывая страницу за страницей
своими каракулями, я даже не упомянул о том, что обнаружил внизу, под
скалой. Расскажу об этом сейчас. У меня есть диски, пленки и записи
комлога, но нельзя исключить, что сохранятся лишь мои дневники.
Вчера утром, примерно в 7:30, я спустился со скалы. Бикура в это
время были в лесу, где занимались сбором пищи. Со стороны может
показаться, что лазать по лианам совсем просто - переплетаясь, они
образуют нечто вроде лестницы. Но, когда я начал спускаться и закачался в
воздухе, мне показалось, что сердце мое вот-вот разорвется. Внизу, в трех
километрах подо мною, катила свои воды горная река. Я крепко держался, по
меньшей мере, за две лианы сразу и сантиметр за сантиметров спускался
вниз, стараясь не смотреть в пропасть.
За час я преодолел сто пятьдесят метров. Уверен, бикура управились бы
минут за десять. Наконец я достиг места, где стена круто загибалась
вглубь. Некоторые лианы болтались в пустоте, но остальные уходили под
уступ и тянулись к скальной стене, находившейся метрах в тридцати. Местами
лианы сплетались, образуя подобие висячих мостов. Вероятно, бикура ходили
по ним, как по земле, даже не помогая себе руками. Я же продвигался по
этому сплетению лиан ползком, то и дело хватаясь за стебли, чтобы не
сорваться, и взывал к Богу, словно маленький мальчишка. Я старался
смотреть прямо перед собой, будто и в самом деле мог забыть, что под этими
качающимися, скрипящими прядями - лишь необозримый воздушный простор.
Вдоль скалы проходил широкий уступ. Для верности я прополз еще
немного и, оказавшись метрах в трех от его края, протиснулся сквозь лианы
и прыгнул вниз с высоты два с половиной метра.
Уступ имел около пяти метров в ширину и на северо-востоке
заканчивался совсем рядом, упираясь в нависшую скалу. Я двинулся по тропе
вдоль уступа на юго-запад, прошел шагов двадцать - тридцать и остановился
в изумлении. Это была именно тропа. Тропа, протоптанная в скале. Ее
блестящая поверхность была на несколько сантиметров ниже уровня
окружающего камня. Дальше, там, где она, изгибаясь, уходила вниз, на
следующий, более широкий уступ, в камне вырубили ступеньки, но и они были
истерты - по центру лестницы тянулась ложбинка.
Я присел на секунду - этот простой факт поразил меня. Даже если
Трижды Двадцать и Десять проходили здесь ежедневно четыре века подряд,
едва ли они могли протоптать тропу в каменном монолите. Некто или нечто
пользовалось этой дорогой задолго до того, как здесь разбился челнок с
предками бикура. Некто или нечто пользовалось этой дорогой тысячи лет. Я
встал и двинулся дальше. В Разломе постоянно дул легкий ветерок, но, кроме
шума ветра, до меня доносился еще какой-то звук. Вскоре я понял, что его
производит текущая внизу река.
Тропа, огибая скалу, повернула налево и закончилась на широкой, чуть
наклонной каменной площадке. Я замер и, как мне помнится, машинально
перекрестился.
Уступ, тянувшийся на сотню метров с севера на юг, проходил как раз
вдоль среза скалы, выступавшего в пропасть. Поэтому с площадки можно было
смотреть на запад, вдоль тридцатикилометровой прорези Разлома. Там плато
обрывалось, открывая кусочек неба. Я сразу понял, что заходящее солнце
каждый вечер освещает эту площадку. Наверное, если смотреть отсюда во
время весеннего или осеннего солнцестояния, кажется, что солнце Гипериона
садится прямо в Разлом и его красные бока касаются розоватых скал.
Я повернулся налево и уставился на стену. Тропа вела через широкий
уступ к дверям, прорезанным в вертикальной каменной плите. Что я говорю!
Это были не двери, а самые настоящие ворота, украшенные затейливой
резьбой. Их створки и косяки были искусно вытесаны из камня. По обе
стороны от них располагались широкие окна с цветными стеклами высотою, по
меньшей мере, метров двадцать. Я подошел ближе. Кто бы ни построил это
сооружение, ему, несомненно, пришлось расширить площадку под скальным
навесом, срезать гладкую стену гранитного плато, а затем проложить туннель
сквозь каменный монолит. Я провел рукой по рельефным узорам, обрамлявшим
двери. Поверхность камня была гладкой. Даже здесь, где навес защищал стену от воздействия природных сил, время все сгладило, все смягчило... Сколько тысячелетий прошло с тех пор, как этот... храм... был вырублен в южной стене Разлома?

Пнд 20 Янв 2014 12:48:57
Витраж был изготовлен не из стекла и не из стеклопластика, а из
какого-то незнакомого мне прочного полупрозрачного материала. На ощупь он
казался таким же твердым, как и окружающий окна камень, причем границы
между участками разного цвета отсутствовали: краски наплывали друг на
друга, смешивались, перетекали-одна в другую, как масло на воде.
Я извлек из ранца ручной фонарь, прикоснулся к одной из створок - и
замер. Высокая дверь легко и бесшумно повернулась вовнутрь.
Я вошел в преддверие храма - не могу подобрать другого слова, -
пересек погруженный в тишину десятиметровый зал и остановился у
противоположной стены. Она была из того же материала, похожего на цветное
стекло. Первый витраж светился позади меня, заполняя помещение густым
светом тончайших оттенков. Я сразу понял, что в час заката прямые
солнечные лучи пронизывают эту комнату насквозь и падают на вторую стену
из цветного стекла, осыпая все находящееся за ней радужными стрелами.
Отыскав единственную дверь (ее окаймляла тонкая рамка из темного
металла, врезанная прямо в витраж), я прошел внутрь.
По старинным фотографиям и голограммам мы восстановили у себя на
Пасеме храм Святого Петра. Это здание - точная копия базилики, украшавшей
некогда Древний Ватикан, - имеет семьсот футов в длину и четыреста
пятьдесят в ширину. На мессе, которую служит Его Святейшество, может
присутствовать одновременно пятьдесят тысяч молящихся. (Впрочем, нам
никогда не удавалось собрать там более пяти тысяч верующих. Даже во время
ассамблеи Совета Епископов Всех Миров, которая происходит раз в сорок три
года.) В центральной апсиде, где установлена копия Престола Святого Петра
работы Бернини, высота главного купола превышает сто тридцать метров. Дух
замирает!
Но это помещение было куда просторнее.
Я включил фонарь и, оглядевшись в полумраке, обнаружил, что стою в
огромном зале, высеченном в сплошной скале. Гладкие стены поднимались к
потолку, который находился, вероятно, всего в нескольких метрах от
поверхности плато. Никаких украшений, равно как и мебели, здесь не было.
Ничто не указывало на предназначение помещения, за исключением предмета,
установленного строго в центре этой огромной гулкой пещеры.
Там находился алтарь - пятиметровая квадратная каменная плита,
вытесанная прямо из пола пещеры, а над алтарем возвышался крест.
Четыре метра в высоту, три - в ширину. Совершенный контур, вызывающий
в памяти изумительные распятия Старой Земли...
Приблизившись, я разглядел в лучах фонаря, что весь он инкрустирован
алмазами, сапфирами, кроваво-красными рубинами, ляпис-лазурью, ониксами,
горным хрусталем и другими драгоценными камнями. Обращенный широкой
стороной к витражу, крест словно ждал, когда самоцветы вспыхнут в лучах
заходящего солнца.
Я пал на колени и стал молиться. Выключив фонарь, я подождал
несколько минут, пока глаза мои вновь смогли различить крест в тусклом
дымчатом свете. Вне всякого сомнения, это был тот самый крестоформ, о
котором говорили бикура. И он был установлен здесь многие тысячи лет назад
(быть может, даже десятки тысяч), задолго до того, как человечество
покинуло Старую Землю. И почти наверняка - раньше, чем Христос начал
проповедовать в Галилее.
Я молился.
Просмотрев голограммы, я сижу и греюсь на солнышке. Вчера, обнаружив
то, что я теперь называю словом "базилика", я отправился назад и по дороге
мельком заметил нечто новое. А именно - на уступе рядом с базиликой есть
ступени, уходящие еще дальше в Разлом. Голограммы подтверждают, что они
мне не померещились. Ступени эти не так истерты временем, как тропа,
ведущая к базилике, но заинтриговали они меня ничуть не меньше. Один Бог
знает, какие еще чудеса ожидают меня внизу.
Мир должен узнать о моей находке!
Как это ни парадоксально, именно мне было суждено наткнуться на
подобное чудо. Если бы не Армагаст и не мое изгнание, этого открытия,
возможно, пришлось бы ждать еще несколько веков. Церковь могла бы
погибнуть, прежде чем оно вдохнуло бы в нее новую жизнь.
Но я сделал его!
И теперь я должен выбраться отсюда или хотя бы послать весть о нем.


День 107.
Я арестован.
Сегодня утром я купался - как обычно, неподалеку от места, где ручей
падает в Разлом, - и вдруг услышал какой-то шум. Подняв голову, я
обнаружил, что один из бикура, которого я называю Дел, смотрит на меня
широко раскрытыми глазами. Я поздоровался с ним, но маленький человечек
повернулся и убежал. Это меня озадачило. Они редко торопятся. Хотя на мне
и были штаны, я, наверное, нарушил их табу на обнажение тела, ибо Дел
все-таки увидел меня голым по пояс.
Я улыбнулся, покачал головой, оделся и пошел в деревню. Если бы я
знал, что меня ожидает, мне было бы не до смеха.
Все Трижды Двадцать и Десять были в сборе и стояли, наблюдая за моим
приближением.
- Добрый день, - сказал я, остановившись шагах в десяти от Ала.
Альфа подал знак рукой, и с полдюжины бикура ринулись ко мне,
схватили за руки и за ноги, повалили навзничь и прижали к земле. Затем
вперед выступила Бета. Из складок одежды она извлекла остро заточенный
камень. И пока я тщетно боролся, силясь освободиться. Бета разрезала (или
разрезал?) мою одежду сверху донизу и распахнула ее так, что я оказался почти обнаженным. Когда они насели на меня всей толпой, я прекратил сопротивление. Они уставились на мое бледное, не тронутое загаром тело, и что-то забормотали. Я чувствовал, как бьется сердце.

Пнд 20 Янв 2014 12:49:23
http://vk. com/lee_2kelo_sin

Пнд 20 Янв 2014 12:49:28
>>61200253
Пиздец. Такое общество в самом деле есть?

Пнд 20 Янв 2014 12:49:30
 - Простите, если я нарушил ваши законы, - начал я, - но нет никаких
оснований...
- Молчи, - оборвал меня Альфа и, обращаясь к высокому бикура со
шрамом на ладони, которого я звал Зедом, сказал: - Он не принадлежит
крестоформу.
Зед, соглашаясь, кивнул.
- Позвольте мне объяснить, - начал я снова, но Альфа заставил меня
замолчать, ударив по лицу тыльной стороной ладони. От удара у меня
зазвенело в ушах, из рассеченной губы брызнула кровь. Однако бил он меня
без злобы - так я щелкаю тумблером, чтобы выключить комлог.
- Что нам с ним делать? - спросил Альфа.
- Те, кто не следует кресту, должны умереть настоящей смертью, -
ответила Бета, и толпа подвинулась вперед. У многих в руках были
заточенные камни. - Те, кто не принадлежат крестоформу, должны умереть
настоящей смертью, - повторила Бета, и в ее голосе прозвучала
категоричность. Таким тоном произносят ритуальные формулы.
- Я следую кресту! - закричал я, когда меня потянули, поднимая на
ноги. Схватив распятие, висевшее у меня на шее, и преодолевая
сопротивление множества рук, я поднял его над головой.
Альфа подал знак, и толпа остановилась.
Внезапно наступила тишина. Я слышал, как в трех километрах под нами,
на дне Разлома, шумит река.
- Он действительно носит крест, - заметил Альфа.
Дел подался вперед.
- Но он не принадлежит крестоформу! Я видел. Это не то, что мы
думали. Он не принадлежит крестоформу! - В его голосе звучала жажда
убийства.
Я проклинал свою неосмотрительность и глупость. Судьба церкви
зависела от моей судьбы, а я поставил ее под удар, вбив себе в голову, что
бикура - просто глупые, безвредные дети.
- Те, кто не следует кресту, должны умереть настоящей смертью, -
повторила Бета. Похоже, это был окончательный приговор.
В семидесяти руках взметнулись камни, и тут, сознавая, что это мой
последний шанс (или окончательное осуждение), я закричал:
- Я спускался со скалы и молился у вашего алтаря! Я следую кресту!
Альфа и все остальные остановились в нерешительности. Я видел, что
они пытались справиться с какой-то новой мыслью, и это было для них
нелегко.
- Я следую кресту и хочу принадлежать крестоформу, - сказал я со всем
спокойствием, на какое только был способен в ту минуту. - Я был у вашего
алтаря.
- Те, кто не следует кресту, должны умереть настоящей смертью, -
крикнула Гамма.
- Но он следует кресту, - возразил Альфа. - Он молился в комнате.
- Этого не может быть, - сказал Зед. - Там молятся Трижды Двадцать и
Десять, а он не из Трижды Двадцати и Десяти.
- Мы знали и до этого, что он не из Трижды Двадцати и Десяти, -
сказал Альфа, слегка нахмуривая брови, как всегда, когда ему приходилось
обращаться к прошедшему времени.
- Он не принадлежит крестоформу, - сказала Дельта-вторая.
- Те, кто не принадлежат крестоформу, должны умереть настоящей
смертью, - сказала Бета.
- Он следует кресту, - сказал Альфа. - Может ли он тогда не
принадлежать крестоформу?
Поднялся гвалт. Под шумок я попытался вырваться из их рук, но они
держали меня по-прежнему крепко.
- Он не из Трижды Двадцати и Десяти и не принадлежит крестоформу, -
сказала Бета, причем голос ее прозвучал скорее озадаченно, чем враждебно.
- Почему он не должен умереть настоящей смертью? Нам нужно взять камни и
сделать дырку в его горле, чтобы кровь вытекла и сердце остановилось. Он
не принадлежит крестоформу.
- Он следует кресту, - снова сказал Альфа. - Может ли он не
принадлежать крестоформу?
Вслед за этим вопросом наступило молчание.
- Он следует кресту и молился в комнате крестоформа, - сказал Альфа.
- Он не должен умереть настоящей смертью.
- Все умирают настоящей смертью, - сказал бикура, которого я не знал.
Мои руки, сжимавшие поднятый над головою крест, устали. - За исключением
Трижды Двадцати и Десяти, - закончил этот безымянный бикура.
- Потому что они следуют кресту, молятся в комнате и принадлежат
крестоформу, - сказал Альфа. - Должен ли он также принадлежать
крестоформу?
Я стоял перед ними, сжимая маленький холодный металлический крест, и
ожидал приговора. Я боялся умереть - я испытывал чувство страха - но страх
этот существовал как бы отдельно от моего сознания. Больше всего меня
мучило, что я не смогу сообщить об открытой мной базилике неверующей
вселенной.
- Пошли, мы должны говорить об этом, - сказала Бета, обращаясь к
соплеменникам.
И меня в полном молчании повели в деревню.
Там меня поместили под арест в моей же хижине. Воспользоваться
охотничьим мазером я не смог. Пока несколько бикура держали меня,
остальные вынесли из хижины большую часть моего имущества. Они забрали
даже одежду, оставив мне только один из своих груботканых балахонов, чтобы
мне было чем Прикрыть наготу.
Чем больше я сижу здесь, тем сильнее мной овладевают гнев и
беспокойство. Они забрали мой комлог, имиджер, диски, чипы... все.
Нераспакованный ящик с диагностическим оборудованием лежит на прежнем
месте, но проку от него никакого. Мне нужны документальные подтверждения
моего открытия. Если они уничтожат мои вещи, те, что забрали, а затем меня
самого, не останется никаких свидетельств существования базилики.
Будь у меня оружие, я мог бы убить сторожей и...
Боже милостивый, о чем я думаю? Эдуард, что мне делать?
Даже если я переживу все это, вернусь в Китс и добьюсь, чтобы меня
пустили назад, в Сеть, - кто мне поверит? Из-за квантового прыжка я отстал
во времени на девять лет. И если теперь, после девяти лет отсутствия, я вернусь на Пасем, меня сочтут просто выжившим из ума стариком, твердящим как попугай, свои нелепые басни. Боже милостивый, если они уничтожат записи, сделай так, чтобы они уничтожили и меня!

Пнд 20 Янв 2014 12:50:04
День 110.
Моя судьба решилась на третий день.
Зед и тот, которого я называю Тэта-Штрих, пришли за мной вскоре после
полудня. Я зажмурился, когда они вывели меня из хижины на свет. Трижды
Двадцать и Десять стояли широким полукругом у края скалы. Я был почти
уверен, что меня сбросят с обрыва. Затем я заметил костер.
Я предполагал, что бикура деградировали настолько, что разучились
добывать и использовать огонь. Они никогда не грелись у огня, и в их
хижинах всегда было темно. Я ни разу не видел, чтобы они варили пищу. Даже
тушки древоприматов, которые иногда попадали к ним в руки, они употребляли
в пищу сырыми. Но сейчас передо мною ярко горел костер, и развели его,
несомненно, бикура - больше некому. Что же они жгут?
Они жгли мою одежду, комлог, полевые заметки, кассеты с лентами,
видеочипы, диски с данными, имиджер - все, что содержало информацию. Я
закричал и даже попытался броситься в огонь. Я ругал их последними
словами, которых не употреблял со времен моего уличного детства. Они не
обращали на это никакого внимания.
Наконец ко мне подошел Альфа.
- Ты будешь принадлежать крестоформу, - негромко сказал он.
Мне уже все было безразлично. Они увели меня назад в хижину и
оставили одного. Почти час я плакал. Сторожа у двери больше нет. Минуту
назад я стоял у выхода, подумывая о том, чтобы бежать в огненные леса.
Затем мне пришла мысль совершить иной, не столь далекий, но не менее
роковой побег - в Разлом.
Однако я не сделал ни того, ни другого.
Вскоре зайдет солнце. Ветер уже поднимается. Скоро. Скоро.


День 112.
Неужели прошло всего двое суток? Мне они показались вечностью.
Сегодня утром он уже не снимается! Он не снимается!
Экран медсканера - у меня перед глазами, но я все еще не могу
поверить в это. И все же верю. Теперь я принадлежу крестоформу.
Они пришли за мной перед самым заходом солнца. Все. Я не
сопротивлялся, когда они подвели меня к краю Разлома. Они лазали по лианам
еще проворнее, чем я предполагал. Когда мы спускались, я здорово тормозил
их, но они терпеливо поджидали меня, указывая самый надежный и быстрый
путь.
Когда мы, преодолев последние метры, вышли к базилике, солнце уже
опустилось ниже облаков, но еще виднелось над краем стены, на западе.
Вечерняя песня ветра была громче, нежели я ожидал. Мы оказались
словно среди труб гигантского церковного органа. Звучали все ноты - от
басов, столь низких, что у меня резонировали зубы и кости, до самых
верхних октав, переходящих в ультразвук.
Альфа открыл внешние двери, и мы прошли через преддверие в главный
зал. Трижды Двадцать и Десять выстроились Широким кругом, в центре
которого был увенчанный высоким крестом алтарь. Никаких молитв. Никаких
песнопений. Никаких церемоний. Мы просто молча стояли, а снаружи через
полые колонны с ревом проносился ветер, и эхо его отдавалось в огромном,
пустом храме. Одно эхо накладывалось на другое, звук нарастал, и в конце
концов я был вынужден зажать уши руками. И все это время горизонтальные
лучи солнца заполняли зал густыми оттенками янтаря, золота, лазури - и
опять янтаря. Цвета были столь сочными что казалось, насыщенный светом
воздух ложится на кожу как краска. Я смотрел, как этот свет заливает
крест, зажигая тысячи драгоценных камней разноцветными огнями. Даже когда
зашло солнце и окна стали сумеречно-серыми, казалось, они продолжают
гореть, словно это огромное распятие впитало в себя свет и теперь отдает
его нам. Затем, когда затих ветер и крест погрузился во мрак. Альфа
негромко сказал:
- Ведите его.
Мы вышли на широкий каменный уступ. Там, поджидая нас, уже стояла
Бета с факелами в руках. Пока она раздавала факелы избранным, я задумался:
что, если бикура сохранили огонь только для ритуальных целей? Немного
погодя предводительствуемые Бетой, мы начали спускаться по узкой лестнице,
выдолбленной в камне.
В первую минуту меня охватил такой страх, что я едва держался на
ногах. Пытаясь нащупать хоть какую-нибудь опору - корень или просто выступ
в стене, - я то и дело хватался за гладкий камень. Справа от нас уходила
вниз отвесная стена, и ее масштабы превосходили всякое воображение.
Спускаться по этой древней лестнице было куда тяжелее, чем по лианам.
Каждый раз, когда я ступал на очередную узкую, отполированную веками
плиту, приходилось смотреть под ноги. Перспектива поскользнуться и
сорваться вниз казалась поначалу весьма вероятной, а затем и просто
неизбежной.
Я испытывал сильное желание вернуться, хотя бы в базилику. Но
лестница была узка, а большинство бикура шли позади меня. Вряд ли они
посторонятся. К тому же любопытство пересилило страх: что же там, где
кончается лестница? Остановившись на миг, я бросил взгляд на верхний край
Разлома, возвышавшийся в трехстах метрах над нами. Облака исчезли, в
усеянном звездами небе начинался ночной танец метеоров. Склонив голову и
шепча молитву, я снова двинулся за факельщиками-бикура в зловещие глубины.
Поначалу я и представить себе не мог, что лестница доходит до дна
Разлома, но это было именно так. Где-то после полуночи я понял, что мы
будем спускаться до самой реки. По моим подсчетам, мы должны были
добраться туда к полудню следующего дня. Однако я ошибся.
Мы достигли основания Разлома незадолго до восхода солнца. На узкой
полоске неба между стенами скал, которые поднимались по обеим сторонам на
невообразимую высоту, все еще были видны звезды. Измотанный, усталый, я
механически переставлял ноги, спотыкался и не сразу осознал, что ступенек
больше нет. Потом я посмотрел вверх, и в голову мне пришла глупая мысль:
может быть, звезды видны отсюда и днем? Однажды в детстве, в
Вильфранш-сюр-Соне, я умудрился забраться в колодец и оттуда видел
звезды...
- Здесь, - сказала Бета. Это было первое слово, которое я услышал за
последние несколько часов. Голос ее был едва различим - его заглушал рев
реки. Трижды Двадцать и Десять остановились, как вкопанные. Я рухнул на
колени, затем повалился на бок. Подняться обратно по этой лестнице я не
смогу. Ни за сутки, ни за неделю. Никогда. Я закрыл глаза, надеясь уснуть,
но нервное напряжение последних часов все еще пылало в моем мозгу. Тогда я
огляделся. Река здесь была шире, чем я предполагал, - по меньшей мере,
метров семьдесят - а рев, издаваемый ею, буквально сводил с ума: казалось,
он пожирает меня, подобно хищному зверю.
Я сел и уставился на темное пятно в скале передо мной. Оно было чуть
темнее, чем окружавшие его тени, и выделялось среди пятен, трещин и
натеков своей правильной формой. Это был идеальный квадрат со стороной, по
меньшей мере, метров в тридцать. Дверь? Вход в пещеру? Я с усилием поднялся, всматриваясь в стену, с которой мы только что спустились. Да, там был вход. Но не такой, как вверху, а другой, и сейчас Бета и ее соплеменники направлялись к нему, едва различимому в свете звезд.

Пнд 20 Янв 2014 12:50:16



Пнд 20 Янв 2014 12:50:59
 Я нашел вход в лабиринт Гипериона!
Когда я летел на "челноке", кто-то спросил меня: "Знаете ли вы, что
на Гиперионе находится один из девяти известных лабиринтов?" Кто это был?
Да, конечно, молодой священник по фамилии Хойт. Я ответил, что знаю, а сам
и думать об этом забыл. Тогда бикура интересовали меня куда больше, чем
лабиринты или их создатели. Быть может, причина тому - боль изгнания,
которую я сам в себе разжигал.
Лабиринты есть на девяти планетах. Девяти из ста семидесяти шести
планет Великой Сети (не считая двухсот с лишним колоний и протекторатов).
Только на девяти. А всего после Хиджры было исследовано, пусть
поверхностно, более восьми тысяч.
Специалисты, занимающиеся планетарной протоисторией, готовы посвятить
всю свою жизнь изучению лабиринтов. Я не из их числа. Я всегда считал эту
проблему бесплодной и не очень-то реальной. И вот теперь я стою перед
одним из них. Трижды Двадцать и Десять стоят рядом. Река Кэнс ревет и
бьется о камни, грозя потушить наши факелы своими брызгами.
Лабиринты были прорыты... проложены... созданы примерно семьсот
пятьдесят тысяч стандартных лет назад. Все их характеристики неизменно
совпадали, а их происхождение столь же неизменно оставалось неизвестным.
Все лабиринтные планеты похожи на Землю (индекс по шкале Солмев не
меньше 7,9) и вращаются вокруг звезд спектрального класса G. Почти все они
тектонически мертвы, то есть более похожи на Марс, чем на Старую Землю.
Сами туннели залегают глубоко - как минимум, на глубине десяти километров,
но нередко уходят в землю километров на тридцать, пронизывая кору планеты
наподобие катакомб. На Свободе, расположенной неподалеку от системы
Пасема, дистанционным методом исследовали более восьмисот тысяч километров
лабиринта. Во всех мирах туннели имеют тридцать метров в поперечнике.
Технология, с помощью которой они сооружены, Гегемонии пока неизвестна. Я
прочел однажды в каком-то археологическом журнале о гипотезе
Кемп-Хельтцера и Вайнштейна. Они предположили, что Строители использовали
некий "землеплавильный агрегат". Потому-то стены лабиринтов абсолютно
гладкие и нигде не находят отвалов выработанной породы. Но теория не
объясняла, откуда, собственно, появились эти Строители вместе со своими
машинами и зачем они век за веком решали эту явно бессмысленную инженерную
задачу. Каждая из лабиринтных планет, включая Гиперион, была
прозондирована и исследована. Ничего не нашли. Никакой землеройной техники
или ржавых шахтерских касок. Ни единого осколка пластмассы или
полусгнившего клочка обертки. Исследователи не смогли даже определить,
какие шахты служат для входа, а какие - для выхода. Объяснить эти
монументальные усилия поисками драгоценных или тяжелых металлов
невозможно. Никакие легенды о Строителях до нас не дошли. Вещественных
доказательств их существования - помимо лабиринтов - тоже нет. В моей
жизни был период, когда я увлекался этой загадкой, не всерьез, конечно. Но
вплотную с ней никогда не сталкивался. А теперь столкнулся.
Мы вошли в туннель. То не был идеальный квадрат, как мне показалось
издали. Эрозия и сила тяжести превратила его в обыкновенную, неправильной
формы пещеру, уходившую на сотни метров вглубь скалы. Бета остановилась
как раз там, где пол туннеля стал гладким, и погасила факел. Другие бикура
последовали ее примеру.
Стало очень темно. Из-за изгиба туннеля звездный свет сюда не
доходил. Мне доводилось бывать в пещерах, но я не думал, что могу видеть в
полной темноте. Однако я видел.
Секунд через тридцать я стал различать розоватое свечение. Свечение
это, вначале слабое, становилось все ярче и ярче, и наконец в пещере стало
светлее, чем снаружи, в каньоне. Светлее даже, чем на Пасеме, когда на
небе сияют три его луны. Свет исходил из сотен - нет, тысяч источников.
Когда бикура благоговейно опустились на колени, я понял, что это за
светильники.
Стены и потолок пещеры были усыпаны крестами размером от нескольких
миллиметров до метра. Каждый из них испускал густо-розовый свет. Когда
горели факелы, свечение крестов было незаметно, но сейчас оно заливало всю
пещеру. Я подошел к стене и принялся рассматривать ближайший крест. Он был
сантиметров тридцати в поперечнике, испускаемое им мягкое свечение слегка
пульсировало. Нет, это не камень и не нарост, а наверняка что-то живое.
Слегка теплый на ощупь, крест напоминал мягкий коралл.
Что-то едва слышно прошелестело (или то был не звук, а просто
движение холодного воздуха?), и я обернулся. Как раз вовремя - ибо в этот
момент в пещеру вступило Нечто.
Бикура все еще стояли на коленях, потупив взгляды. Я же не отрывал
глаз от существа, которое двигалось среди замерших бикура.
Очертаниями оно отдаленно напоминало человека, но к роду
человеческому не принадлежало. Росту в нем было, по меньшей мере, метра
три. Даже когда оно стояло неподвижно, серебристая поверхность его тела,
казалось, струилась и переливалась подобно ртути. Красноватое свечение
крестов, покрывавших стены туннеля, отражалось от граней его панциря и
сверкало на изогнутых металлических лезвиях, которые торчали у этого
создания отовсюду: изо лба, из четырех запястий, из непривычно устроенных
локтевых и коленных суставов, из пластин, защищавших его спину и грудь.
Простирая вперед четыре длинные руки, оно проплыло между
коленопреклоненными бикура. Ладони его были раскрыты, но пальцы, похожие
на хромированные скальпели, находились в постоянном движении. На ум
невольно пришло неуместное сравнение с Его Святейшеством, благословляющим
верующих на Пасеме.
Несомненно, передо мною был легендарный Шрайк.
В этот момент я, должно быть, шевельнулся или издал какой-то звук,
потому что огромные красные глаза повернулись в мою сторону, и я
почувствовал, как пляска света в этих многогранных призмах погружает меня
в гипнотическое состояние. Это был не отраженный свет. Казалось, свирепое
яркое кроваво-красное пламя бушует в колючем черепе и вырывается наружу
сквозь устрашающего вида кристаллы, помещенные там, где у всех прочих
созданий Божьих находятся глаза.
Затем оно двинулось... нет, не двинулось, а просто вдруг перестало
быть там и оказалось тут, в метре от меня. Его странно сочлененные руки
окружили меня забором из лезвий и текучей серебристой стали. У меня
перехватило дыхание. Прямо перед собой я видел собственное лицо,
искаженное и мертвенно-бледное. Оно металось из стороны в сторону,
отражаясь то в горящих глазах существа, то в его металлическом панцире.
Признаюсь, в тот момент я испытывал не страх, а какое-то странное
возбуждение. Происходило нечто необъяснимое. Мой разум был выкован
иезуитской логикой и закален в холодной воде науки, но сейчас я понимал
болезненное влечение наших воспитанных в страхе перед Богом предков к
страху иного рода, ко всем этим изгнаниям бесов и исступленным пляскам
дервишей, ритуальным гаданиям на картах Тара и самозабвенному бормотанию
медиума на спиритическом сеансе, к трансу дзен-гностиков. Ведь если нам
удалось доказать существование демонов или даже вызвать самого сатану -
тем самым мы незыблемо утверждаем реальность их мистической
противоположности. Бога Авраама!
Я не думал об этом - я это чувствовал. И ожидал объятий Шрайка с
трепетом новобрачной.
И тут Шрайк исчез.
Не было ни раскатов грома, ни запаха серы, ни даже порыва ветра (хотя по всем законам природы полагалось быть). Секунду назад это существо стояло здесь во всей своей смертоносной колючей красе и обнимало меня - и вот его нет, оно исчезло.

Пнд 20 Янв 2014 12:51:06
>>61200332
Как бы там ни было, я вынужден попросить сознательных пони не отвечать в этот тред, либо писать только при помощи "сажи". За сим откланиваюсь.


Пнд 20 Янв 2014 12:51:31
Потеряв дар речи, я стоял и хлопал глазами. Альфа поднялся с колен и
приблизился ко мне в босхианском розоватом полумраке. Он остановился там,
где секунду назад стоял Шрайк, и вытянул вперед руки, с комичной
серьезностью повторяя властные движения этого воплощения смерти, хотя его
гладкое, как у всех бикура, лицо оставалось бесстрастным, словно он и не
видел Шрайка. Он неуклюже развел руки, как бы охватывая лабиринт, стену
пещеры и десятки светящихся крестов на ней.
- Крестоформ, - сказал Альфа. Все Трижды Двадцать и Десять поднялись
на ноги, подошли ближе и вновь опустились на колени. Я посмотрел на их
лица, такие спокойные, озаренные мягким светом, и тоже преклонил колени.
- Ты будешь следовать кресту все твои дни. - В голосе Альфы
послышались интонации молитвы. Остальные бикура повторили его слова почти
нараспев.
- Ты будешь принадлежать крестоформу все твои дни, - добавил Альфа и
пока остальные повторяли эту фразу вслед за ним, он протянул руку и снял
со стены пещеры маленький, длиною не более двенадцати сантиметров,
крестоформ. От стены он отделился со слабым, едва уловимым щелчком.
Буквально у меня на глазах его свечение стало ослабевать. Альфа извлек из
своего балахона маленький ремешок, обвязал им верхнюю часть крестика и
поднял его над моей головой. - Отныне и навеки ты принадлежишь
крестоформу, - сказал он.
- Отныне и навеки, - эхом отозвались бикура.
- Аминь, - прошептал я.
Бета знаком указала мне, что я должен расстегнуть одежду. Альфа
повесил маленький крестик мне на шею. Когда тот коснулся тела, я
почувствовал, какой он холодный. Его задняя поверхность была абсолютно
плоской и гладкой.
Бикура встали и направились к выходу, столь же апатичные и
безразличные ко всему на свете, как и прежде. Я проводил их взглядом,
осторожно дотронулся до креста, поднял его и осмотрел. Он был холодным на
ощупь и никак не реагировал на мое прикосновение. Если несколько секунд
назад он и был живым существом, то сейчас не подавал никаких признаков
жизни. Он по-прежнему больше походил на коралл, чем на кристалл или
камень. И никаких следов клея на обратной стороне. Я принялся размышлять.
Сначала я думал о фотохимических процессах, которые могут быть источником
свечения, о природных люминофорах, биолюминесценции и о прочих подобных
вещах. Могла ли эволюция вообще породить подобный феномен? Потом я
задумался о том, что общего между крестами и лабиринтом, о геологических
эпохах, за время которых плато настолько поднялось, что река и каньон
прорезали один из туннелей. Я размышлял о базилике и ее создателях, о
бикура, Шрайке и о себе самом. В конце концов, устав от этих размышлений,
я закрыл глаза и стал молиться.
Когда я вышел из пещеры, ощущая холодок на груди под одеждой. Трижды
Двадцать и Десять, похоже, уже собирались начать трехкилометровый подъем.
Я запрокинул голову - меж стенами Разлома, далеко вверху бледнела полоска
утреннего неба.
- Нет! - закричал я, но звук моего голоса потерялся в реве реки. -
Мне нужно отдохнуть. Слышите, отдохнуть! - Я опустился на колени, но с
полдюжины бикура приблизились ко мне, мягко подняли и повели к лестнице.
Я пытался идти. Господь свидетель, пытался. Первые два или три часа
подъема я шел сам, однако ноги мои все чаще подкашивались. Наконец,
поскользнувшись на камне, я упал и, не в состоянии удержаться, покатился
вниз, туда, где на глубине шестисот метров под нами, мчалась река. Помню,
как я схватился за крестоформ, висевший на груди под толстым балахоном,
затем с полдюжины рук удержали меня, подняли и понесли. Больше я ничего не
помню.
Вплоть до этого утра. Я проснулся, когда лучи восходящего солнца уже
проникли в мою хижину. На мне был только балахон. Я пощупал рукою
крестоформ и убедился, что он на месте, висит на ремешке у меня на груди.
Над лесом поднималось солнце. И тут я понял, что потерял сутки: в
беспамятстве я был не только во время подъема по бесконечной лестнице (как
эти маленькие человечки смогли нести меня два с половиной километра
вверх?), но и весь следующий день и всю ночь.
Я огляделся. Мой комлог и прочая записывающая аппаратура пропали. Мне
оставили только медсканер и несколько дискет с программами обработки
антропологических данных. Толку от них никакого, ибо все остальное мое
оборудование уничтожено. Я с сожалением покачал головой и отправился вверх
по ручью - мыться.
Мне показалось, что бикура спят. После того, как я принял участие в
их ритуале и стал "принадлежать крестоформу", они, казалось, потеряли ко
мне всякий интерес. И сейчас, раздеваясь перед купанием, я тоже решил их
игнорировать. Как только силы возвратятся ко мне, убегу. Если надо, я
найду дорогу в обход огненных лесов. Если потребуется, спущусь по лестнице
в Разлом и пойду, следуя течению реки Кэнс. Сейчас я еще сильнее уверился
в том, что должен поведать миру о моем чудесном открытии.
Я стянул тяжелый балахон и подставил свое бледное тело негреющим
лучам утреннего солнца. Затем попытался снять крестоформ, висевший у меня
на груди.
Он не снимался.
Он прирос к моей груди так, словно всегда был частью тела. Я тянул
его, царапал, дергал за ремешок (который, в конце концов, разорвался и
упал). Я скреб ногтями крестообразный нарост на груди, но он не снимался.
Моя плоть слилась с ним в одно целое. Я не испытывал никакой боли.
Царапины, конечно, саднили, но и только. Окружавшая крест плоть не
чувствовала ничего необычного. При мысли, что эта штука останется во мне
навсегда, я похолодел. Оправившись после первого приступа страха, я
посидел с минуту, натянул балахон и побежал в деревню.
Ножа у меня нет. Мазер, ножницы, бритва - все, с помощью чего я мог
бы удалить это новообразование, исчезло. Ногти оставляют лишь кровавые
царапины. Они тянутся поперек креста и дальше через всю грудь. Затем я
вспомнил про медсканер. Просканировав грудную клетку, я посмотрел на
дисплей и недоверчиво покачал головой. Потом обследовал все тело и
затребовал распечатки томограмм. Потом долго сидел без движения. Сейчас распечатку у меня в руке. И на ультразвуковых томограммах, и на к-сечениях отчетливо различим крест... а также волоконца, которые подобно тонким щупальцам или _к_о_р_н_я_м_и_ разбегаются по всему моему телу.

Пнд 20 Янв 2014 12:52:32



Пнд 20 Янв 2014 12:52:41
 Эти дополнительные ганглии берут начало в толстом ядре, расположенном
выше грудины, и ветвятся, ветвятся... Какое-то скопище червей! Кошмар!
Насколько можно разобрать с помощью моего полевого сканера, одни
червеобразные отростки заканчиваются в миндалинах, другие - в мозгу.
Поражены оба полушария. Однако температура, метаболизм, лимфоциты - все в
норме. Реакции отторжения инородной ткани тоже нет. Из томограммы
явствует, что эти "червяки" представляют собой не что иное, как обширные
метастазы. Ткань крестоформа родственна моей собственной. ДНК моя.
Я принадлежу крестоформу.


День 116.
Каждый день я меряю шагами свою клетку. С востока и юга путь
преграждают огненные леса. С северо-востока - заросшие лесом овраги. С
севера и запада - Разлом. Трижды Двадцать и Десять не разрешают мне
спускаться в Разлом ниже базилики. Крестоформ не позволяет мне удаляться
от Разлома больше чем на десять километров.
Сначала я не мог в это поверить. Доверившись удаче и Божьей помощи, я
решил бежать через огненные леса. Но не пройдя и двух километров,
почувствовал сильную боль в груди, руках и голове. Я был уверен, что у
меня обширный инфаркт. Но, как только повернул назад, к Разлому, боль
исчезла. Я провел еще несколько подобных экспериментов, и результаты
неизменно повторялись. Стоило мне удалиться от Разлома и углубиться в
огненный лес, как тут же появлялась боль. Чем дальше я уходил, тем сильнее
она становилась, пока я не поворачивал назад.
Я начал понимать и другое. Вчера я обследовал северный участок плато
и наткнулся на обломки космического корабля. Нашел я их в камнях у оврага,
неподалеку от опушки огненного леса. Ржавая, опутанная лианами груда
металла - вот и все, что осталось от "челнока". Пробираясь между
металлическими ребрами древнего аппарата, я представлял, как все это
происходило: радость семидесяти уцелевших, короткое путешествие к Разлому,
наконец, открытие базилики и... и что? Гадать дальше бессмысленно, но...
кое-какие подозрения у меня есть. Завтра я еще раз попробую обследовать
кого-нибудь из бикура на медсканере. Теперь, когда я "принадлежу
крестоформу", может быть, они позволят мне это.
Каждый день я делаю себе томограмму. "Черви" не рассасываются. Не
исключаю, что они стали толще. А может, и нет. Я убежден, что черви по
природе своей - паразиты, хотя мой организм этого и не чувствует. Ходил на
пруд, к водопаду, изучал свое отражение в воде. Все то же длинное
стареющее лицо, которое за последние годы я стал ненавидеть. Я даже
заглянул себе в рот и, признаться, готов был увидеть серые нити, проросшие
сквозь небо и гортань. Там ничего не было.


День 117.
Бикура бесполы. Не холостяки, давшие обет безбрачия, не гермафродиты,
не сексуально-недоразвитые. Просто бесполые. Они лишены внешних и
внутренних половых органов. Напрочь - как детская пластмассовая кукла. Нет
никаких признаков, что их семенники или яичники атрофировались или удалены
хирургическим путем. Никаких признаков, что они вообще существовали. Моча
выводится через примитивный мочеиспускательный канал, который
заканчивается маленькой камерой, прилегающей к заднему проходу - своего
рода клоака.
Бета согласилась пройти обследование. Томограммы подтвердили то, чему
отказывались верить мои глаза. Дел и Тэта также согласились подвергнуться
сканированию. Сомнений нет - и остальные бикура бесполы. И нет никаких
оснований считать, что когда-то они были другими. Если предположить, что
все они родились такими, то кто, в таком случае, их родители? И как же
намерены размножаться эти бесполые куски человеческой плоти? Тут должна
быть какая-то связь с крестоформом.
Покончив с обследованием бикура, я скинул одежду и обследовал себя
самого. Крест проступает у меня на груди как розовый шрам, но я все еще
мужчина.
Надолго ли?


День 133.
Альфа мертв.
Три дня назад, утром, он сорвался со скалы. Я был рядом с ним. Мы
собирали луковицы челмы меж больших валунов неподалеку от Разлома,
километрах в трех к востоку от деревни. Последние двое суток шел дождь;
камни были мокрые и довольно скользкие. Взбираясь по откосу, я глянул
вверх и успел увидеть, как Альфа оступился и, соскользнув по каменной
плите, сорвался вниз. Он не кричал. Единственным звуком, сопровождавшим
его падение, был треск рвущейся ткани - его одежда зацепилась за камень.
Несколько секунд спустя раздался тошнотворный звук - с таким разбивается
упавший арбуз. Это тело Альфы, пролетев около восьмидесяти метров,
ударилось о выступ скалы.
За час я отыскал тропинку, по которой можно было до него добраться.
Но, еще не начиная спускаться по предательскому склону, я уже знал: ему
ничто не поможет. Впрочем, какая разница? Это мой долг.
Тело Альфы застряло между двумя большими камнями. Должно быть, смерть
наступила мгновенно; руки и ноги были переломаны, правая сторона черепа -
раздроблена. Кровь и мозг налипли на мокрый камень, словно остатки некоего
печального пиршества. Я стоял над этим маленьким телом и плакал. Не знаю,
почему. Просто плакал - и все. Плача, я прочел отходную и помолился, чтобы
Господь принял душу этого несчастного бесполого человечка. Обвязав тело
Альфы лианами, я кое-как вскарабкался обратно, а потом, в несколько
приемов, втащил наверх труп.
Мое появление с мертвецом не вызвало у бикура большого интереса. Бета
и еще человек шесть подошли, безучастно рассматривая труп. Никто не
спросил меня, как он умер. Через несколько минут небольшая группа разбрелась. Я отнес тело на мыс, где несколько недель тому назад похоронил Тука.
Плоским камнем я выкопал неглубокую могилу. И тут появился Гамма. Глаза его расширились; на какую-то долю секунды мне показалось, что он в ужасе. - Что ты делаешь? - спросил Гамма.
- Зарываю его. - Я слишком устал, чтобы пускаться в долгие объяснения.

Пнд 20 Янв 2014 12:53:17
 - Нельзя. - Это прозвучало как приказ. - Он принадлежит крестоформу.
Гамма повернулся и быстро пошел в деревню. Я с удивлением смотрел ему
вслед. Когда бикура исчез из виду, я развернул саван.
Вне всякого сомнения. Альфа был по-настоящему мертв. Для него, как и
для всей вселенной, больше не имело значения, принадлежит он крестоформу
или нет. Во время падения с него сорвало большую часть одежды, а вместе с
ней - и все его достоинство. Правая сторона его черепа была разбита и
пуста, как выеденное яйцо. Один глаз слепо смотрел в небо Гипериона,
другой, в котором еще сохранилось какое-то ленивое выражение, выглядывал
из-под полуопущенного века. Грудная клетка была совершенно изуродована; из
прорванной кожи торчали обломки костей. Обе руки были сломаны, а левая
нога вообще непонятно на чем держалась. Я на скорую руку снял томограмму.
Обследование показало обширные внутренние повреждения; даже сердце бедняги
от удара превратилось в бесформенную массу.
Я дотронулся до холодного тела. Трупное окоченение уже начиналось. Я
коснулся крестообразного рубца у него на груди и быстро отдернул руку.
Крест был теплым.
- Отойди!
Передо мной стояла Бета. Чуть поодаль столпились остальные бикура. У
меня не было никаких сомнений: если я не отойду от тела сию же секунду,
они разорвут меня на куски. Я встал. В этот момент какой-то кусочек моего
мозга (от испуга, видимо, впавшего в идиотизм) отметил, что теперь их не
Трижды Двадцать и Десять, а Трижды Двадцать и Девять. Что показалось мне
тогда весьма смешным.
Бикура подняли тело и двинулись назад, в сторону деревни. Бета
взглянула на небо, потом на меня и сказала:
- Время близко. Ты должен идти.
Мы спустились в Разлом. Тело уложили в корзину из лиан и спустили
туда же.
Солнце заходило и вот-вот должно было осветить базилику. Тело Альфы
положили на широкий алтарь и сняли с него последние лохмотья.
Не знаю, чего я ожидал, наверное, какого-нибудь ритуального
каннибализма. Я бы ничему не удивился. Но бикура просто дожидались
момента, когда разноцветные солнечные лучи ворвутся в базилику. Тогда один
из них воздел руки и нараспев произнес:
- Ты будешь следовать кресту все твои дни.
Трижды Двадцать и Десять опустились на колени и повторили эту фразу.
Я остался стоять. Молча.
- Ты будешь принадлежать крестоформу все твои дни, - сказал маленький
бикура. "Все твои дни", - хором повторили остальные, и под сводами
базилики раскатилось эхо. Закатное солнце превратило дальнюю стену в
сплошной кроваво-красный ковер, на котором отпечаталась огромная тень
креста.
- Ты будешь принадлежать крестоформу отныне и навеки... - И снова эхо
вторило голосам, а снаружи задувал ветер, и органные трубы каньона
звучали, как плач замученного ребенка.
Когда бикура закончили свою молитву, я хотел было прошептать "Аминь",
но промолчал. Я словно прирос к месту. Остальные внезапно повернулись и
вышли. С полным безразличием, будто капризные дети, вдруг потерявшие
всякий интерес к игре.
- Тебе нечего здесь делать, - сказала Бета, когда мы остались одни.
- Я так хочу, - возразил я.
Я ждал, что она будет настаивать на своем, но Бета, ни слова не
говоря, повернулась и отправилась вслед за остальными. Свет померк. Я
вышел наружу полюбоваться заходом, а когда вернулся, началось _э_т_о_.
Однажды в школе нам показывали голографический фильм. В ускоренном
темпе мы видели, как разлагается труп прыгуна. То, что природа делает за
неделю, было сжато в тридцать секунд ужаса. Внезапно крохотный трупик
комично раздулся, потом начала рваться натянутая кожа; во рту, в глазах,
на боках появились черви, и, наконец, разом, как пробка из бутылки, из
мяса вылезли кости. Затем скопище червей закрутилось справа налево, от
головы к хвосту, и в этом отвратительном водовороте мгновенно исчезла
гниющая плоть. Остались лишь кости, хрящи и шкура.
Теперь я наблюдал, как то же самое происходит с человеческим телом.
С каждой минутой становилось все темнее, но я не сдвинулся с места и
смотрел во все глаза. Гулкую тишину базилики нарушали только удары пульса,
отдававшиеся у меня в висках. Внезапно труп Альфы шевельнулся, задергался
и буквально воспарил над алтарем, сотрясаясь в яростных судорогах распада.
За несколько секунд крестоформ словно вырос в размерах и налился
краснотой, как кусок сырого мяса. Мне показалось, что я вижу волокна и
червеобразные отростки, пронизывающие разлагавшееся тело, подобно арматуре
в плавящейся восковой модели статуи. И плоть потекла.
Эту ночь я провел в базилике. Крест на груди Альфы освещал
пространство вокруг алтаря, и, когда труп шевелился, по стенам метались
причудливые тени.
Альфа покинул базилику на третьи сутки, и все это время я находился
рядом с ним. Большинство видимых изменений произошло к концу первой ночи.
Тело бикура, которого я называл Альфой, разложилось и возродилось заново
на моих глазах. Восстановленный труп напоминал Альфу, хотя и не был точной
копией. Но все повреждения исчезли. Лицо - гладкое, без морщин, как у
пластмассовой куклы - застыло в полуулыбке. На восходе солнца третьего дня
я увидел, как грудь мертвеца начала подниматься и опускаться. Затем
послышался первый вздох - с таким звуком вода льется в кожаные мехи.
Незадолго до полудня я покинул базилику и поднялся по лианам наверх.
Впереди лез Альфа.
Он все время молчит, не отвечает на вопросы и глядит прямо перед
собой бессмысленным взглядом. Иногда, заслышав отдаленные голоса, он
застывает на месте.
Когда мы вернулись в деревню, никто не обратил на нас внимания. Альфа отправился к себе в хижину и сейчас сидит там. Я сижу у себя. Минуту назад я расстегнул балахон и провел пальцем по крестообразному рубцу. Крестоформ неподвижен, он врос в мою грудь. И ждет.

Пнд 20 Янв 2014 12:53:49



Пнд 20 Янв 2014 12:53:51

День 140.
Я поправляюсь от ран и потери крови. Пытался вырезать его заостренным
камнем. Не вышло.
Ему не нравится боль. Я терял сознание, но не от боли и не от потери
крови, а значительно раньше. И стоило мне, придя в себя, возобновить свои
попытки, как я тут же отключался снова. Ему не нравится боль.


День 158.
Альфа начинает говорить. Он кажется глупее, медленнее в движениях и
лишь смутно осознает мое (или чье-либо еще) присутствие. Однако он ест и
двигается. Похоже, он все-таки узнает меня. На томограмме видны внутренние
органы молодого человека. Сердце - как у шестнадцатилетнего.
Я должен обождать еще один здешний месяц и десять дней (всего дней
пятьдесят), пока не "уснут" огненные леса. Тогда я попытаюсь уйти. Что ж,
боль так боль. Посмотрим, кто сдастся первый.


День 173.
Еще одна смерть.
Неделю назад пропал бикура со сломанным пальцем, которого я окрестил
Вилем. Вчера все разом, словно следуя сигналам радиомаяка, отправились на
северо-восток и в нескольких километрах, у большого оврага, нашли его
останки.
Очевидно, он полез на дерево за чем-то съедобным, и под ним
подломилась ветка. Смерть, должно быть, наступила мгновенно - он сломал
себе шею. Но главное - место, куда он упал. Тело (если его еще можно было
назвать телом) лежало между двумя большими буграми, под которыми гнездятся
крупные красные насекомые - Тук называл их огненными богомолами. На мой
взгляд, самое подходящее название для них - кожееды. За несколько дней
насекомые оставили от трупа одни кости. Голый скелет, несколько кусочков
кожи, обрывки сухожилий и крестоформ. Он лежал на грудной клетке, словно
чудотворное распятие давно усопшего первосвященника.
Это ужасно, но я ничего не могу с собой поделать: к печали
примешивается нотка торжества. Крестоформу ничего не сделать с этими
костями; пусть проклятый паразит игнорирует логику нашего мира, но закона
сохранения вещества ему не одолеть. Виль умер настоящей смертью. С этого
момента их уже не Трижды Двадцать и Десять, а Трижды Двадцать и Девять.


День 174.
Я глупец.
Сегодня я заговорил с ними о Виле и о его кончине. Меня удивляло
отсутствие реакции бикура на настоящую смерть одного из них. Они забрали
крестоформ, но сам скелет оставили там, где он лежал, и никаких попыток
перенести останки в базилику не предпринимали. Всю ночь мне не давала
покоя мысль: что, если они заставят меня занять его место, стать одним из
Трижды Двадцати и Десяти.
- Очень печально, - сказал я, - что один из вас умер настоящей
смертью. Что же теперь станет с Трижды Двадцатью и Десятью?
Бета пристально посмотрела на меня.
- Он не может умереть настоящей смертью, - спокойно ответил мне
маленький лысый гермафродит. - Он принадлежит крестоформу.
Вскоре после этого, в очередной раз томографируя обитателей деревни,
я узнал, в чем дело. Тот, которого я называл Тэта, внешне никак не
изменился, но в его плоть погружены уже два креста. Не сомневаюсь, что
этот бикура в ближайшие годы проявит склонность к полноте, а затем
разбухнет подобно какой-то уродливой кишечной палочке, вызревающей в чашке
Петри. Когда он/она/оно умрет, из могилы его встанут двое, и Трижды
Двадцать и Десять снова окажутся в полном комплекте.
По-моему, я схожу с ума.


День 195.
Неделю за неделей я изучаю проклятого паразита, но до сих пор не
представляю, как он функционирует. Более того, похоже, я теряю к этому
интерес. То, о чем я сейчас думаю, важнее.
Почему Бог допустил эту непристойность? Почему бикура наказаны таким образом? Почему на мою долю выпало разделить их судьбу? Каждый вечер, во время молитвы, я задаю себе эти вопросы. Но ответа нет. Только ветер в Разломе поет свою проклятую песню.

Пнд 20 Янв 2014 12:54:25
 День 214.
На оставшихся десяти страницах я должен дописать полевой дневник, а
также изложить некоторые гипотезы. Эта запись - последняя. Огненные леса
"засыпают"; завтра утром я ухожу.
Несомненно, я обнаружил самое инертное из всех человеческих
сообществ. Бикура осуществили извечную мечту о бессмертии, но отдали
взамен свою человеческую природу и бессмертные души.
Эдуард, я долго боролся со своей верой, точнее, с ее отсутствием, но
сейчас, в этом ужасном уголке забытого Богом мира, когда тело мое терзает
отвратительный паразит, ко мне странным образом вернулась вера - и вера
столь сильная, какой я не знал с поры нашего с тобою детства. Только
теперь я понял, как она необходима. Чистая, слепая вера, бросающая вызов
здравому смыслу - как спасательный круг в яростном и беспредельном океане
вселенной, где царят жестокие законы, абсолютно безразличные к судьбам
крохотных разумных существ, обитающих в нем.
День за днем я пытался покинуть район Разлома и день за днем
испытывал ужасающую боль. Она уже стала частью моего мира, как это
неестественно маленькое солнце или лазурное небо. Боль стала моим
союзником, моим ангелом-хранителем, тем звеном, что пока еще связывает
меня с человечеством. Крестоформу не нравится боль. Не нравится она и мне,
но, подобно ему, я заставлю ее служить моим целям. И сделаю я это
сознательно, а не инстинктивно, как кусок заключенной во мне чужеродной
ткани. Это безмозглое существо стремится избежать смерти любыми способами.
Я тоже не хочу умирать, но я приветствую боль и смерть как
противоположность вечному прозябанию. Жизнь священна. Я все еще
придерживаюсь этого постулата, на котором зиждется наша вера и наше учение
последние двадцать восемь веков (на протяжении которых, увы, жизнь
ценилась так дешево). Но еще более священна душа.
Я понимаю теперь, что, пытаясь подтасовать результаты раскопок на
Армагасте, я не мог возродить церковь. Самое большее, что я в силах был
предложить ей, - это лже-существование, подобное тому, что ведут эти
несчастные ходячие трупы. Если Церкви суждено погибнуть, она должна
сделать это со славою и в полном сознании своего возрождения во Христе.
Она должна сойти во тьму не покорно, но достойно - бесстрашно и с твердой
верой, как уходили до нас миллионы. Уйти, сохраняя живую связь с
поколениями людей, стоявших перед лицом смерти. С теми, кто молча умирал
за лагерной проволокой. С теми, кто сгорел в пламени ядерного пожара. С
теми, кто корчился от боли в больничных палатах. С теми, кто погиб от рук
погромщиков. Сойти во тьму - если не с надеждой, то с молитвой, что во
всем этом есть смысл, нечто стоящее всей этой боли, всех жертв. У тех, кто
ушел до нас, не было ни доказательств, ни фактов, ни убедительных теорий -
лишь тонкая нить надежды да шаткая вера. И если они все же смогли
сохранить свою хрупкую надежду пред ликом тьмы, то так же должен поступить
я... и Церковь.
Я уже не верю, что лекарство или скальпель помогут мне избавиться от
вселившегося в меня паразита, но если кто-нибудь сумеет отделить его,
изучить и уничтожить - пусть даже ценой моей жизни - я умру с сознанием
выполненного долга.
Огненные леса спокойны как никогда. А теперь спать. Мне надо выйти до
рассвета.


День 215.
Выхода нет.
Я прошел по лесу четырнадцать километров. Кое-где деревья еще
"искрят", но пройти можно. Три недели - и я прошел бы лес насквозь.
Меня не пускает крестоформ.
Боль как при затяжном сердечном приступе. Тем не менее я шел вперед.
Спотыкался, падал, полз через золу. В конце концов я потерял сознание.
Придя в себя, я обнаружил, что ползу в сторону Разлома. Раз за разом я
поворачивал обратно, проходил километр, потом метров пятьдесят ползком - и
снова терял сознание. А придя в себя, обнаруживал, что не продвинулся ни
на шаг. Весь день шла эта безумная битва за мое тело.
Перед восходом солнца бикура обнаружили меня в пяти километрах от
Разлома и принесли назад.
Боже милостивый, почему ты допускаешь все это?
У меня не остается никакой надежды вырваться отсюда, разве что
кто-нибудь придет и заберет меня.


День 223.
Снова попытка. Снова боль. Снова неудача.


День 257.
Сегодня мне исполнилось шестьдесят восемь стандартных лет. Неподалеку
от Разлома я строю часовню. Работа движется. Вчера попытался спуститься к
реке, но Бета и четверо других завернули меня назад.


День 280.
По местному исчислению я прожил на Гиперионе ровно год. Год в
чистилище или год в аду?


День 311.
Сегодня, заготавливая камни на карнизе под уступом, где будет
построена часовня, я обнаружил свои громоотводы. Должно быть, бикура
сбросили их с обрыва в ночь, когда убили Тука. Двести двадцать три дня
тому назад.
С их помощью я пройду огненные леса когда угодно. Конечно, если
позволит крестоформ. Но он не позволит. Если бы они не уничтожили мою
аптечку! Там были анестетики! Но когда я собирал шесты, у меня возникла
идея.
Я все еще продолжаю свои дилетантские эксперименты с медсканером. Так
вот, когда две недели назад Тэта сломал ногу (кость переломилась в трех
местах), я наблюдал за реакцией крестоформа. Паразит делал все возможное,
чтобы погасить боль: большую часть времени Тэта пролежал без сознания, а
его организм вырабатывал невероятное количество эндорфинов. Но переломы
были очень болезненные, и на четвертые сутки бикура перерезали Тэте горло
и отнесли его тело в базилику. Крестоформу было легче восстановить труп,
чем длительное время переносить такую боль. Непосредственно перед тем, как
они убили Тэту, я просканировал его тело. Крестоформ ослабил хватку.
Некоторые участки центральной нервной системы почти освободились от
червеобразных волокон.
Не знаю, смогу ли я причинить себе такую боль. Выдержу ли? Останусь
ли жив? Лишь в одном я уверен: бикура этого не допустят.
Сейчас я сижу возле недостроенной часовни и пытаюсь что-нибудь
придумать.


День 438.
Часовня закончена. Это труд моей жизни. Сегодня вечером, когда бикура
спустились в Разлом, дабы совершить свое ежедневное богослужение (точнее,
пародию на богослужение), я отслужил мессу перед алтарем только что
возведенной часовни. Я испек хлеб из муки челмы. По вкусу он напоминает
мягкие, желтые листья этого растения. Но для меня он был точно таким же,
как та гостия, которую я вкусил шестьдесят лет назад, впервые принимая
Святое Причастие.
Утром я совершу то, что задумал. Все готово: дневники, записи и
томограммы уложены в мешок, сплетенный мною из волокон бестоса. Это лучшее
из того, что я мог придумать.
Вместо освященного вина у меня была только вода, но в тусклом свете
заката она выглядела кроваво-красной и по вкусу напоминала вино причастия.
Идея заключается в следующем. Нужно проникнуть достаточно далеко в
огненный лес. Вся надежда на то, что деревья тесла сохраняют остаточную
активность даже во время спокойных периодов.
Прощай, Эдуард. Едва ли ты еще жив, а если даже и так, нам все равно
больше не встретиться. Нас разделяют не только годы пути, но и гораздо
более глубокая пропасть, имеющая форму креста. И все же я надеюсь снова
увидеть тебя - не в этой жизни, а в той. Которая наступит потом. Тебе
странно слышать это от меня снова? Но вот что я скажу тебе, Эдуард. Многие десятилетия я прожил в сомнениях и в великом страхе перед тем, что ждет меня впереди, но теперь наконец душа моя успокоилась, и сердце пребывает в мире.

Пнд 20 Янв 2014 12:54:58
Господи, я грешен пред Тобою
И всем сердцем осуждаю грехи свои,
Но не потому, что я утратил рай,
И не потому, что мне грозят адские муки.
Более всего я сокрушен тем, что согрешил пред Тобою.
Господь всеблагой!
Вся моя любовь
Будет принадлежать Тебе.
Я твердо решил, уповая на твою милость,
покаяться во всех моих грехах, и искупить их,
И исправить свою жизнь,
Аминь.

24:00.
Лучи заходящего солнца врываются в открытое окно часовни и заливают
светом алтарь, вырезанный из дерева потир и меня самого. Ветер в Разломе
начинает свой хорал. Для меня он - последний. Если повезет, я, с Божьей
помощью, никогда больше его не услышу.


- Это последняя запись, - сказал Ленар Хойт.
Когда священник прекратил чтение, шестеро паломников, сидевших за
столом, разом повернулись к нему, как бы пробуждаясь от общего сна. Консул
посмотрел вверх и увидел, что Гиперион стал гораздо ближе. Он занимал
теперь почти треть небосвода, и его холодный свет затмевал звезды.
- Я вернулся сюда недель через десять после того, как в последний раз
видел отца Дюре, - продолжал отец Хойт. Его голос звучал все более хрипло.
- На Гиперионе за это время прошло более восьми лет... С последней записи
в дневнике отца Дюре - около семи. - Священник явно испытывал боль, его
лицо покрылось испариной и побледнело настолько, что казалось - оно
источает какой-то болезненный свет.
- За месяц я добрался до плантации Пересебо, расположенной вверх по
реке от Порт-Романтика, - продолжал он, стараясь говорить твердо. - Я
предполагал, что плантаторы скорее скажут правду мне, чем сотруднику
консульства или местных властей. Я оказался прав. Администратор из
Пересебо по фамилии Орланди вспомнил, что отец Дюре у них останавливался.
Подтвердила это и его жена Семфа, которую отец Дюре упоминает в своих
дневниках. Управляющий несколько раз посылал тогда на плато спасательные
экспедиции, но ни одна из них не достигла цели, ибо активность огненных
лесов в тот год была исключительно высокой. Через несколько лет они
оставили всякую надежду найти Дюре или проводника Тука живыми... Тем не
менее Орланди нанял опытных пилотов, и на двух скиммерах, принадлежащих
плантации, мы отправились на плато. Мы решили пробраться в страну бикура
по самому Разлому, положившись на автоматику и на удачу. Хотя при таком
маршруте основной массив огненных лесов оставался в стороне, мы все-таки
потеряли один скиммер и четырех человек - так велика была активность
деревьев тесла.
Отец Хойт замолчал и слегка покачнули?. Схватившись за край стола,
чтобы обрести устойчивость, он откашлялся и заговорил снова:
- Рассказ мой почти окончен. Мы обнаружили деревню бикура. Их было
ровно семьдесят, и были они такие же глупые и необщительные, какими
изображает их в своих записках отец Дюре. Мне удалось выведать у них, что
он погиб, пытаясь проникнуть в огненный лес. Мешок из бестоса уцелел; там
были его дневники и томограммы. - Хойт обвел присутствующих быстрым
взглядом, затем снова опустил глаза. - Мы заставили их показать нам место,
где погиб отец Дюре. Они... они не погребли его. Его останки сильно
обгорели и разложились, но обнаруженного было достаточно, чтобы убедиться
- разряды деревьев тесла уничтожили... не только тело, но и... крестоформ.
Отец Дюре умер настоящей смертью. Мы отвезли его останки на плантацию
Пересебо и там, отслужив панихиду, предали земле. - Хойт глубоко вздохнул.
- Вопреки моим настойчивым возражениям господин Орланди уничтожил деревню
бикура и часть стены Разлома кумулятивными ядерными зарядами,
доставленными с плантации. Я не думаю, что кому-нибудь из бикура удалось
уцелеть. Вход в лабиринт и так называемая базилика, по всей видимости,
погребены обвалом. Во время экспедиции я был ранен, и потому, прежде чем
возвращаться на северный континент и заказывать билеты на-Пасем, мне
пришлось несколько месяцев провести на плантации. О существовании этих
дневников, равно как и об их содержании, знают только Орланди, монсеньер
Эдуард и те высокопоставленные сановники, которых монсеньер Эдуард счел
нужным поставить в известность. Но, насколько я знаю, в связи с дневниками
отца Поля Дюре Церковь не делала никаких заявлений.
Последние слова отец Хойт произнес стоя и сразу же сел. С его
подбородка каплями стекал пот, а лицо в отраженном свете Гипериона
казалось синевато-бледным.
- Это... все? - спросил Мартин Силен.
- Да, - с трудом ответил отец Хойт.
- Леди и джентльмены, - произнес Хет Мастин, - нам пора. Я предлагаю
всем собрать багаж и встретиться на корабле нашего друга Консула в сфере
N_11 не позже, чем через тридцать минут. Я же воспользуюсь одним из
челночных кораблей Древа и присоединюсь к вам позднее.


Не прошло и пятнадцати минут, как почти все собрались. Тамплиеры
перебросили мостик с рабочего пирса, находившегося на внутренней
поверхности сферы, к балкону верхнего яруса корабля, и Консул отвел гостей
в комнату отдыха. Тем временем клоны внесли багаж и удалились.
- Чудесный старый инструмент. - Полковник Кассад провел ладонью по
гладкой крышке "Стейнвея". - Клавикорд?
- Фортепьяно, - ответил Консул. - Сделано еще до Хиджры. Итак, все в
сборе?
- Все, кроме Хойта, - ответила Ламия Брон, усаживаясь в проекционной
нише.
Вошел Хет Мастин.
- Военный корабль Гегемонии дает вам разрешение на посадку в
космопорте Китса, - сказал капитан и огляделся. - Сейчас я пошлю матроса
узнать, что с господином Хойтом. Возможно, он нуждается в помощи.
- Не надо. - Консул постарался придать своему голосу убедительность.
- Я сам помогу ему. Не могли бы вы объяснить, как найти его каюту?
Несколько секунд капитан корабля-дерева молча смотрел на Консула,
затем сунул руку в складки своей мантии и достал диск-указатель.
- Счастливого пути! - сказал он, передавая Консулу диск. - Увидимся
на планете. В полночь мы выступаем из святилища Шрайка в Китсе.
Консул поклонился.
- Путешествие под защитой ветвей вашего Древа, Хет Мастин, доставило
мне истинное удовольствие, - произнес он официальным тоном. Повернувшись к остальным, он обвел рукой зал: - Прошу вас, устраивайтесь поудобней. Можно прямо здесь, в комнате отдыха. Или, если угодно, пройдите на нижнюю палубу, в библиотеку. Корабль сам позаботится о вас и ответит на все ваши вопросы. Как только мы с отцом Хойтом вернемся, сразу же стартуем.

Пнд 20 Янв 2014 12:55:20
>>61200507
>сознательных пони
Это как? Такое бывает?

Пнд 20 Янв 2014 12:55:36
 Каюта священника находилась в средней части "дерева", на конце
небольшой ветки. Как и предполагал Консул, указатель комлога, который
вручил ему Хет Мастин, служил также и ключом, отпирающим папиллярный
замок. После нескольких безуспешных попыток привлечь внимание священника
звонками и ударами в дверь Консул коснулся диском замка и вошел в стручок.
Отец Хойт, запрокинув голову, стоял на коленях посреди ковра из трав.
Вокруг него валялось белье, какие-то приборы, одежда и лекарства из
стандартной аптечки. Он сорвал с себя накидку и воротничок, а мокрая от
пота рубашка была разодрана в клочья. Через стенку стручка просачивался
свет Гипериона, придавая происходящему оттенок нереальности; казалось, они
находятся под водой... или в соборе, подумал Консул.
Лицо Ленара Хойта было искажено судорогой, пальцы царапали грудь.
Мышцы, вздувшиеся под бледной кожей его предплечий, пульсировали, словно
живые существа.
- Инъектор... неисправен, - задыхаясь, произнес Хойт. - Прошу вас...
Консул поспешно кивнул, приказал двери закрыться и опустился на
колени рядом со священником. Затем он вынул из его судорожно сжатых
пальцев бесполезный инъектор и извлек ампулу. Ультраморфин. Консул еще раз
кивнул и достал из аптечки, которую принес со своего корабля, новый
инъектор. Ему потребовалось всего пять секунд, чтобы заправить его
ультраморфином.
- Ради Бога, - взмолился Хойт, извиваясь в судорогах. Консулу
казалось, что он воочию видит волны боли, пробегающие по телу священника.
- Сейчас, - успокоил его Консул и перевел дыхание. - Но сначала вы
окончите свой рассказ.
Хойт, не сводя с него глаз, потянулся к инъектору. Но Консул, который
и сам обливался потом, держал прибор так, что священник не мог его
достать.
- Сию секунду, - повторил он. - Как только вы все расскажете. Мне
необходимо это знать.
Иисусе милосердный, - простонал Хойт. - Умоляю вас!
- Сейчас, сейчас, - задыхаясь, ответил Консул. - Но сначала вы
скажете мне правду.
Прерывисто дыша, отец Хойт рухнул на четвереньки.
- Негодяй! - Священник несколько раз глубоко вздохнул, потом задержал
дыхание и, наконец, справившись с судорогой, сел прямо. В безумном взгляде
его мелькнуло нечто похожее на облегчение. - И тогда... вы... введете мне?
- Да, - сказал Консул.
- Хорошо, - еле слышно прошептал Хойт. - Я скажу вам... правду.
Плантация Пересебо... как я говорил. Мы прилетели... в начале октября...
Дикий... восемь лет после того, как Дюре... исчез. О, Боже, как больно!
Спирт и эндорфины больше не действуют. Только... чистый ультраморфин...
- Понимаю, - прошептал Консул. - Инъектор готов. Но сначала рассказ.
Священник опустил голову. Пот стекал у него по щекам и переносице и
каплями падал в короткую траву. Консул заметил, что его мышцы напряглись,
словно он готовился к нападению, но затем новый приступ боли обрушился на
тщедушное тело, и Хойт обмяк.
- Тот скиммер... он не погиб... Семфа, еще двое мужчин и я... пошли
на вынужденную... рядом с Разломом... Орланди улетел дальше... вверх по
реке. Его машина... он должен был переждать, пока деревья не разрядятся...
...Бикура пришли ночью. Убили... убили Семфу, пилота... и того,
другого тоже... Забыл, как его звали... А меня... оставили в живых. - Хойт
протянул было руку к наперсному кресту, но понял, что в припадке сорвал
его. Он рассмеялся коротким смешком, но заставил себя замолчать, прежде
чем смех перешел в рыдания. - Они... рассказали мне о пути креста. О
крестоформе. Рассказали мне о... Сыне Пламени...
...На следующее утро они отвели меня... к нему. - Хойт попытался
сесть прямо. Выкатив глаза, он рвал себе щеки ногтями. Видимо, он
испытывал страшную боль, но уже не думал про ультраморфин. - Около трех
километров вглубь огненного леса... большое дерево тесла... восемьдесят...
нет, сто метров высотой, не меньше. Уже спокойно, но все еще много...
ионизация... и повсюду зола.
...Бикура не хотели... не хотели подходить слишком близко. Просто
опустились на колени и склонили свои мерзкие лысые головы. Но я... подошел
близко... должен был. Боже милостивый... Господи Иисусе, это был он. Дюре.
То, что от него осталось.
...Он забрался на три... может быть, на четыре метра... вверх по
стволу дерева... по веревочной лестнице... Соорудил себе платформу. Для
ног. Разломал громоотводы... сделал из них длинные шипы... Заточил...
Должно быть, забил камнем самый длинный... сквозь обе ступни... сквозь
платформу из бестоса... в дерево...
...Его левая рука... он забил шип между лучевой и локтевой костью...
мимо вен... как проклятые римляне. Очень надежно... Пока цел скелет...
Другая рука... правая рука... ладонью вниз. Сперва он забил шип.
Заостренный с обоих концов. Затем... нанизал свою правую руку. Каким-то
образом согнул шип. Крюк...
...Лестница свалилась... давно... но это был бестос. Не горит. Я
залез к нему. Все сгорело еще несколько лет назад... одежда, кожа, верхний
слой мяса... но мешок из бестоса все еще висел у него на шее...
...Сплав, из которого были сделаны шипы, все еще проводил ток, даже
когда... я мог чувствовать это... видеть, как это... проходит через его тело... то, что осталось от тела... ...Это все еще выглядело как Поль Дюре. Это важно. Я сообщил монсеньеру. Кожи нет. Плоть почти исчезла. Видны нервы и эти... как серые и желтые корни. Боже, какая вонь. Но это все еще выглядело как Поль
Дюре!..

Пнд 20 Янв 2014 12:56:08
 ...Я понял тогда. Понял все. Каким-то образом... даже раньше, чем
прочел дневники. Понял, что он висел здесь... о. Боже милостивый... семь
лет. Живой. Умирающий. Крестоформ... заставлял его оживать снова.
Электричество... текло через него каждую секунду все эти... семь лет.
Пламя. Голод. Боль. Смерть. Но каким-то образом проклятый... крестоформ...
всасывая вещество из дерева, может быть, из воздуха, из того, что
осталось... восстанавливал, что мог... принуждал его жить... и чувствовать
боль... снова, и снова, и снова...
...Но он победил. Боль была его союзником. Господи Иисусе... Что
такое несколько часов на кресте... а потом - копье и покой... Семь лет!..
...Но... он победил. Когда я снял мешок, крестоформ свалился с его
груди. Просто... слетел... эти проклятые корни... оборвались. А затем
то... то, что я считал трупом... человек поднял голову. Не веки. Глаза
запеклись белым. Губы исчезли. Но он посмотрел на меня и улыбнулся. Он
улыбнулся. И он умер... умер по-настоящему... там, у меня на руках. В
десятитысячный раз, но теперь по-настоящему. Он улыбнулся мне и умер.
Хойт замолчал, словно хотел остаться наедине со своими страданиями,
затем, то и дело стискивая от боли зубы, продолжил:
- Бикура отвели меня... назад... к Разлому. Орланди прилетел на
следующий день. Спас меня. Он... Семфа... я не мог... он спалил лазером
деревню, сжег бикура... на месте... они стояли, как стадо безмозглых
баранов. Я не... я не спорил с ним. Я смеялся. Боже милостивый, прости
меня. Орланди засыпал все вокруг кумулятивными снарядами... для расчистки
леса... под фибропластовые плантации.
Хойт посмотрел прямо в глаза Консулу и судорожно взмахнул правой
рукой.
- Сначала болеутоляющие средства делали свое дело. Но с каждым
годом... с каждым днем... становилось хуже. Даже в фуге... боль. В любом
случае я должен был вернуться назад. Как он мог... семь лет! О, Иисусе
милосердный, - простонал отец Хойт и впился ногтями в ковер.
Консул быстро наклонился к нему, ввел под мышку полную ампулу
ультраморфина и, когда священник стал оседать, подхватил его и бережно
уложил на ковер. Все плыло перед глазами Консула, когда он разорвал мокрую
от пота рубашку Хойта и отшвырнул лохмотья в сторону. Да, он был там, на
груди. Он затаился под бледной кожей как огромный крестоообразный червь.
Консул перевел дыхание и осторожно перевернул священника лицом вниз.
Второй крестоформ был там, где он и ожидал его обнаружить. Крестообразный
рубец чуть меньше первого проступал на худой спине священника, как раз
между лопатками. Когда пальцы Консула коснулись воспаленной плоти, Хойт
чуть заметно дернулся.
Консул действовал уверенно и неторопливо. Сперва он упаковал багаж
священника и прибрал в комнате. Затем одел Хойта - бережно, как одевают,
провожая в последний путь, тело родного человека.
Комлог Консула подал сигнал вызова.
- Пора стартовать, - раздался голос полковника Кассада.
- Идем, - ответил Консул. По комлогу он вызвал клонов, чтобы отнести
багаж. Но отца Хойта он понес сам. Тело казалось почти невесомым.
Дверь стручка распахнулась, и Консул вышел из густой тени ветвей в
сине-зеленое сияние Гипериона, заполнявшего теперь весь небосвод.
Обдумывая легенду, которую ему предстоит рассказать остальным. Консул
помедлил секунду и еще раз посмотрел в лицо спящему священнику. Потом
бросил взгляд вверх, на Гиперион, и пошел дальше. Даже если бы сила
тяжести была здесь такой же, как на Земле, подумал Консул, ноша не показалась бы ему тяжелой. Его ребенка давно не было в живых, но сейчас к нему вернулось то давнишнее, напрочь забытое чувство - чувство отца, который несет в постель уснувшего сына.

Пнд 20 Янв 2014 12:56:43
2



В Китсе, столице Гипериона, было тепло и пасмурно. Дождь прекратился,
но над городом медленно ползли тяжелые облака, наполняя воздух соленым
дыханием океана, лежавшего в двадцати километрах к востоку. Под вечер,
когда серый день выцвел и превратился в серые сумерки, громкий двойной
удар потряс город, эхом отразившись от превращенного в гигантскую статую
одинокого пика на юге. Облака запылали голубым огнем, и полминуты спустя
из них вынырнул эбеново-черный космический корабль. Поддерживаемый столбом
термоядерного пламени, он медленно опускался, помигивая красными и
зелеными навигационными огнями.
На высоте тысячи метров зажглись посадочные огни корабля, и сразу же
со стороны космопорта, расположенного к северу от столицы, навстречу ему
поднялись три лазерных луча. Словно приветствуя корабль, они захватили его
в рубиновый треножник. На высоте трехсот метров космолет перешел в
планирующий режим, плавно, как пивная кружка по мокрой стойке, скользнул в
сторону и невесомо погрузился в подготовленную для него посадочную шахту.
Струи воды под высоким давлением начали омывать шахту и основание
корабля. Облака пара поднимались вверх и, смешиваясь с завесой редкого
дождя, расползались по мощеной равнине космопорта. Когда выключили воду,
наступила тишина, нарушаемая лишь шепотом дождя и потрескиванием
остывающего корпуса корабля.
Через минуту в двадцати метрах над ограждением шахты из головного
обтекателя выдвинулся небольшой балкон. На него вышли пятеро.
- Благодарю вас за приятное путешествие, сэр. - Полковник Кассад
учтиво поклонился Консулу.
Тот кивнул в ответ и, облокотившись на перила, глубоко вдохнул свежий
воздух. Бисеринки дождя тут же усыпали его плечи и брови.
Сол Вайнтрауб расстегнул свою сумку-люльку и взял ребенка на руки.
Перемена давления или температуры, новые запахи, движение, шум или все это
вместе - разбудило девочку, и она громко заплакала. Вайнтрауб принялся
укачивать ее, но плач не прекращался.
- Подходящий комментарий по случаю нашего прибытия, - бросил Мартин
Силен. Поэт был облачен в длинную пурпурную накидку и красный берет,
сдвинутый к правому уху. Он захватил с собой стакан и уже успел к нему
приложиться. - Клянусь распятием, здесь все переменилось.
Консул, который не был на Гиперионе всего восемь местных лет, только
покачал головой. Когда он жил в Китсе, космопорт находился в девяти
километрах от города, теперь же лачуги, палатки и грязные улицы окружали
летное поле со всех сторон. В те дни маленький порт принимал не более
одного корабля в неделю, сейчас Консул насчитал на поле не менее двадцати
космолетов. На месте одноэтажного домика, в котором размещались портовое
управление и таможня, высилось огромное, собранное из готовых блоков
здание; на западе, там где поле сильно раздавалось вширь, появилось с
дюжину новых вышек и шахта, а по периметру космопорта торчали десятки
стандартных, защитного цвета модулей. Консул знал, что в них может
размещаться все что угодно, от наземных станций управления до казарм. Из
кучки таких же коробок на дальнем конце посадочной полосы тянулся к небу
лес причудливых антенн.
- Прогресс, - пробормотал Консул.
- Война, - возразил полковник Кассад.
- Глядите, там люди. - Ламия Брон, указала на юг, в сторону главных
ворот, где за внешней оградой и фиолетовым защитным полем беззвучно
бушевало тускло-коричневое море.
- Боже мой, - Консул не мог сдержать удивления, - действительно!
Кассад включил бинокль, и они начали по очереди разглядывать
многотысячную толпу, осаждавшую проволочные ограждения и защитное поле.
- Зачем они там стоят? - спросила Ламия. - Что им надо?
Даже здесь, на расстоянии полукилометра, чувствовался угрожающий
напор людской массы. Морские пехотинцы в темной форме несли караул на
внутренней стороне периметра, из чего Консул заключил, что узкая полоска
земли между проволокой, силовым полем и цепочкой морских пехотинцев почти
наверняка заминирована или простреливается лучами смерти. А может, и то и
другое.
- Чего они хотят? - повторила Ламия.
- Убраться отсюда, только и всего, - невозмутимо ответил ей Кассад.
Еще до того, как полковник заговорил. Консул понял, что палаточный
городок вокруг космопорта и толпа у ворот - явления неизбежные. Население
Гипериона приготовилось покинуть планету. Должно быть, каждый раз, когда в
порту садится корабль, у ворот возникает этот безмолвный прибой.
- Ну, один все-таки останется. - Мартин Силен указал на юг, где за
рекой высился одинокий пик. - Его хнычущее величество, старина Уильям,
упокой, Господи, его грешную душу. - В наступивших сумерках лицо
Печального Короля едва проступало сквозь завесу дождя. - Я знал его,
Горацио, - произнес пьяный поэт. - Человек бесконечно остроумный. Шутки,
шутки... и хоть бы одна смешная. Самая настоящая ослиная задница, Горацио.
Прикрыв дочку от моросящего дождя, Сол Вайнтрауб отошел в сторону,
чтобы ее плач не мешал беседе.
- Смотрите, едут, - неожиданно сказал он и мотнул головой.
По мокрой бетонке к кораблю катил автомобиль наземной службы,
покрытый камуфляжной полимерной пленкой, за которым следовал армейский ТМП
- транспортер на магнитной подушке, оснащенный для передвижения в слабом магнитном поле Гипериона вспомогательными турбонагнетателями. Мартин Силен, все это время созерцавший мрачный лик Печального Короля Билли, продекламировал тихим, едва слышным голосом:

Пнд 20 Янв 2014 12:56:48



Пнд 20 Янв 2014 12:56:56
Вайп ГИПЕРИОНОМ ИТТ.
Я понял что Двач еще не доконца потерян.

Пнд 20 Янв 2014 12:57:04
>>61200296
Теперь очень даже в кассу, зря ты так.


Пнд 20 Янв 2014 12:57:25

В угрюмой тьме затерянной долины,
Вдали от влажной свежести зари,
И полдня жгучего, и одинокой
Звезды вечерней, - в мрачной тишине
Сидел Сатурн, как тишина, безмолвный,
Недвижный, как недвижная скала.
Над ним леса, чернея, громоздились,
Подобно тучам...
[Д.Китс. "Гиперион". Книга первая, 1-8]

На балкон, сжимая голову руками, вышел отец Хойт. Широко открытые
глаза и отсутствующий взгляд делали его похожим на разбуженного ребенка.
- Мы прибыли? - спросил он.
- А как же, блин! - вскричал Мартин Силен, возвращая бинокль
полковнику. - Давайте же спустимся и поприветствуем жандармов!


Молоденький лейтенант морской пехоты внимательно просмотрел диск с
разрешением на посадку, который Хет Мастин получил от командира эскадры,
но надменное выражение так и не сошло с его лица. Оставив паломников
мокнуть под дождем, он принялся неторопливо сканировать чипы с их визами,
время от времени бросая замечания лениво-заносчивым тоном - типичная
мелкая сошка, дорвавшаяся до власти. Однако, взяв чип Федмана Кассада, он
тут же поднял глаза, сразу сделавшись похожим на удивленного зверька:
- Полковник Кассад?
- Полковник в отставке, - уточнил Кассад.
- Извините... сэр, - заикаясь, пробормотал лейтенант и стал торопливо
совать паломникам их чипы. - Я не знал, что вы в этой группе, сэр. То
есть... капитан только сказал... я имею в виду... мой дядя был с вами на
Брешии, сэр. Я хочу извиниться... все, что в наших силах... я и мои
люди...
- Вольно, лейтенант, - сказал Кассад. - Лучше скажи, можно отсюда
как-нибудь добраться до города?
- Ну... в общем, сэр... - Молодой морской пехотинец попытался
потереть подбородок, но вовремя вспомнил про шлем. - Да, сэр! Но проблема
в том, что на вас может накинуться толпа и... К тому же эти проклятые ТМП
ни хрена не пашут на этой... ой, простите, сэр. Понимаете, наземный
транспорт возит только грузы, а все скиммеры заняты до двадцати двух
ноль-ноль, но я был бы счастлив предоставить в ваше распоряжение...
- Минутку, - прервал его Консул. Метрах в десяти от них приземлился
потрепанный пассажирский скиммер, вдоль кожуха которого тянулась
золотистая геодезическая линия - эмблема Гегемонии. Из кабины неловко
выбрался высокий тощий мужчина.
- Тео! - закричал Консул и бросился навстречу прилетевшему. Они
протянули было друг другу руки, но потом, передумав, крепко обнялись. -
Черт возьми, - Консул улыбнулся, - ты хорошо выглядишь, Тео!
В самом деле, хотя разница в возрасте между Консулом и бывшим его
помощником сократилась на шесть лет, внешне тот почти не изменился: то же
худое лицо, мальчишеская улыбка и густая рыжая шевелюра, привлекавшая
внимание всех незамужних (а также некоторых замужних) сотрудниц
консульства. От своей ставшей притчей во языцех застенчивости Тео Лэйн
тоже не избавился - вот и сейчас он то и дело без всякой нужды поправлял
старомодные очки в роговой оправе. Впрочем, молодой дипломат больше никак
не проявлял свои чувства.
- Хорошо, что вы вернулись, - сказал Тео.
Консул повернулся и начал представлять своего друга паломникам, но
затем вдруг остановился.
- Боже мой, - сказал он, - ты ведь теперь консул. Извини, Тео, я не
подумал об этом.
Тео Лэйн улыбнулся и снова поправил очки.
- Не беспокойтесь, сэр, - сказал он. - Теперь я уже не консул.
Последние несколько месяцев я выполняю обязанности генерал-губернатора.
Комитет местного самоуправления в конце концов потребовал - и получил -
формальный статус колонии. Приветствую вас в новом мире Гегемонии.
На мгновение Консул опешил, потом снова бросился обнимать бывшего
протеже:
- Поздравляю, Ваше Превосходительство!
Тео заулыбался и взглянул на небо:
- Похоже, скоро начнется настоящий ливень. Господа, прошу вас ко мне
в скиммер. Я отвезу вас в город. - Новый генерал-губернатор улыбнулся
морскому пехотинцу: - Лейтенант?
- Да, сэр, - офицер замер по стойке смирно.
- Не могли бы вы дать нам своих людей погрузить багаж? Мы хотели бы
улететь побыстрее - дождь вот-вот разойдется...


Скиммер летел на юг вдоль шоссе, строго выдерживая
шестидесятиметровую высоту. Консул сидел на переднем пассажирском сиденье,
остальные паломники удобно расположились позади, в откидных пластиковых
креслах. Мартин Силен и отец Хойт спали. Дочка Вайнтрауба перестала
плакать и самозабвенно сосала синтетическое материнское молоко из мягкой
бутылочки.
- Как все изменилось, - сказал Консул. Он прижался щекой к усеянному
дождевыми каплями куполу кабины и посмотрел вниз.
Там царил настоящий хаос. На протяжении всего трехкилометрового пути
до городских предместий склоны холмов и оврагов были облеплены тысячами
лачуг и навесов. Под мокрыми брезентовыми крышами зажигались огни, освещая
сновавшие между грязными лачугами столь же грязные человеческие фигуры.
Вдоль старого шоссе Китс-Космопорт построили высокий забор, а саму дорогу
расширили и заменили на ней покрытие. Сейчас по ней тянулись навстречу
друг другу два потока автомобилей и грузовиков на воздушной подушке,
выкрашенных в защитный цвет или покрытых полимерным камуфляжем. Впереди
сверкали огни Китса. Казалось, их стало больше, и горели они там, где
их-прежде не было, - в речной долине и на холмах.
- Три миллиона, - сказал Тео, словно читая мысль своего бывшего шефа.
- По меньшей мере, три миллиона. И с каждым днем их все больше.
Консул взглянул на него:
- Когда я уезжал, на планете насчитывалось не больше четырех с
половиной миллионов жителей.
- Сейчас, наверное, столько же, - сказал новый генерал-губернатор. -
Но все стремятся в Китс. Все хотят, пока не поздно, попасть на корабль и
унести отсюда ноги. Некоторые ждут, когда построят портал, но большинство
не верит, что мы управимся вовремя. Боятся.
- Кого? Бродяг?
- Их тоже, - ответил Тео. - Но еще больше - Шрайка.
Консул отодвинулся от холодного стекла.
- Стало быть, это уже перевалило через Уздечку?
Тео невесело рассмеялся:
- ЭТО везде. Точнее говоря, не ЭТО, а ЭТИ. Люди уверены, что этих
тварей несколько десятков или даже сотен. Сообщения о жертвах Шрайка идут
со всех трех континентов. Спокойно только в столице, в больших городах - в Эндимионе, например, и на отдельных участках побережья вдоль Гривы. - И сколько человек погибло? - спросил Консул, хотя ответ его не
интересовал.

Пнд 20 Янв 2014 12:58:09
 - По меньшей мере, тысяч двадцать, включая сюда и пропавших без
вести. Много раненых, но тут уж Шрайк ни при чем, не так ли? - Тео вновь
усмехнулся. - Шрайк всегда доводит дело до конца. Люди случайно стреляют
друг в друга, падают с лестниц, от страха прыгают из окон или давят друг
друга в толпе. Хрен знает что.
За те одиннадцать лет, это Консул проработал вместе с Тео Лэйном, он
не слышал от него ни одного грубого слова.
- А что же ВКС? Есть от них какой-нибудь толк? - спросил Консул. -
Могут они остановить Шрайка хотя бы на подступах к большим городам?
Тео покачал головой.
- Армия не может ни черта. Конечно, толпу она успокаивает. Люди
видят: морские пехотинцы на месте, значит, космопорт открыт, а гавань в
Порт-Романтике пока в безопасности. Но армия даже не пытается задержать
Шрайка. Они ждут нападения Бродяг.
- А что же ССО? - спросил Консул, догадываясь, что от почти
необученных сил самообороны толку мало.
Тео фыркнул:
- Из двадцати тысяч убитых, по крайней мере, восемь - ополченцы ССО.
Генерал Брэкстон повел свою "Третью Боевую" вверх по Речной Дороге, чтобы,
как он выразился, "разбить Шрайка в его логове". И с тех пор о нем ничего
не слышно.
- Ты шутишь, - произнес Консул, но одного взгляда на лицо друга было
достаточно, чтобы понять: тому вовсе не до шуток. - Тео, - спросил он, -
как тебе удалось выкроить время, чтобы встретить нас в космопорте?
- Я его не выкраивал. - Генерал-губернатор оглянулся. Одни паломники
спали, другие устало смотрели в окна. - Просто я хотел поговорить с вами.
Не ходите туда!
Консул покачал головой, но Тео с силой сжал его руку.
- Послушайте, что я вам скажу. Я знаю, как трудно вам было вернуться
сюда после... Но нельзя же вот так, ни с того ни с сего, бросать все к
чертовой матери... Короче говоря, выкиньте из головы саму мысль об этом
дурацком паломничестве. Оставайтесь в Китсе.
- Но не могу же я... - начал было Консул.
- Послушайте, что я вам скажу, - настойчиво повторил Тео. - Причина
первая. Вы - самый блестящий дипломат Гегемонии, лучший специалист по
кризисным ситуациям из всех, кого я знал, а нам нужны профессионалы.
- Но это еще не...
- Помолчите. Причина вторая. Ни вы, ни ваши спутники не смогут
подобраться к Гробницам Времени ближе, чем на двести километров. Это в
добрые старые времена чертовы самоубийцы без труда проникали к самым
Гробницам и могли даже посидеть там с недельку, а потом передумать и
вернуться домой. Теперь ситуация изменилась. Шрайк наступает. Это как
чума.
- Понимаю. Но тем не менее...
- Причина третья. Вы нужны мне. Я связывался с Тау Кита, просил Центр
прислать мне кого-нибудь в помощь. Когда я узнал, что вы прилетаете... ну,
черт возьми, последние два года я только об этом и думаю.
Консул покачал головой, еще не вполне понимая, в чем дело.
Скиммер повернул к центру города, затормозил и неподвижно завис в
воздухе. Оторвав взгляд от приборной доски, Тео посмотрел Консулу прямо в
глаза.
- Я хочу, чтобы вы приняли на себя полномочия генерал-губернатора.
Сенаторы возражать не станут. За исключением разве что госпожи Гладстон.
Но пока она поймет, в чем дело, будет уже поздно.
Консула словно ударили под дых. Он отвел взгляд и уставился вниз, на
лабиринт узких улочек и покосившихся домишек Джектауна, Старого города.
Наконец он выдавил из себя:
- Я не могу, Тео.
- Послушайте, если вы...
- Нет, не могу. Ничего хорошего из твоей затеи не выйдет, но дело
даже не в этом. Я просто-напросто не могу. Я должен совершить
паломничество.
Тео поправил очки и отвернулся.
- Видишь ли, Тео, из всех профессиональных дипломатов, с которыми мне
приходилось работать, ты - самый знающий и толковый. А я уже восемь лет
как отошел от дел. Я думаю...
Тео быстро кивнул и прервал его:
- Вы хотите попасть в Святилище Шрайка?
- Да.
Скиммер немного покружил в воздухе и сел. Погруженный в свои мысли.
Консул понял это, только когда боковые двери сложились вдвое и откинулись
вверх.
- Слава Богу, добрались, - сказал Сол Вайнтрауб.
Паломники выбрались из машины и застыли, пораженные: груды камней и
обгоревшие развалины - вот и все, что осталось от Святилища Шрайка. С тех
пор как примерно двадцать пять местных лет тому назад Гробницы Времени
снова стали опасными и были закрыты для посещения, самым популярным местом
у туристов, прилетающих на Гиперион, сделалось Святилище. Занимавший целых
три городских квартала главный храм Церкви Шрайка был увенчан заостренным
стопятидесятиметровым шпилем и являл собой некое жутковатое подобие
кафедрального сбора. В его каркасе из сверхпрочного сплава, в
стремительных, будто текущих линиях каменных контрфорсов, угадывалась
пародия на готику, изобилие архитектурных трюков, основанных на обмане
зрения, - ложные перспективы, "невозможные" углы - придавало ему сходство
с гравюрами Эшера, а потайные комнаты, крытые и внутренние дворики
вызывали в памяти кошмарные видения Босха. Но еще сильнее Святилище
напоминало о прошлом Гипериона. Оно само было прошлым Гипериона.
А теперь его не стало. Лишь груды почерневших камней напоминали о
величественном здании, некогда высившемся на этом месте. Оплавленные фермы
поднимались над развалинами, словно ребра скелета какого-то гигантского
чудовища. Подвалы и подземные ходы, проложенные триста лет назад, были
погребены под обломками. Консул подошел к краю ближайшей ямы и задумался.
Легенда гласила, что подземелье Святилища соединяется с лабиринтом...
- Здесь, похоже, прошлись "адской плетью". - Мартин Силен ввернул
древнее название лазерного оружия большой мощности. Сейчас, стоя рядом с
Консулом у края ямы, поэт, казалось, внезапно протрезвел. - Когда-то здесь
было только Святилище и часть Старого города. Но после катастрофы у
Гробниц Времени Билли решил перенести Джектаун сюда, поближе к Святилищу.
И вот его нет. Боже мой...
- Ерунда.
Все посмотрели на Кассада.
- Ерунда. - Внимательно рассматривавший камни полковник поднялся на
ноги. - Адская плеть туг ни при чем. Били плазменными кумулятивными
снарядами. И не один раз.
- Вы и теперь хотите отправиться в это бессмысленное паломничество? -
спросил Тео. - Давайте вернемся в консульство. - Он обращался к Консулу,
но его приглашение было адресовано всем паломникам.
Консул отвернулся от ямы и впервые заговорил со своим бывшим
помощником как с генерал-губернатором осажденной планеты Гегемонии:
- Мы не можем. Ваше Превосходительство. По крайней мере, я. Другие
пусть решают сами.
Все отрицательно покачали головами. Силен и Кассад начали выгружать
багаж. Дождь превратился в легкую изморось, падающую откуда-то сверху из
темноты. В эту секунду Консул заметил, что над крышами соседних домов висят два армейских боевых скиммера. Темнота и "кожа хамелеона" - полимерное покрытие, способное менять цвет - делали машины почти невидимыми, и лишь слабый блеск водяных капель выдавал их присутствие. "Конечно, - подумал Консул, - генерал-губернатору не полагается путешествовать без эскорта".

Пнд 20 Янв 2014 12:58:38



Пнд 20 Янв 2014 12:58:50
>>61200843
До этого был Азимов, кстати.

Пнд 20 Янв 2014 12:58:50
 - А жрецам удалось бежать? Кто-нибудь остался в живых после того, как
разрушили Святилище? - спросила Ламия Брон.
- Да, - ответил Тео. Властитель пяти миллионов обреченных душ снял
очки и протер их о рубашку. - Все жрецы и служки бежали через подземные
ходы. Толпа осаждала Святилище несколько месяцев. Ее предводительница,
женщина по имени Каммон (родом откуда-то с востока, с той стороны
Травяного моря), много раз предупреждала осажденных, что против них будет
применено оружие. Только после этого по Святилищу открыли огонь из DL-20.
- Куда же смотрела полиция? - спросил Консул. - ССО? Армия, наконец?
Тео Лэйн улыбнулся, и на мгновение Консулу показалось, что перед ним
тот юноша, которого он когда-то знал, а не человек на несколько десятков
лет старше.
- Пока вы летели, прошло три года, - сказал он. - Вселенная
изменилась. Адептов культа Шрайка травят по всей Сети. Можете себе
представить, как к ним относятся здесь. А у полиции Китса и без того полно
забот. Ей надо поддерживать военное положение, которое я ввел четырнадцать
месяцев назад. Когда толпа поджигала Святилище, полицейские и ополченцы
стояли в сторонке и наблюдали. Я тоже. В ту ночь здесь собралось до
полумиллиона человек.
Сол Вайнтрауб подошел ближе.
- Они знают о нас? Об этом последнем паломничестве?
- Едва ли, - ответил Тео. - Иначе вас уже не было бы в живых. Вы,
наверное, думаете, что они будут рады любому, кто попытается умиротворить
Шрайка, но толпа видит только одно: вас выбрала Церковь Шрайка. Мне
пришлось даже отменить решение собственного Консультативного Совета,
который требовал уничтожить ваш корабль, прежде чем он войдет в атмосферу.
- Но почему? - спросил Консул. - Я хотел сказать: почему вы отменили
их решение?
Тео вздохнул и поправил очки:
- Гегемония все еще нужна Гипериону, а госпожа Гладстон, даже если
Сенат ее не во всем поддерживает, все еще сохраняет вотум доверия
Альтинга. Кроме того, вы нужны мне.
Консул посмотрел на развалины Святилища Шрайка.
- Ваше паломничество закончилось, еще не начавшись, - сказал
генерал-губернатор Тео Лэйн. - Так вы согласны вернуться в консульство...
по крайней мере в роли советника?
- Весьма сожалею, - ответил Консул, - но это невозможно.
Ни говоря ни слова, Тео повернулся, нырнул в скиммер и улетел.
Размытые пятна машин эскорта последовали за ним.
Дождь усилился. В наступающей темноте паломники придвинулись друг к
другу. Вайнтрауб соорудил над Рахилью некое подобие капюшона, но стук
дождевых капель по пластику, по-видимому, напугал девочку, и она снова
раскричалась.
- Что будем делать? - Консул вглядывался в темные провалы узких улиц.
Мокро поблескивали сваленные в кучу чемоданы. В воздухе стоял запах гари.
Мартин Силен усмехнулся:
- Я знаю тут неподалеку один бар.


Оказалось, Консул тоже знал его; за одиннадцать лет службы на
Гиперионе ему не раз доводилось бывать в "Цицероне".
Большинство названий в Китсе, да и вообще на Гиперионе, восходили к
литературным источникам эпохи до Хиджры. "Цицерон" составлял исключение.
По слухам, бар был назван в честь одного из районов Мегаполиса Старой
Земли: то ли Чикаго, то ли Калькутты. Но только Стен Левицкий, владелец и
правнук основателя бара, точно знал, откуда взялось название, правда,
секрет этот он держал при себе. Полтора века назад бар представлял собой
просто-напросто забегаловку на верхнем этаже одного из тех покосившихся от
старости домов, что стояли и до сих пор стоят вдоль реки Хулай. Теперь он
занимал по девять этажей в каждом из четырех покосившихся от старости
домов, стоявших вдоль реки. На протяжении десятилетий интерьер "Цицерона"
менялся, но неизменными оставались низкие потолки, густой табачный дым и
негромкий разговор за соседними столиками... Все это создавало ощущение
уединенности среди всеобщей суеты.
Этой ночью, однако, уединиться было невозможно. Подойдя к бару со
стороны Болотного переулка. Консул и его спутники втащили багаж... и
остановились в растерянности.
- Черт побери, - пробормотал Мартин Силен.
"Цицерон" выглядел так, словно его захватили орды варваров. Все столы
и кресла были заняты посетителями - в основном мужчинами. На полу в
беспорядке валялись какие-то мешки, оружие, свернутые спальники, армейское
снаряжение явно устаревшего образца, ящики с провиантом и прочий хлам.
Впечатление было такое, что здесь обосновалась целая армия беженцев...
точнее, бежавшая армия. Атмосфера "Цицерона", дышавшая некогда ароматами
бифштексов, вина, стима, эля и табака, пропиталась едкой вонью - запахом
немытых тел, мочи и безнадежности.
В этот момент, словно материализовавшись из темноты, на пороге
возникла огромная фигура Стена Левицкого. Его ручищи сохранили былую силу,
но лохматая черная шевелюра надо лбом отступила на несколько сантиметров
назад, а вокруг темных глаз появились частые морщинки. Сейчас глаза
хозяина бара были широко открыты: он изумленно смотрел на Консула.
- Привидение, - произнес он наконец.
- Нет.
- Так ты же умер!
- Нет.
- Вот черт! - закричал Стен Левицкий и, схватив Консула за бицепсы,
легко, словно пятилетнего ребенка, поднял его в воздух. - Черт возьми!
Жив! А что ты тут делаешь?
- Проверяю лицензии на торговлю спиртным, - улыбнулся Консул, - и до
тебя добрался. Да отпусти же ты меня наконец!
Левицкий осторожно опустил Консула, похлопал его по плечу и расплылся
в улыбке. Потом посмотрел на Мартина Силена, и улыбка сразу же сползла с
его губ.
- Странное дело, - сказал он, нахмурившись. - В первый раз тебя вижу,
а лицо твое мне будто знакомо.
- Я знал твоего прадеда, - сказал Силен. - В связи с чем позволю себе
задать один вопрос: не осталось ли у тебя того самого эля, что варили еще
до Хиджры? Горячего английского эля, отдающего лосиной мочой? Ни разу в
жизни мне не удалось напиться его вдосталь!
- Ничего не осталось, - сказал Левицкий и вдруг взмахнул рукой: -
Черт возьми, припоминаю. Сундучок прадедушки Джири... Старая голограмма...
сатир на улицах древнего Джектауна... Быть не может! - Он уставился на
Силена, потом перевел взгляд на Консула и поочередно дотронулся до них. - Два призрака. - Нет. Просто шестеро усталых путников, - сказал Консул. Ребенокснова запищал. - Точнее, семеро. У тебя найдется где переночевать? Левицкий повернулся на месте и развел руками:

Пнд 20 Янв 2014 12:59:22
>>61200954
Молодца, продолжай.

Пнд 20 Янв 2014 12:59:34
 - Везде то же самое. Свободных мест нет. Еды нет. Вина нет. - Он
скосил глаза на Мартина Силена: - Эля нет. Мой бар превратился в гостиницу
- правда, без кроватей. Эти ублюдки из ССО разместились здесь, как дома,
ни черта не платят, пьют какую-то вонючую бурду собственного изготовления
и ждут конца света. Я лично подозреваю, что это случится довольно скоро.
Место, где стояли сейчас паломники, в старые времена именовалось
мезонином. Их багаж почти затерялся среди разбросанного по полу барахла.
Повсюду, расталкивая плечами толпу, сновали какие-то личности
сомнительного вида. Время от времени они оценивающе поглядывали на
прибывших - в особенности на Ламию, но та стояла с невозмутимым видом и
холодно парировала нахальные взгляды.
Стен Левицкий пристально посмотрел на Консула:
- Есть еще столик на балконе. Пятеро "коммандос" из Отряда Смертников
паркуются там уже неделю. Сидят, понимаешь, разъясняют всем вокруг - и
друг другу - как они изничтожат легионы Бродяг голыми руками. Вам нужен
столик, вот я и вышвырну этих молокососов.
- Что ж, попытайтесь, - сказал Консул.
Левицкий уже повернулся, собираясь уйти, как вдруг Ламия положила
руку ему на плечо:
- Давайте я вам помогу.
Левицкий, усмехнувшись, пожал плечами:
- Ну, особой нужды в этом нет, но ваше общество доставит мне
удовольствие. Пойдемте.
Они растворились в толпе.


На балконе четвертого этажа поместилось как раз шесть стульев да еще
обшарпанный стол. Хотя на всех этажах, на лестницах и в проходах была
дикая давка, никто не осмелился претендовать на освободившееся место,
после того как Левицкий и Ламия побросали протестовавших "коммандос" через
перила в реку, протекавшую под балконом. Потом Левицкий каким-то чудом
добыл для них корзинку с хлебом и холодной говядиной, а также огромный
кувшин пива.
Паломники ели молча. Голод после фуги был обычным явлением, но сейчас
к нему примешивались усталость и подавленное настроение. Темноту на
балконе рассеивали лишь тусклый свет из бара да фонари проплывавших по
реке барж. Большинство домов, стоявших на берегу, уже погрузилось во тьму,
но в других районах города еще горели огни, отражавшиеся в низко нависших
облаках. Метрах в пятистах вверх по течению виднелись развалины Святилища
Шрайка.
- И что же дальше? - спросил отец Хойт, пришедший в себя после
двойной дозы ультраморфина. Сейчас он балансировал на грани между болью и
покоем.
Ответа не последовало, а Консул прикрыл глаза. Ему не хотелось брать
на себя роль руководителя. Сидя на балконе бара "Цицерон", так легко было
впасть в ритм прежней жизни: всю ночь он будет пить, а ближе к утру, когда
рассеются облака, - любоваться на предрассветный дождь метеоров. Потом,
покачиваясь, он добредет до своей пустой квартиры у рынка. Часа через
четыре, приняв душ и побрившись, он потащится в консульство. От безумной
ночи останутся только красные прожилки в глазах и дикая головная боль. Он
доверится Тео - такому спокойному, такому толковому трудяге Тео - и
как-нибудь проживет это утро. А потом, доверившись судьбе, как-нибудь
проживет день. Потом он вернется в "Цицерон" и, доверившись вину,
как-нибудь проживет ночь. И так, доверившись сознанию своей
незначительности, он проживет жизнь.
- Все ли готовы отправиться в паломничество?
Консул быстро открыл глаза. В дверном проеме стояла фигура в плаще с
капюшоном; на мгновение Консулу показалось, что это Хет Мастин, однако
вошедший был значительно ниже ростом и в его голосе отсутствовали
характерные для тамплиеров металлические нотки.
- Если вы готовы, пора выходить, - произнесла тень.
- Кто вы? - спросила Ламия Брон.
Неизвестный, однако, на вопрос не ответил, а лишь повторил:
- Нужно выходить. Немедленно.
Стараясь не удариться головой о потолок, Федман Кассад поднялся,
схватил закутанную в плащ фигуру за плечо и быстрым движением левой руки
сбросил с ее головы капюшон.
Перед паломниками предстало существо с голубой кожей и такими же
голубыми, почти незаметными на фоне лица глазами.
- Андроид! - воскликнул Ленар Хойт.
Консул удивился меньше остальных. Уже более ста лет в Гегемонии было
запрещено иметь андроидов, и биотехническая промышленность перестала их
выпускать, но на отдаленных, неосвоенных планетах, таких, как Гиперион, их
продолжали держать для тяжелых работ. Церковь Шрайка использовала
андроидов постоянно, ибо ее учение объявило их свободными от первородного
греха. А коль скоро андроид духовно превосходит человека, он не подлежит
жестокой и неотвратимой каре Шрайка.
- Поторопитесь, - прошептал андроид, натягивая на голову капюшон.
- Ты из Святилища? - спросила Ламия.
- Тише! - быстро ответил андроид. Он выглянул в холл, потом вернулся
и кивнул головой. - Прошу вас следовать за мной. И побыстрее.
Все поднялись и затоптались на месте. Кассад небрежно расстегнул свою
кожаную куртку. Консул заметил, что за поясом у полковника поблескивает
нейродеструктор, или, как его еще называли, "жезл смерти". В обычной
ситуации он почувствовал бы себя неуютно уже при одной мысли об этом
предмете: достаточно малейшей ошибки - и у всех, кто окажется поблизости, синапсы превратятся в кашу. Но сейчас он испытал странное облегчение при виде смертоносного оружия.
- А как же багаж... - начал было Вайнтрауб.
- О нем позаботятся, - прошептал человек в капюшоне. - Нам нужно спешить. Паломники, усталые, как вздох, спустились вслед за анероидом по лестнице и исчезли в ночи.

Пнд 20 Янв 2014 12:59:54
>>61200843
Кстати да, необычная тема вайпа.

Пнд 20 Янв 2014 13:00:18



Пнд 20 Янв 2014 13:00:19
 Консул спал долго. Через полчаса после того, как рассвело, солнечные
лучи, проникшие в каюту сквозь щель между шторами, подползли к его
подушке, и он, не просыпаясь, перевернулся на другой бок. Еще через час
раздался громкий шум - меняли уставших мант, которые всю ночь тянули
баржу, - но Консул и на сей раз не проснулся. Гвалт и топот за стенами его
каюты становились все громче и назойливей, однако Консула проспал еще
целый час, и только возле Карлы его разбудил протяжный гудок. Судно
подходило к шлюзам.
Обычное после фуги похмелье еще не прошло, и Консул двигался
медленно, словно одурманенный. Накачав ручным насосом воды, он кое-как
умылся над тазиком, надел свободные хлопчатобумажные штаны, старую
холщовую рубашку, туфли на пластиковой подошве и вышел на палубу.
Завтрак подавали за длинным буфетом, рядом с потемневшим от времени
откидным столом. Сверху над палубой был натянут тент, пунцовые и
золотистые фестоны которого трепетали на ветру. День был прекрасный -
безоблачный, яркий. Крохотное солнце Гипериона припекало вовсю.
Доктор Вайнтрауб, Ламия, Кассад и Силен, вставшие раньше, уже
позавтракали. Следом за Консулом на палубе появились заспанные Ленар Хойт
и Хет Мастин.
Взяв поднос с печеной рыбой, фруктами и апельсиновым соком. Консул
подошел к поручням. Река в этом месте была широкой - по меньшей мере,
километр от берега до берега, ее лазурно-зеленая гладь повторяла цвет
небосвода. Консул долго разглядывал проплывавшие мимо берега, но так и не
смог понять, где они находятся. На востоке уходили в даль сверкавшие под
лучами утреннего солнца полузатопленные плантации бобов-перископов, а там,
где насыпи пересекались друг с другом, стояли угловатые хижины,
построенные из золотистого падуба и побелевшего от времени плотинника. С
запада всю пойму реки покрывали заросли низеньких кустиков гиссена,
мангрового корня и огненно-красного папоротника (Консул так и не вспомнил,
как он называется). Заросшие лагуны и болота тянулись примерно на
километр, а дальше отвесной стеной поднимался берег, где вечноголубой
кустарник цеплялся за каждый клочок земли между гранитными глыбами.
На секунду Консулу показалось, что он заблудился в этом мире, который
до сих пор казался ему таким знакомым, но потом он вспомнил звук гудка,
когда они проходили шлюзы, и сообразил, что возле Духоборских Вырубок
баржа свернула на север, в боковой рукав реки Хулай. Суда здесь ходили
очень редко, так что он действительно попал сюда впервые. Обычно он
проплывал (или пролетал на скиммере) вдоль Королевского Канала, который
лежал к западу от этих отвесных утесов. Консулу оставалось только гадать,
какие помехи и опасности на основном пути к Травяному морю заставили их
избрать этот обходной маршрут. Скорее всего, сейчас они примерно в ста
восьмидесяти километрах северо-западнее Китса.
- При свете дня все выглядит по-другому, не правда ли? - обратился к
нему отец Хойт.
Консул снова оглядел берег, не понимая, о чем речь, но потом
сообразил, что священник имеет в виду их баржу.
Сейчас прошедшая ночь казалась ему нереальной: прогулка под дождем в
обществе посланца-андроида, лабиринт коридоров и выложенных мозаикой
комнат, встреча с Хетом Мастином у руин Святилища, погрузка на старую
баржу и, наконец, уплывающие за корму огни Китса.
Консул был настолько измучен, что едва ли воспринимал окружающее.
Впрочем, остальные устали не меньше и тоже с трудом понимали, что происходит. Он смутно помнил, как удивила его команда баржи, состоявшая из одних андроидов. Но вот чувство облегчения, с которым он закрыл дверь
каюты и забрался в постель, - его он помнил отлично.
- Сегодня утром я беседовал с А.Беттиком, - продолжал Вайнтрауб (доктор имел в виду проводника-андроида). - Между прочим, у этой старой калоши богатая история.

Пнд 20 Янв 2014 13:00:20
чёт картинки исчезают

Люди, они как сороки, хватают всё блестящее, яркое, разноцветное. Картинки, они что фантики, вкладыши от жевачек, включают у человека желание взять себе и любоваться. Это вложено в человеке на генном уровне, от детского возраста до глубокой пенсии люди занимаются собирательством и фетишизмом ВСЕГО. Ну и конечно же картинок с пони. Именно в этом и заключена вся сила и мощь пониёбства. Слово кстати не корректное, правильнее сказать пони+фетишизм=понишизм.


Пнд 20 Янв 2014 13:01:08
 Мартин Силен подошел к буфету, налил себе немного томатного сока и,
разбавив его какой-то жидкостью из собственной фляжки, сказал:
- Ясное дело, баржа видала виды. Взгляните на эти поручни, лоснящиеся
от прикосновений бесчисленных рук, на эти выщербленные лестницы и
потемневшие от сажи потолки. А эти просевшие койки - сколько поколений
матросов валилось на них без задних ног. Барже, я полагаю, несколько
веков. И резьба чертовски занятная. Стиль рококо. Кстати, заметили, что
все запахи перебивает запах сандала? Его туг использовали для отделки. Не
удивлюсь, если узнаю, что баржу доставили со Старой Земли.
- Именно так, - сказал Сол Вайнтрауб. Малютка Рахиль спала у него на
руках, пуская во сне пузыри. - Корабль носит гордое имя "Бенарес". Он
построен на Старой Земле в городе с тем же названием и поименован в его
честь.
- Что-то не помню на Старой Земле такого города, - сказал Консул.
Ламия Брон оторвалась от завтрака:
- Бенарес, он же Варанаси, он же Гандипур, Свободный Штат Хинду.
Вторая Азиатская Зона Процветания. Она образовалась после третьей
японо-китайской войны. А во время локального ядерного конфликта между
Индией и Исламской Советской Республикой город был уничтожен.
- Да, - подтвердил Вайнтрауб. - "Бенарес" построили еще до Большой
Ошибки. Я полагаю, в середине XXII века. И, как сообщил мне А.Беттик,
строился он как корабль-левитатор.
- А электромагнитные генераторы с него не сняли? - прервал его
полковник Кассад.
- Видимо, нет, - ответил Вайнтрауб. - Они должны стоять на нижней
палубе рядом с главным салоном. Пол там изготовлен из чистого лунного
камня. А что, неплохо бы сейчас взлететь километра на два... хотя зачем?
- Бенарес, - задумчиво произнес Мартин Силен и любовно погладил
потемневшие от времени перила. - Меня там однажды ограбили.
Ламия Брон поставила кофейную кружку на стол.
- Ты что же, хочешь сказать, что помнишь Старую Землю? Сколько же
тебе лет, дедуля? Или ты за идиотов нас держишь?
- Дитя мое, - просиял Мартин Силен. - Я ничего не хочу сказать. Я
только подумал, что эта история могла бы развлечь нас, так сказать,
расширить кругозор... ведь в ней немало поучительного. При случае нам бы
стоило поведать друг другу, где и как нас грабили... а равно и о том, где
и как мы сами грабили других. А поскольку у тебя, дитя мое, есть
преимущество - ты как-никак дочь сенатора - я уверен, что твой список
будет самым длинным и самым примечательным.
Ламия открыла было рот, но потом нахмурилась и промолчала.
- Интересно, как это судно попало на Гиперион? - пробормотал отец
Хойт. - Какой смысл перевозить корабль-левитатор на планету, где
электромагнитные генераторы не работают?
- Почему же не работают? - возразил полковник. - Небольшое магнитное
поле у Гипериона есть. Другое дело, что надежной магнитной подушки здесь
не получишь.
Отец Хойт поднял бровь - видимо, не мог сообразить, в чем разница.
- Слушайте! - вдруг завопил поэт, который все еще держался за
поручни. - А ведь наша команда опять в сборе!
- Ну и что? - спросила Ламия Брон. Когда она обращалась к Силену,
губы ее неизменно сжимались в тонкую линию.
- А то, что раз мы все в сборе, так давайте рассказывать истории.
- Господа, - произнес Хет Мастин, - мы же условились, что будем
рассказывать после обеда.
Мартин Силен пожал плечами:
- Завтрак! Обед! Какого черта? Мы все в сборе. Сколько нам еще
добираться до Гробниц Времени? Дней шесть-семь?
Консул прикинул. Не меньше двух дней по реке. Столько же - по
Травяному морю, конечно, при попутном ветре. Перевалить через горы - еще
день.
- Нет, - сказал он. - Меньше.
- Вот и ладушки, - сказал Силен. - Начнем сейчас же! Кроме того, нет
никаких гарантий, что Шрайк не объявится раньше, чем мы сами постучим в
дверь. Если мы все еще надеемся, что эти истории помогут нам выжить,
каждому из нас стоит высказаться, пока ходячий кухонный автомат, к
которому мы так стремимся, не превратил нас в кучу мясного фарша.
- Ты отвратителен, - поморщилась Ламия Брон.
- Ах, дорогая, - пропел Силен, - то же самое ты шептала мне этой
ночью после второго оргазма.
Ламия отвернулась. Отец Хойт кашлянул:
- Так чья же сегодня очередь? Я имею в виду, чья очередь
рассказывать?
Молчание затягивалось.
- Моя, - произнес наконец Федман Кассад. Он запустил руку в карман
своей белой блузы и извлек оттуда клочок бумаги с большой цифрой "2". -
Если вы не возражаете, господа, начнем прямо сейчас, - предложил Сол
Вайнтрауб.
На лице Кассада появилось подобие улыбки:
- Я с самого начала был против, но будь конец всему концом, все
кончить могли б мы разом ["Макбет", I, 7].
- Слушайте! - воскликнул Мартин Силен. - Он знает драматургов,
которые жили еще до Хиджры.
- Вы имеете в виду Шекспира? - спросил отец Хойт.
- Нет, - ответил Силен. - Лернера. Потом этого, козла... Лоуи. Нейла
Саймона, старого пидора... А еще, блин. Хамеля Постона...
- Полковник, - официальным тоном произнес Сол Вайнтрауб, - погода
великолепная, ближайший час мы ничем не заняты. Мы будем вам весьма
обязаны, если вы поделитесь с нами своей историей. Итак, что же подвигло
вас отправиться на Гиперион в это последнее паломничество к Шрайку? Кассад кивнул. Солнце припекало все сильнее. Хлопал под ветром тент. Поскрипывая палубой, левитационная баржа "Бенарес" неспешно поднималась вверх по течению - к горам, болотам и Шрайку.

Пнд 20 Янв 2014 13:01:38
ИСТОРИЯ СОЛДАТА: ВОЙНА И ЛЮБОВЬ



В битве при Азенкуре Федман Кассад встретил женщину, которую искал
потом всю свою жизнь. То утро в конце октября 1415 года от рождества
Христова выдалось сырым и холодным. Кассада сделали лучником в армии
Генриха V, короля Англии. Английская армия высадилась во Франции 14
августа и с 8 октября отступала под натиском превосходящих французских
сил. Генрих предполагал разбить французов на марше и убедил военный совет
отступать под защиту стен Кале. Маневр не удался. Седым и туманным утром
25 октября семь тысяч англичан - в основном пехотинцев - встретились с
двадцатью восьмью тысячами французских рыцарей лицом к лицу. Противников
разделял только километр грязного поля.
Кассад замерз, устал и чувствовал себя больным. К тому же ему было
страшно. Последнюю неделю лучники (и он в том числе) питались какими-то
подгнившими ягодами и теперь практически все страдали от поноса.
Температура воздуха не превышала десяти градусов, и всю прошлую ночь
Кассад безуспешно пытался уснуть на холодной и мокрой земле. Реализм
эксперимента впечатлял. Интерактивный тактический имитатор Олимпийской
Офицерской школы (ООШ:ИТИ) по своим возможностям превосходил обычные
фантопликаторы настолько, насколько голограмма превосходит дагерротип. Все
физические ощущения были столь убедительны, столь реальны, что Кассада
всерьез пугала перспектива быть раненным. Ходили слухи о кадетах,
получивших во время модельных тренировок смертельные ранения и отдавших
концы прямо в иммерсионной ванне.
Пехотинцы, составлявшие правый фланг армии Генриха, простояли
напротив французов все утро. Но вот наконец развернулись флаги и тишину
разорвали зычные крики сержантов (более подходящего слова Кассад не
подобрал). По приказу короля лучники двинулись на врага. Справа и слева
был лес, и цепь англичан растянулась метров на семьсот - от опушки до
опушки. Она состояла из отрядов лучников (в одном из них и шел Кассад),
между которыми двигались немногочисленные конные рыцари. Регулярной
кавалерии у англичан не было, и большая часть всадников, которых Кассад
мог видеть на своем краю поля, сосредоточилась либо вокруг короля (тот
ехал в центре, метрах в трехстах от Кассада), либо вокруг герцога
йоркского, находившегося непосредственно на правом фланге. Эти две группы
всадников напомнили Кассаду мобильные штабы современных сухопутных войск,
с той лишь разницей, что вместо неизбежного леса антенн (сразу же
выдающего местоположение штаба) над головами рыцарей реяли яркие знамена и
флажки, укрепленные на древках пик. Хорошая мишень для артиллерии, подумал
Кассад, но вовремя вспомнил, что в те времена этот род войск еще не встал
на колеса.
Кассад отметил, что в армии французов много кавалерии. На каждом
фланге стояли рядами 600-700 всадников, кроме того, большой отряд конных
рыцарей располагался непосредственно за основной боевой линией. Он не
любил лошадей. Конечно, он видел их на картинах и голограммах, но в жизни
не сталкивался с ними ни разу до сегодняшнего учебного боя. Их размеры,
запахи, звуки, которые они издавали, - все это действовало ему на нервы.
Особенно если учесть, что грудь и бока проклятых четвероногих были
защищены броней, а на спине у каждого сидел закованный в доспехи всадник с
четырехметровым копьем.
Авангард англичан остановился. Кассад оценил расстояние до
французской боевой линии в двести пятьдесят метров. По опыту прошлой
недели он знал, что это в пределах досягаемости дальнобойного лука. Знал
он и другое: для этого придется так натягивать тетиву, что есть шанс
вывихнуть руку.
Французы что-то выкрикивали - видимо, осыпали противника
оскорблениями. Не обращая на них внимания, Кассад и его товарищи молча
сложили стрелы на землю и двинулись вперед, волоча по рыхлой земле заранее
приготовленные колья. Колья были длинные - метра полтора, тяжелые,
заостренные с обоих концов. Свой кол Кассад таскал уже неделю. Когда они
пересекли Сомму и углубились в глухие леса, им приказали рубить молодые
деревца и вытесывать колья. Кассад тогда удивился. В самом деле, зачем они
нужны? Теперь он понял.
Каждый третий лучник имел при себе тяжелую деревянную колотушку.
Теперь колья ставили под нужным углом и колотушками забивали в землю.
Кассад вытащил нож, еще раз заточил конец кола (даже поставленный
наклонно, он доставал почти до груди) и сквозь частокол отошел назад.
Французы не атаковали.
Все ждали. Кассад ждал вместе со всеми. Он натянул тетиву и встал,
как положено. Свои сорок восемь стрел он заранее воткнул в землю двумя
кучками - так, чтобы они были под рукой.
Французы не атаковали.
Дождь прекратился, но задул холодный ветер, и то немногое тепло,
которое организм Каскада накопил за время короткого марша и при забивании
кольев, теперь стремительно улетучивалось. Слышались лязг доспехов,
приглушенная ругань, нервные смешки и тяжелый топот копыт - это
перестраивалась французская кавалерия. Перестраивалась, но атаку не
начинала.
- Вот ведь, мать их... - выругался седой йомен, стоявший в нескольких
футах от Кассада. - Время тянут, ублюдки. А я так думаю: не хочешь срать -
не мучай жопу.
Кассад кивнул. Он так и не понял, произнесена эта фраза на обычном
стандартном или на среднеанглийском, которого ему до сих пор не доводилось
слышать. Седой лучник мог быть таким же, как и он, кадетом Офицерской
школы, инструктором или просто порождением фантопликатора - какая ему
разница? Кассаду казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет у него из груди.
Ладони вспотели, и он торопливо вытер их о куртку.
И тут, словно до него долетела ругань старого солдата, король Генрих
отдал приказ. Взвились и затрепетали флаги, закричали сержанты, английские
стрелки подняли свои длинные луки, по команде натянули их и так же, по
команде, выстрелили.
Остроконечные трехфутовые стрелы четырьмя волнами взмыли вверх и
словно бы зависли метрах в тридцати над землей. Если бы все их сейчас
выложить одну за другой, получилась бы цепочка длиной километров в шесть.
Затем стрелы обрушились на французов.
Послышалось конское ржание, и словно тысячи свихнувшихся мальчишек
принялись что есть силы колотить в десятки тысяч консервных банок.
Французские рыцари склонились под дождем стрел, подставив под удар шлемы и
доспехи, защищавшие грудь и плечи. С военной точки зрения, их потери были
невелики. Но для тех французских солдат, которым стрела угодила прямо в
глаз и вошла дюймов на десять в голову, это было слабое утешение. Около
дюжины лошадей топтались на месте, вставали на дыбы, напирали друг на
друга, пока их всадники пытались вытащить стрелы, торчавшие из боков
животных.
Французы не атаковали.
Снова команда. Кассад поднял лук, натянул его, выстрелил. Потом еще
раз. И еще. Небо темнело каждые десять секунд. Правая рука и спина уже ныли от этого смертоносного ритма, однако ни злобы, ни возбуждения Кассад не испытывал. Он просто делал свою работу. Предплечье онемело от
усталости. Снова и снова взлетали стрелы. Он выпустил уже пятнадцать из двадцати четырех, что были в первой кучке. Но вот по линии англичан прошел крик, и Кассад замер, держа в руках натянутый лук.
Французы пошли в атаку.

Пнд 20 Янв 2014 13:02:16
 До сих пор Кассаду не доводилось видеть кавалерийской атаки. И
сейчас, когда двенадцать сотен закованных в броню коней мчались прямо на
него, он пришел к выводу, что зрелище это не для слабонервных. Атака
продолжалась не более сорока секунд, но за это время во рту у него
пересохло, а внутренности превратились в ледяной ком. Будь поблизости
какое-нибудь укрытие, Кассад (точнее, то, что от него осталось) всерьез
задумался бы, как туда доползти.
Но он был слишком занят.
Выполняя команды, лучники выпустили пять полных залпов по атакующим
всадникам, потом выстрелили еще раз, вразнобой, и отступили на пять шагов.
Как выяснилось, лошадь - животное умное и на колья лезть не желает,
как бы ни хотелось этого ее седоку. Однако вторая и третья волны
наступающей кавалерии не смогли остановиться, как первая, - и началось
форменное сумасшествие: лошади ржали, валились на землю, всадники с
криками вылетали из седел. Кассад никуда не летел, но тоже кричал. Как
только в его поле зрения оказывался выпавший из седла француз, он кидался
на него и принимался лупить его колотушкой. Если же теснота не позволяла
развернуться, пытался поразить врага ножом сквозь щели в доспехах. Вскоре
Кассад, седой лучник и еще одни стрелок - помоложе и без шапки (потерял,
наверное) - превратились в слаженную команду убийц. Они набрасывались на
поверженных рыцарей сразу с трех сторон. Когда те пытались подняться,
Кассад колотушкой укладывал их назад, а затем все трое приканчивали
очередную жертву ножами.
Только одному рыцарю удалось вскочить на ноги и обнажить меч. Он
откинул забрало и что-то закричал: француз явно вызывал кого-то из них на
честный поединок. Старик и юноша кружили вокруг него, как волки. Кассад
ответил поклоном и с десяти шагов всадил стрелу в левый глаз рыцаря.
Битва шла своим чередом, все более напоминая трагикомедию; она ничем
не выделялась из тех вооруженных столкновений, что отгремели со времен
первой дуэли на каменных топорах на Старой Земле. Пока первая
десятитысячная волна рыцарей в пешем строю атаковала английский центр,
всадникам удалось кое-как развернуть коней и отступить. Свалка в центре
задержала французов, и к тому времени, когда они снова овладели
инициативой, рыцари короля Генриха уже сомкнули свои ряды и сумели
остановить пехоту противника на расстоянии вытянутого копья, в то время
как несколько тысяч лучников обрушили на нее с близкого расстояния град
стрел.
Но битва на этом еще не кончилась. Возможно даже, вовсе не этот
эпизод определил ее исход. Решающий момент, как водится, наступил
незаметно, он затерялся где-то в пыли и сутолоке тысяч отдельных стычек,
когда пехота сошлась в ближнем бою. Битва завершилась через три часа. А
пока что повторялись вариации на прежнюю тему: бестолковые атаки и
неуклюжие контратаки. Произошло и еще одно, куда менее благородное
событие. Когда над англичанами в очередной раз нависла опасность
поражения, Генрих приказал перебить пленных вместо того, чтобы отправить
их в тыл. Но герольды и историки будущего были единодушны: исход битвы
предрешила неудача самой первой пешей атаки. Погибли тысячи французов.
Англичане надолго закрепили за собой эту часть континента. Время тяжелой
конницы, время рыцарей - этого воплощения благородства - миновало.
Несколько тысяч ободранных крестьян, вооруженных длинными луками, вогнали
его в гроб истории. Но самым оскорбительным для павших французских дворян
(если вообще можно оскорбить мертвых) было даже не то, что их одолели
простолюдины, какое-то вшивое мужичье. Их одолела регулярная пехота. Люди
простого звания, вставшие в строй по призыву. Матушка-пехота.
Серошинельная масса. Джи-Ай. Десантура. Морпехи. Спецкон. Космотехназ.
"Прыгающие крысы".
Именно в этом и состоял урок, который Кассад должен был извлечь из
данной модельной тренировки. Но никакого урока он не извлек. Он слишком
увлекся стычкой, которой суждено было изменить всю его жизнь.


Очередной рыцарь, перелетев через голову рухнувшей лошади, покатился
по земле, но потом сумел подняться и побежал к лесу, с трудом выдирая ноги
из грязи. Кассад помчался за ним. Он был уже на полпути к опушке, как
вдруг понял, что бежит один - юноши и седого лучника рядом не было, но его
это не остановило. Адреналин сделал свое дело - Кассада охватила жажда
убийства.
Он полагал, что рыцарь, обремененный громоздкими шестидесятифунтовыми
доспехами, да еще на всем скаку слетевший с лошади и грохнувшийся оземь,
окажется легкой добычей. Но вышло иначе. Француз оглянулся и, увидев
несущегося к нему Кассада с колотушкой в руках и профессиональным огоньком
в глазах, прибавил ходу и достиг опушки, опережая своего преследователя
метров на пятнадцать.
Сгоряча Кассад бросился в лес, но вскоре остановился; хватая ртом
воздух, он оперся на колотушку и стал обдумывать свое положение. С поля
боя доносились приглушенные расстоянием и лесной чащей удары, крики и
грохот падающих тел. Деревья так и не высохли после ночного ливня, и с
голых ветвей то и дело срывались тяжелые капли. Ковер из опавших листьев и
густые заросли терна и ежевики скрывали под собой землю. Поначалу рыцарь
мчался сквозь лес напролом, и находить его следы не составляло труда, но
теперь они затерялись среди следов оленей.
Затаив дыхание и вслушиваясь в лесные шорохи, еле различимые из-за
бешеного стука крови в висках, Кассад медленно двинулся в лес.
Вскоре он понял, что с тактической точки зрения положение у него
далеко не блестящее. Где-то рядом затаился рыцарь в полном снаряжении и с
мечом. В любой момент он мог устыдиться своего позорного бегства и
вспомнить годы, потраченные на овладение воинским искусством. Конечно,
Кассад тоже кое-что умел. Он еще раз осмотрел свое снаряжение. Матерчатая
рубаха. Кожаный нагрудник. Колотушка. За широким поясом - нож. Он
мастерски владел высокоэнергетическим оружием любого радиуса действия - от
нескольких метров до нескольких тысяч километров. Его научили обращаться с
плазменными гранатами, адскими плетями, игольными ружьями, станнерами,
безоткатными инерционными орудиями, жезлами смерти, десантными
кинетическими винтовками и лучевыми перчатками. Теперь у него появился и
опыт обращения с английским луком. Правда, ничего из вышеперечисленного,
включая и лук, под рукой не было.
- Вот же гадство! - пробормотал младший лейтенант Кассад. В этот момент кусты зашевелились, и оттуда, словно разбуженный медведь, показался рыцарь. Широко расставив ноги, он занес меч и рубанул
слева направо, едва не выпустив Кассаду кишки. Защищаясь, курсант ООШ вскинул колотушку и отскочил назад, однако француз все-таки зацепил его самым кончиком меча, пропоров кожаный нагрудник и рубаху и выбив из рук колотушку.

Пнд 20 Янв 2014 13:02:44
>>61200940
Я оди думаю, что Спайк не нужен?

Пнд 20 Янв 2014 13:02:48
 Кассад вскрикнул и отшатнулся, нашаривая за поясом нож. При этом его
правый каблук зацепился за ветку поваленного дерева, и он упал навзничь.
Чертыхаясь, Кассад мгновенно откатился в сторону, вскочил и нырнул в гущу
ветвей. Француз преследовал его по пятам, расчищая себе дорогу мечом как
гигантским мачете. Пока рыцарь пробирался через бурелом, Кассад успел
достать нож, но что он мог со своей десятидюймовой зубочисткой против меча
и брони? Если бы рыцарь споткнулся... Но тот и не думал падать. Его меч со
зловещим свистом прочертил в воздухе дугу, и Кассад понял, что сквозь эту
дугу ему не прорваться. Оставалось бегство. Но сзади дорогу загораживало
упавшее дерево, а справа и слева - бурелом. Не хватало еще, чтобы его
зарубили сзади, когда он начнет карабкаться через бревно. Если на то
пошло, он вообще не хотел быть зарубленным - хоть сзади, хоть спереди.
Кассад пригнулся и выставил перед собой нож. Эта стойка напомнила ему
дни юности в трущобах Фарсиды, где поножовщина была обычным делом.
Интересно, как фантопликатор смоделирует его смерть?
Внезапно позади рыцаря, словно тень, возникла какая-то фигура с
колотушкой Кассада в руках. Первый удар пришелся рыцарю в плечо. Звук был
такой, словно били кувалдой по корпусу ТМП.
Покачнувшись, француз повернулся, чтобы отразить нападение, и получил
второй удар колотушкой, на сей раз в грудь. Новый противник не был
великаном, так что рыцарь сдаваться не спешил. Он уже заносил над головой
меч, когда Кассад ударил его сзади - плечом под колени.
Француз не удержался на ногах и рухнул прямо в гущу ветвей. Неведомый
храбрец уселся на рыцаря верхом, прижав коленом руку, в которой тот держал
меч, и принялся изо всех сил бить колотушкой по шлему и забралу.
Выпутавшись из ног и ветвей, Кассад придавил колени поверженного рыцаря и
через щели в доспехах принялся колоть его ножом в бока, в пах, в подмышки.
Маленький незнакомец вскочил и встал обеими ногами на руку рыцаря, а
Кассад, подавшись вперед и несколько раз безуспешно ткнув ножом между
латами и шлемом, нащупал наконец подходящую прорезь в забрале и втиснул в
нее клинок.
Колотушка опустилась в последний раз и, едва не зацепив руку Кассада,
вогнала нож в прорезь забрала. Рыцарь издал ужасающий крик и, словно не
чувствуя веса шестидесятифунтовых доспехов и сидевшего на нем Кассада,
выгнулся в предсмертной судороге, а затем безвольно рухнул на землю.
Кассад откатился в сторону. Его неожиданный союзник повалился рядом с
ним. Оба вспотели и перемазались кровью убитого. Только сейчас Кассад
взглянул на своего спасителя. Точнее, спасительницу. То была стройная
женщина, одетая, как и Кассад, в костюм лучника. Какое-то время они лежали
рядом, тяжело дыша.
- Ты как... Все в порядке? - выговорил наконец Кассад. Внешность этой
женщины поразила его. Ее каштановые волосы были подстрижены по последней
моде Великой Сети - коротко и прямо - и чуть левее середины лба разделены
пробором, так что самые длинные пряди кончались как раз над правым ухом.
Мальчишеская стрижка давно забытых времен, но больше в ее облике ничего
мальчишеского не было. Кассад подумал, что в жизни не встречал женщины
прекрасней. Совершенные черты лица. Подбородок и скулы - четко очерченные,
но не грубые. Большие глаза, в которых светились энергия и ум. Нежный рот
с мягкой нижней губой. Лежа рядом с ней, Кассад мог убедиться, что она
высока ростом. Пониже его, конечно, но заметно выше женщин XV века. Даже
просторная рубаха и мешковатые штаны не могли скрыть плавную округлость
бедер и груди. Выглядела она на несколько лет старше Кассада; возможно, ей
было под тридцать. Впрочем, едва ли он думал об этом, все бесповоротней
погружаясь в изумрудную глубину ее нежных, зовущих глаз.
- Так ты как... все в порядке? - повторил он и не узнал своего
голоса.
Она не ответила. Вернее, ответила - ее длинные пальцы скользнули по
груди Кассада, обрывая ременные завязки его кожаного нагрудника. Потом она
стащила с него располосованную, пропитавшуюся кровью рубашку и прильнула к
нему всем телом. Губами и руками она ласкала его грудь, а бедра ее
возбужденно подрагивали. Правой рукой она нащупала шнурок, на котором
держались штаны, и разорвала его.
Кассад помог ей стянуть с себя остатки одежды, а потом тремя слитными
движениями раздел ее. Под рубахой и штанами из грубой ткани на ней не было
ничего. Рука Кассада скользнула между ее бедер, потом двинулась дальше и
словно чашей накрыла ее округлые ягодицы. Он притянул ее к себе, затем
проник во влажную терпкость ее лона. Она словно раскрылась ему навстречу,
и губы их слились в долгом поцелуе. Каким-то непостижимым образом все это
время их тела ни на секунду не отрывались друг от друга. Напряженная плоть
Кассада уперлась в ее живот.
Глядя ему в глаза, она тут же перекатилась на него и обхватила
бедрами его бока. Никогда еще Кассад не испытывал такого острого желания.
Он почти задохнулся, когда она завела назад правую руку и направила его в
себя. Когда он снова открыл глаза, женщина медленно раскачивалась на нем,
откинув голову назад и зажмурившись. Кассад провел руками вдоль ее тела и
охватил ладонями совершенной формы груди. Соски сразу же поднялись и
отвердели.
Да, тогда они любили друг друга. К своим двадцати трем стандартным
годам Кассад уже сменил немало женщин, а один раз его даже угораздило
влюбиться. И потому он считал, что знает о любви все, может ответить на
любые "как" и "почему". И обо всем, что знал, он мог рассказать другим,
например, приятелям из своего отделения в кузове бронетранспортера, - со
смехом, с подобающими случаю прибаутками. Со спокойным, уверенным цинизмом
двадцатитрехлетнего ветерана. Рассказать, выпустить наружу - и дело с
концом. Но он ошибался. Никогда и никому он не смог бы описать то, что
пережил за эти несколько минут. Да и не пробовал.
Они любили друг друга под негреющими лучами октябрьского солнца на
ковре из опавшей листвы, и тела их, покрытые маслянистой пленкой из пота и
крови, нежно скользили, скользили, скользили... Она, не отрываясь,
смотрела на него, и, когда он начал двигаться быстрее, ее зеленые глаза
раскрылись еще шире, а потом, одновременно с его глазами, закрылись.
Охваченные растущим возбуждением, они двигались, как единое целое, и
движения их, древние и неизменные, как вращение планет, сами собой
убыстрялись, пульс становился все чаще... Еще... еще... последний взлет,
мир сужается в точку, а потом... они еще касались друг друга, сердца еще
колотились, но трепет страсти уже спадал. В их тела, вдруг ставшие
отдельными, возвращалось сознание, и через забытые чувства в сознание
втекал мир.
Они лежали рядом. Латы мертвеца холодили левую руку Кассада, теплое
бедро женщины прижималось к его правой ноге. Солнечный свет изливался на них как благословение. На поверхности предметов заиграли скрытые доселе цвета. Кассад повернулся и пристально, словно впервые, взглянул на нее: голова ее покоилась у него на плече, щеки пылали осенним румянцем, пряди медно-красных волос упали на его мускулистую руку. Она перебросила ногу через его бедро, и в нем вновь забурлила кровь. Солнце коснулось его лица. Он закрыл глаза.

Пнд 20 Янв 2014 13:03:21
 Когда Кассад проснулся, ее уже не было. Ему казалось, прошло всего
несколько секунд, по крайней мере не больше минуты, однако уже смеркалось.
Лес поблек и словно выцвел, холодный вечерний ветер раскачивал голые ветви
деревьев.
Кассад кое-как натянул на себя разорванную, заскорузлую от крови
рубаху. Французский рыцарь лежал неподвижно, застыв в безразличии смерти.
Покинув мир людей, он выглядел теперь просто частью этого осеннего леса.
Женщина исчезла.
В сгущавшихся сумерках, под холодным моросящим дождем Федман Кассад
похромал обратно.
Поле битвы еще удерживало и живых, и мертвых. Мертвецы лежали кучами,
как игрушечные солдатики, с которыми Кассад играл в детстве. Опираясь на
плечи товарищей, медленно брели раненые. Какие-то фигуры, крадучись,
пробирались среди трупов, а у противоположной опушки собрался совет.
Французы и англичане, оживленно жестикулируя, спорили, какое название дать
битве, чтобы в свидетельствах о ней не было разночтений. Кассад знал, что
битва будет названа по имени соседнего замка Азенкур, хотя замок не имел
прямого отношения ни к битве, ни к войне в целом.
Кассад уже начинал думать, что произошедшее вовсе не тренировка на
модели, что Великая Сеть и вся его предыдущая жизнь - сон, а этот
промозглый серый день и есть подлинная реальность, как вдруг сцена
застыла. Человеческие фигуры, кони, темневший вдали лес - все стало
прозрачным, словно гаснущая голограмма. Кассад почувствовал, что ему
помогают выбраться из иммерсионной ванны. Рядом поднимались инструкторы и
другие кадеты. Со всех сторон слышались обрывки фраз, смех, неразборчивые
ругательства. Никто не догадывался, что для него мир изменился навсегда.


Шли недели. Как только у Кассада выпадал свободный час, он
отправлялся бродить по территории Школы. Вечерами он поднимался на внешнюю
ограду и следил за тем, как тень горы Олимп наползает на лесистое плато,
потом на густозаселенные предгорья и, наконец, убегает к горизонту,
затопляя весь мир. И все время он размышлял о том, что произошло. Он думал
о ней.
Никто ничего не заметил. Тренировка как тренировка. Никто не выходил
за границы поля боя. Инструктор объяснял им, что в таких моделях за
пределами поля боя вообще как бы ничего нет. Никто не хватился Кассада.
Происшествия в лесу словно бы не было. И женщины не было.
Но Кассад-то знал, что это не так. Он прилежно посещал занятия по
военной истории и математике. Он часами не вылезал со стрельбища и из
гимнастического зала. Его ни разу не ставили перед строем на плацу в
Кальдере (впрочем, подобные взыскания были редкостью). В общем и целом,
юный Кассад был образцовым кадетом - даже более образцовым, чем прежде. Но
все это время он ждал.
И она пришла.


И снова это произошло в последние часы модельной тренировки. К тому
времени Кассад уже знал, что тренировки эти - нечто большее, чем просто
имитация битв прошлого. ООШ:ИТИ был частью Альтинга Великой Сети -
работающей в реальном времени гигантской информационной системы, которая
управляла политикой Гегемонии, поставляла информацию десяткам миллиардов
граждан, жаждущих эту информацию получить, и при этом обладала
своеобразной автономией и собственным сознанием. Шесть тысяч ОНИ
(искусственных интеллектов класса "Омега") объединяли в одной структуре
информационные ресурсы полутора сотен планетарных банков данных. Эта
махина и обеспечивала работу ИТИ.
- Система ИТИ ничего не моделирует, - нудным голосом вещал кадет
Радинский, лучший специалист по искусственному интеллекту из всех, кого
Кассаду удалось отыскать и вызвать на откровенность. - Она грезит, но
грезит с наивысшей степенью исторической достоверности - и ее грезы есть
нечто большее, чем арифметическая сумма данных на входе, ибо она
подкрепляет исторические факты своими гениальными догадками. И когда она
грезит, то позволяет и нам грезить вместе с ней.
Кассад ничего не понял, но поверил. И она пришла снова. Во время
первой американо-вьетнамской войны она пришла к Кассаду, стоявшему в
сторожевом охранении, и они любили друг друга в темноте, под жуткий
аккомпанемент ночного боя. Он был в грубом камуфляжном комбинезоне на
голое тело (ибо в джунглях белье моментально начинает преть) и в стальной
каске, почти такой же, как шлемы времен Азенкура. Она - в широком черном
одеянии, похожем на пижаму, и в сандалиях - обычном костюме крестьян
Юго-Восточной Азии. И вьетконговцев. Они сорвали с себя все и любили друг друга - ночью, стоя. Она упиралась спиной в ствол дерева, обвив ногами его талию, а мир вокруг них взрывался зелеными вспышками осветительных ракет и
сухим треском противопехотных мин. Она приходила к нему во второй день сражения при Геттисберге и на Бородинском поле, где клубы порохового дыма висели над грудами тел, словно
рой отлетевших душ.

Пнд 20 Янв 2014 13:04:01
 Они любили друг друга в искореженном БТР на равнине Эллады, а вокруг
них бушевало сражение танков на воздушной подушке, и красная пыль
приближающегося самума с визгом царапала титановую броню. "Назови мне свое
имя", - прошептал он на стандартном. Она отрицательно покачала головой.
"Ты реальна? Ты существуешь на самом деле?" - спросил он на тогдашнем
англо-японском. Она кивнула. Потом наклонилась и поцеловала его.
Они лежали в укрытии среди развалин Бразилиа, когда китайский ТМП
шарил вокруг них лучом смерти, как прожектором, и по разбитым керамическим
стенам метались синие блики. После штурма безымянной крепости в русских
степях он затащил ее в какую-то ободранную комнатушку, и там они снова
любили друг друга. Он прошептал тогда: "Я хочу быть с тобой!" Она прижала
палец к его губам и отрицательно покачала головой. После эвакуации
Нью-Чикаго, когда президент США лично руководил последним безнадежным
арьергардным боем, они лежали на балконе сотого этажа, где Кассад
разместил свою снайперскую точку. Положив руку меж ее теплых грудей, он
спросил: "Мы когда-нибудь сможем быть вместе? Не здесь, а на самом деле?"
Она погладила его по щеке и улыбнулась.
В программе последнего курса Офицерской школы модельных тренировок
было всего пять, главное место занимали полевые учения. И когда Кассад
сидел с закрытыми глазами в тактическом командном кресле, руководя
каким-нибудь "десантом на Цереру силами одного батальона", и перед его
мысленным взором висела генерируемая комлогом разноцветная штабная карта,
он ощущал иногда рядом чье-то присутствие. Ее или чье-нибудь еще? Он и сам
не знал.
А потом все кончилось. В последние месяцы занятий она не появилась ни
разу. Не было ее и во время заключительной модельной тренировки, в которой
имитировалась Великая битва при Угольном Мешке, положившая конец мятежу
генерала Горация Гленнон-Хайте. Ее не было ни на парадах и гулянках по
случаю выпуска, ни на последнем смотре, когда олимпийцы маршировали перед
Секретарем Гегемонии, приветствовавшим их со своей залитой красным светом
левитационной платформы.
А потом на грезы уже не осталось времени: по нуль-Т молодых офицеров
доставили сначала на Луну Старой Земли для церемонии масада, а затем -
опять по нуль-Т - на Тау Кита, где они приняли присягу. На этом учеба
кончилась.
Кадет Кассад стал лейтенантом Кассадом. Положенный ему трехнедельный
отпуск он провел, путешествуя по Сети с универсальной карточкой военного
образца, позволявшей пользоваться нуль-Т когда и где угодно, после чего
был направлен в училище Колониальных Войск Гегемонии на Лузусе - там
офицеров готовили для службы за пределами Сети. Он был уверен, что больше
не встретит ее.
Но он ошибался.


Федмана Кассада с детства приучили не бояться лишений и смерти.
Будучи представителем национального меньшинства, продолжавшего именовать
себя палестинцами, он вырос в трущобах Фарсиды, являвших собой памятник
горькой участи окончательно обездоленных. Каждый палестинец, жил ли он в
Великой Сети или за ее пределами, неизбежно нес в своих генах память о
вековой борьбе, увенчавшейся месяцем триумфа и Ядерным Джихадом 2038 года,
обратившим Палестинское государство в дым. А потом, после того как гибель
Старой Земли окончательно похоронила их мечту, палестинцы расселились по
захолустным пустынным планетам, вроде Марса. Наступила Вторая Эпоха
Рассеяния, которая длилась вот уже более пяти столетий.
Перед Кассадом, как и перед любым другим подростком из Южных лагерей
беженцев в Фарсиде, стоял выбор: либо идти в банду, либо смириться с ролью
жертвы и терпеть произвол местных самозваных лидеров. Кассад пошел в
банду. К шестнадцати годам за ним уже числилось убийство такого же, как он
сам, подростка.
Если Марс и был чем-то знаменит в Великой Сети, так это охотой в
долине Маринер, общиной дзен-гностиков, последователей Шредера, в горах
возле равнины Эллада и Олимпийской Офицерской Школой. Чтобы побывать в
шкуре охотника или жертвы, Кассаду вовсе не требовалось ехать так далеко,
дзен-гностицизм его волновал мало, а затянутых в мундирчики кадетов,
которые слетались сюда со всей Сети учиться военному ремеслу, он
откровенно презирал. Подобно всем своим сверстникам, Кассад считал
Нью-Бусидо выдумкой педиков, но образ самурая, для которого в жизни
превыше всего долг, честь и верность данному слову, все же задевал в его
душе какую-то древнюю струнку.
В восемнадцать лет Кассад предстал перед выездной сессией суда
провинции Фарсида, с тем чтобы самому выбрать себе меру наказания:
марсианский год исправительно-трудовых лагерей или добровольное вступление
в бригаду Джона Картера, которую формировали для помощи регулярной армии в
подавлении мятежа Гленнон-Хайта, с новой силой заполыхавшего в колониях
третьего разряда. Кассад предпочел пойти добровольцем и обнаружил, что ему
нравятся офицерские дисциплина и чистота, хотя бригада Джона Картера несла
только гарнизонную службу внутри Сети и была распущена, когда
клонированный внук Гленнон-Хайта погиб на Возрождении. Через два дня после
того, как ему исполнилось девятнадцать, Кассад подал заявление в
сухопутные войска, но получил отказ и запил. Очнулся он через девять дней
в недрах одного из ульев Лузуса и обнаружил, что его армейский
комлог-имплант украден (вор, по всей видимости, обладал соответствующей
хирургической подготовкой), универсальная карточка аннулирована, доступ к
нуль-Т закрыт. Кроме того, он узнал, что такое настоящая головная боль.
Кассад проработал на Лузусе стандартный год и скопил около шести тысяч марок; физический труд при силе тяжести в 1,3 "g" закалил его тело, от былой марсианской хрупкости не осталось и следа. Заработав на дорогу,
он на борту древнего грузовоза с солнечным парусом и прилаженным на скорую руку двигателем Хоукинга вылетел на Мауи-Обетованную. По меркам Сети оно-прежнему был высок и худощав, но его мускулы по любым меркам работали отлично.

Пнд 20 Янв 2014 13:04:36
 Он прибыл на Мауи за три дня до начала грязной и непопулярной
Островной войны. Командир корпуса ВКС в Порто-Ново в конце концов сдался и
разрешил зачислить его в 23-й вспомогательный полк помощником водителя
судна на подводных крыльях - этот юноша, ежедневно являвшийся к нему в
приемную, взял его измором. Через одиннадцать стандартных месяцев капрал
12-го мотопехотного батальона Федман Кассад имел уже два отличия по службе
и благодарность Сената за доблесть, проявленную в Экваториальной кампании,
а также два Пурпурных Сердца [в армии США - медаль за ранение в ходе
боевых действий]. Кроме того он был рекомендован в Офицерскую Школу ВКС,
куда и отправился с попутным конвоем.


Кассад часто думал о ней. Он так и не знал ее имени, но прикосновение
ее рук и аромат ее тела узнал бы среди тысячи других, даже в полной
темноте. Мысленно он называл ее Тайной.
Когда его сослуживцы отправлялись в бордель или к своим местным
подружкам, Кассад оставался на базе или просто бродил по незнакомому
городу.
О своей возлюбленной он не рассказывал никому, ибо прекрасно понимал,
что напишет психиатр в его медицинской карте. Иной раз, разглядывая на
биваке усыпанное лунами небо какой-нибудь чужой планеты или паря в
невесомости в уютном, как материнская утроба, трюме военного транспорта,
Кассад осознавал, насколько ненормальна эта любовная связь с призраком. Но
затем он вспоминал маленькую родинку у нее под левой грудью - ее он
целовал однажды ночью, ощущая губами биение сердца, сливавшееся с грохотом
канонады, от которого содрогалась земля Вердена. Он вспоминал порывистое
движение, которым она откидывала назад свои волосы, а потом снова
прижималась щекой к его бедру. И когда молодые офицеры уходили в соседний
городок или деревню на поиски любовных приключений, Федман Кассад читал
очередную книгу по истории, бегал вокруг базы трусцой или решал
тактические задачи на своем комлоге.
Довольно скоро лейтенант Кассад привлек внимание начальства.
Во время необъявленной войны с Вольными Рудокопами в Кольце Ламберта
именно он, проведя уцелевших мотострелков и морских пехотинцев через
заброшенную шахту, сумел эвакуировать с астероида Перегрин сотрудников
консульства и граждан Гегемонии.
А во время краткого правления Нового Пророка на Кум-Рияде капитан
Федман Кассад привлек внимание всей Сети.
Командир звездолета ВКС - единственного военного корабля Гегемонии в
радиусе восьми световых лет от этого колониального мирка - находился на
планете с визитом вежливости, когда Пророк призвал тридцать миллионов
шиитов Нового Пути расправиться с лавочниками-суннитами на обоих
континентах, а также с девяноста тысячами неверных - проживавших там
граждан Гегемонии. Капитан и пять его офицеров оказались в плену. С Тау
Кита по мультилинии пришел приказ: старшему по званию офицеру на борту
находящегося на околопланетной орбите КГ "Деньев" незамедлительно пресечь
беспорядки на Кум-Рияде, освободить заложников и сместить Нового
Пророка... не прибегая при этом к использованию ядерного оружия в
атмосфере планеты. "Деньев" представлял собой орбитальный патрульный
корабль устаревшего образца. Ядерных бомб на нем не было вообще. Старшим
по званию офицером на борту оказался общевойсковой капитан Федман Кассад.
На третий день революции Кассад на единственном десантном катере
"Деньева" высадился прямо во дворе Великой Мечети в Мешхеде. С ним было
всего тридцать четыре солдата. Мечеть моментально окружила толпа
фанатиков, насчитывающая до трехсот тысяч человек, которую сдерживало
только защитное поле челнока да еще то обстоятельство, что Новый Пророк не
давал приказа нападать. Между тем самого Нового Пророка в Великой Мечети
уже не было - он отправился в северное полушарие Рияда праздновать победу.
Через два часа после приземления капитан Кассад вышел из катера и
выступил по телевидению с краткой речью. Прежде всего он заявил, что сам
получил мусульманское воспитание. Затем он сказал, что со времен высадки
шиитов на Кум-Рияде многое изменилось: Коран стали толковать иначе и
теперь каждому ясно, что Аллах не только не одобряет, но и воспрещает
убийство невинных. Хвастливые еретики вроде Нового Пророка могут сколько
угодно объявлять свои джихады - перед лицом Аллаха это грех. Капитан
Кассад дал вождям тридцати миллионов фанатиков три часа на освобождение
заложников и предложил им вернуться затем в свои жилища, разбросанные по
пустынным континентам планеты.
В первые три дня революции армии Нового Пророка заняли большинство
городов на обоих континентах и взяли в заложники более двадцати семи тысяч
граждан Гегемонии. Расстрельные команды занимались разрешением древних
теологических споров чуть ли не круглые сутки, так что за первые два дня
оккупации погибло примерно четверть миллиона суннитов. В ответ на
ультиматум Кассада Новый Пророк возвестил, что все неверные будут преданы
смерти сегодня же вечером - после его прямого телевизионного обращения. Он приказал также атаковать катер Кассада. Стражи революции не хотели применять вблизи Великой Мечети сильные взрывчатые вещества, поэтому при штурме использовались только обычное стрелковое оружие, примитивная энергетическая пушка и плазменные гранаты. Кроме того, нападающие прибегли к тактике "живой волны". Защитное поле
выдержало.

Пнд 20 Янв 2014 13:05:27
 Телевизионное обращение Нового Пророка началось за пятнадцать минут
истечения срока ультиматума. Новый Пророк согласился с утверждением
Кассада, что Аллах самым жестоким образом покарает еретиков, но затем
объявил, что еретики эти - не кто иные, как неверные из Гегемонии. В тот
вечер - единственный раз в жизни - Новый Пророк сорвался перед
телекамерой. Вопя и брызгая слюной, он приказал возобновить атаки "живой
волны" на вражеский катер. Он объявил, что на захваченном шиитами реакторе
"Сила и мир" в Али уже собираются десятки атомных бомб. С этим оружием
силы Аллаха выйдут в космос, и сегодня же вечером первая бомба поразит
сатанинский катер кафира Кассада. Затем Новый Пророк начал детально
объяснять, каким способом будут казнены заложники Гегемонии, но как раз в
этот момент истек срок ультиматума.
Кум-Рияд в техническом отношении был довольно отсталым миром. Отчасти
тут сказывалась его удаленность, отчасти - идеология его основателей. Но
все-таки обитатели его были достаточно цивилизованны, чтобы иметь свою
интерактивную информационную сеть. Да и революционные муллы, именуя науку
Гегемонии не иначе как "Великим Шайтаном", все же не настолько ненавидели
ее, чтобы отказаться от персональных комлогов.
КГ "Деньев" разбросал вокруг планеты множество спутников-шпионов,
которые взломали информационную сеть и к 17:29 по столичному времени по
кодам доступа идентифицировали комлоги шестнадцати тысяч восьмисот
тридцати революционных мулл. За тридцать секунд до 17:30 координаты этих
целей со спутников-шпионов начали в реальном времени передаваться на
боевые спутники. Катер Кассада вывел на низкие орбиты двадцать одно такое
устройство. Это древнее оружие, предназначенное для орбитальной защиты,
давно уже устарело, и "Деньев" как раз и занимался тем, что перевозил
спутники в Сеть для безопасного уничтожения. Но Кассад нашел им
применение.
Ровно в 17:30 девятнадцать крохотных спутников сдетонировали свои
термоядерные заряды. За те несколько наносекунд, что длится взрыв,
фокусирующие стержни преобразовали его энергию в шестнадцать тысяч
восемьсот тридцать когерентных пучков невидимого рентгеновского излучения,
направленных на заранее выбранные цели. Допотопные спутники защиты не
предназначались для использования в атмосфере, и глубина эффективного
поражения составила менее миллиметра. К счастью, большего и не
потребовалось. Не все пучки проникли сквозь то, что оказалось на их пути -
между муллами и небом. Но пятнадцать тысяч семьсот восемьдесят четыре все
же сделали свое дело.
Результат был молниеносным и впечатляющим. Мозг жертвы закипал и
превращался в пар, разнося черепную коробку на куски. В 17:30 Новый Пророк
все еще находился в прямом эфире и как раз произносил слово "неверные".
Почти две минуты телеэкраны и телестенды планеты демонстрировали одну
и ту же картину: обезглавленное тело Пророка, рухнувшее на микрофон. Потом
передача прервалась, и по всем каналам выступил Федман Кассад, объявивший,
что срок ультиматума отодвигается еще на час, но если с заложниками
что-нибудь случится - Аллах снова проявит свой гнев. И на сей раз всерьез.
Карательных мер не потребовалось.
Той же ночью, уже на орбите, Кассада - впервые после выпуска -
посетила Тайна. Она явилась к нему во сне. Видение было ярче, нежели
обычный сон, хотя и не столь реалистично, как фантопликация. Они лежали
под полуразрушенной крышей, накрывшись мягким одеялом. Ее кожа была теплой
и словно бы наэлектризованной. Кассад едва различал ее лицо - бледное
пятно в ночной темноте. Звезды у них над головой уже начали тускнеть в
предрассветном сумраке. Она хотела что-то сказать ему, ее мягкие губы
произносили какие-то слова, но Кассад ничего не слышал. Он отодвинулся,
чтобы лучше видеть ее лицо... и потерял контакт. Вырвавшись из паутины
сна, он ощутил на щеках влагу, а шум двигателей показался ему дыханием
какого-то пробуждающегося зверя.


Через девять стандартных недель по корабельному времени Кассад прибыл
на Фрихольм и предстал перед военно-полевым трибуналом. Еще тогда, на
Кум-Рияде, отдавая приказ, он понимал, что командованию остается одно из
двух: либо примерно наказать его, либо... повысить по службе.


Вооруженные силы с гордостью заявляли, что готовы к любым
непредвиденным ситуациям как в самой Сети, так и в колониях. Но битва за
Южную Брешию застала их врасплох, равно как и ее влияние на дух
Нью-Бусидо.
Без кодекса Нью-Бусидо, которому была подчинена вся жизнь Кассада,
военные просто не смогли бы сохранить себя как сословие.
После бесстыдства войн конца двадцатого - начала двадцать первого
столетий, когда господствовала стратегия, обрекавшая гражданское население
на участь заложников, тогда как палачи в генеральских мундирах
отсиживались в полусотне метров под землей, в автономных бункерах,
возмущение оставшихся в живых мирных жителей было столь велико, что даже
сотню лет спустя одно только слово "военный" могло привести к линчеванию.
Нью-Бусидо объединил извечные ценности - честь и личное мужество - с
требованием по возможности щадить гражданское население. То был мудрый
возврат к донаполеоновской концепции малых, "нетотальных войн", которые
велись с ясными целями и без лишней жестокости. За исключением самых
крайних случаев кодекс запрещал стратегические бомбардировки и вообще
применение ядерного оружия. Более того, он требовал возвращения к
средневековым традициям Старой Земли, когда воевали небольшие
профессиональные армии, причем стороны так выбирали место и время
сражений, чтобы ущерб общественной и личной собственности был минимальным.
Этот кодекс хорошо работал первые четыре столетия Хиджры. Создание
новых видов оружия в течение трех из этих четырех столетий было
приостановлено, отчего Гегемония только выиграла. Полностью контролируя
нуль-порталы, она неизменно успевала перебросить свои войска (пусть и не
столь многочисленные) в нужное место. И даже если полет до ближайшего
портала занимал годы, ни одна колониальная или независимая планета и
думать не смела помериться силами с Гегемонией. Любые беспорядки -например, восстание на Мауи-Обетованной и последовавшая за ним своеобразная партизанская война или вспышка религиозного фанатизма на Кум-Рияде - подавлялись быстро и решительно, а любые эксцессы во время этих кампаний воспринимались как очередное напоминание: Нью-Бусидо нужно соблюдать неукоснительно! Никто, однако, не принимал всерьез неизбежную перспективу столкновения с Бродягами.

Пнд 20 Янв 2014 13:06:00
 Варварские орды Бродяг были единственной внешней угрозой Гегемонии.
Предки их покинули Солнечную систему четыреста лет назад со своим
примитивным флотом, состоящим из протекающих городов О'Нейла,
экспериментальных кометных ферм и кораблей-астероидов. Даже после того,
как Бродяги освоили двигатель Хоукинга, Гегемония предпочитала их не
замечать. Пусть себе роятся где-то там, в межзвездном мраке, пусть
устраивают свои набеги. Ничего страшного, если они украдут немного
водорода из недр газового гиганта или пригоршню льда с какой-нибудь
необитаемой луны. Лишь бы этим дело и ограничивалось.
Первые стычки на окраинах - в Мире Бента и на ГНК-2990 -
воспринимались, скорее, как досадные просчеты, не более того. Даже давно
назревавшая схватка из-за Ли-3 не вызвала особого резонанса. Это, мол,
проблема колониальных войск. А когда через шесть местных лет после налета
(и через пять лет после того, как варвары убрались восвояси) туда прибыла
эскадра ВКС, ужасы войны уже забылись. Все были уверены, что налеты
варваров больше не повторятся. Гегемонии надо только как следует поиграть
военными мускулами.
В последующие десятилетия военно-космические силы Гегемонии
сталкивались с Бродягами постоянно, в сотнях пограничных районов. Время от
времени морским пехотинцем приходилось вступать с ними в стычки в
непривычных условиях невесомости, однако сухопутные войска в боях не
участвовали. В Великой Сети все больше укоренялось мнение: Бродяги не
представляют и никогда не будут представлять угрозу для миров земного типа
хотя бы в силу того, что за три столетия они полностью адаптировались к
невесомости. Быть может. Бродяги регрессируют, а может статься, и
прогрессируют - но их эволюционный путь ведет в сторону от столбовой
дороги рода человеческого. У Бродяг нет и никогда не будет нуль-Т и
поэтому Гегемонии нечего их бояться. Так думали до Брешии.
Брешия была одним из множества самодовольных независимых мирков.
Собственное местоположение ее вполне устраивало: с одной стороны - удобный
доступ к Сети, с другой - до той же Сети все-таки восемь месяцев лету.
Брешия наживалась на экспорте алмазов, репейного корня и несравненного
кофе, скромно отказываясь стать колонией. Все же она оставалась
протекторатом Гегемонии и входила в Общий Рынок, что помогало ей
справляться с постоянно растущими экономическими запросами. Как и многие
подобные ей миры, Брешия гордилась мощью своих вооруженных сил. У нее было
целых двенадцать факельных звездолетов, ударный авианосец (списанный
полвека назад из ВКС Гегемонии и капитально отремонтированный) и более
двух десятков небольших быстроходных орбитальных катеров, а также
регулярная армия в девяносто тысяч добровольцев, вполне солидный океанский
флот и некий, чисто символический, запас ядерных боеголовок.
Возмущения поля Хоукинга локационная служба Гегемонии засекла сразу
же, но решила, что это обычный мигрирующий рой Бродяг, который пройдет на
расстоянии половины светового года от Брешии. Вышло по-иному. После
небольшой коррекции курса, проведенной когда рой находился уже внутри
облака Оорта, Бродяги обрушились на Брешию, как ветхозаветная саранча.
Помощь Гегемонии могла прийти не раньше, чем через семь стандартных
месяцев.
Космические силы Брешии были разгромлены в первые же двадцать часов
боевых действий, после чего рой выпустил в окололунное пространство более
трех тысяч кораблей, и началось систематическое уничтожение планетарной
защиты.
Этот мир был заселен еще во время первой волны Хиджры здравомыслящими
выходцами из Центральной Европы. Два его континента носили прозаические
названия Северной и Южной Брешии. Почти вся Северная Брешия представляла
собой полярную тундру, а в шести главных ее городах жили главным образом
сборщики репейного корня и инженеры-нефтяники. В Южной Брешии по причине
ее географического положения климат был более умеренный, и из четырехсот
миллионов населения планеты большинство проживало именно там. Там же
располагались и кофейные плантации.
Словно желая продемонстрировать, какой может быть - и была некогда
война, Бродяги буквально стерли Северную Брешию с лица планеты. Сначала
они сбросили на нее несколько сот чистых ядерных бомб и тактических
плазменных снарядов, затем прошлись лучами смерти, а под конец -
специально разработанной "вирусной тучей". Из четырнадцати миллионов
жителей уцелела лишь горстка. Южную Брешию всерьез бомбить не стали -
нанесли только несколько хирургических ударов по военным объектам,
аэропортам и большой гавани в Солно.
Военная доктрина Гегемонии исходила из возможности выиграть войну с
орбиты, но реальный вооруженный захват индустриальной планеты считался
невозможным. В самом деле: как обеспечить высадку столь огромной армии?
Как ее снабжать? Как держать под контролем необъятные оккупированные
территории? Аргументы были неотразимы.
Только вот Бродяги, очевидно, о них не знали. На двадцать третий день
войны более двух тысяч десантных катеров и челноков атаковали Южную
Брешию. Остатки брешианской авиации были уничтожены в первые же часы
вторжения. Над районами высадки Бродяг взорвалось всего два ядерных
устройства. Первый взрыв был нейтрализован энергетическим полем, второй
уничтожил разведывательный корабль, который вполне мог оказаться ложной
целью.
Как выяснилось, за три столетия Бродяги изменились физически и
окончательно приспособились к жизни в невесомости. Но их мобильная пехота
использовала скафандры с силовым экзоскелетом, и через несколько дней
Бродяги - одетые в черное, длиннорукие и длинноногие, похожие на
гигантских пауков, - расползлись по всем городам Южной Брешии.
Последние попытки организованного сопротивления были сломлены на
девятнадцатый день вторжения. Столица планеты - город Бакминстер пал в тот
же день. Через час после того, как войска Бродяг вошли в город,
мультисвязь с Брешией оборвалась.


Полковник Федман Кассад прибыл на Брешию первым флотом ВКС двадцать
девять стандартных недель спустя. Под прикрытием тридцати факельных
звездолетов класса "омега" корабль-"прыгун", оборудованный мобильным
нуль-порталом, на высокой скорости вошел в систему Брешии. Через три часа
после выхода из спин-режима была активирована сфера сингулярности, а еще
через десять часов в системе уже находилось четыреста линейных кораблей
ВКС. Двадцать один час спустя началось контрвторжение.
Такова была математика первых минут битвы за Брешию. Но Кассад
сохранил о тех днях иные воспоминания. Не цифры запомнились ему, а
дьявольская красота развернувшегося сражения. "Прыгуны" впервые
использовались на уровне выше дивизии, и, естественно, возникла
неразбериха. Десант выбрасывался с расстояния в пять световых минут.
Кассой сбежал по трапу и тут же рухнул на гравий, припорошенный желтой
пылью: портал десантного катера открывался прямо на крутой склон холма,
ставший после того, как здесь прошли передовые отряды, скользким от грязи
и крови. Кассад лежал в этой грязи и смотрел на царящее внизу безумие. Из
семнадцати десантных катеров, севших на склоны холмов и окрестные
плантации, десять были уже подбиты и горели, как поломанные детские
игрушки. Защитные поля уцелевших челноков еще держались, но под ударами
ракет и протонных пушек начали кое-где проседать - казалось, над
плацдармом поднимаются гигантские купола оранжевого пламени. Тактический
дисплей Кассада показывал какую-то кашу: директрисы огневых точек сплелись
в клубок, поле визора заполняли фосфоресцирующие красные точки, и все это покрывалось пляшущими зигзагами помех, выставленных Бродягами. Кто-то орал по главному каналу: "Ах, черт вас всех побери! Черт побери! Черт побери!" - а на линии связи с командной группой царило зловещее молчание. Какой-то солдат помог ему подняться. Кассад вытер грязь с командирского жезла и едва успел уступить дорогу следующему отряду, спускавшемуся из портала. Война шла своим чередом.

Пнд 20 Янв 2014 13:06:11



Пнд 20 Янв 2014 13:06:36
 С первых минут пребывания в Южной Брешии Кассад понял, что Нью-Бусидо
мертв. Восемьдесят тысяч превосходно вооруженных и обученных вояк из
наземных сил ВКС наступали со своего плацдарма, пытаясь дать сражение в
ненаселенной области. Бродяги же отступали, оставляя за собой лишь
выжженную землю, мины-ловушки и трупы мирных жителей. Чтобы превзойти
противника в маневренности и навязать ему бой, войска Гегемонии
использовали нуль-порталы. Бродяги отсекали их сплошной стеной ядерных
взрывов, прижимали пехоту Гегемонии к земле силовыми полями, в то время
как их собственная пехота отступала и создавала оборонительные линии
вокруг городов и мест базирования десантных кораблей.
И в космосе не удалось добиться быстрой победы, которая позволила бы
изменить баланс сил в Южной Брешии. Флот Гегемонии постоянно маневрировал,
и, случалось, вступал с Бродягами в яростные схватки, однако те
по-прежнему контролировали пространство в радиусе трех астрономических
единиц от Брешии. Тогда командование просто отвело флот и, расположив его
вдоль границ входной апертуры нуль-канала, сосредоточило все усилия на
охране главного "прыгуна".
Поначалу предполагалось, что операция займет день-два, потом этот
срок увеличился до тридцати дней, потом уже до шестидесяти, а сами боевые
действия все больше напоминали войны двадцатого столетия: затяжные
ожесточенные бои, кирпичная пыль разрушенных городов, трупы мирных
жителей. Изрядно потрепанный в первые же дни боев восьмидесятитысячный
корпус получил стотысячное подкрепление, а затем, когда и оно стало таять
на глазах, командование запросило еще двести тысяч. Только мрачная
решимость Мейны Гладстон и десятка ее сторонников в Сенате позволяла
продолжать войну, несмотря на гигантские потери, хотя миллиарды голосов
Альтинга и Консультативный Совет Искусственных Интеллектов требовали
немедленного отвода войск.
Кассад сразу же понял, что надо менять тактику. Еще до того, как
почти вся его дивизия полегла под Стонхипом, в нем проснулись агрессивные
инстинкты уличного хулигана. Пока другие офицеры, деморализованные столь
вопиющим нарушением Нью-Бусидо, приходили в себя, не зная, что
предпринять, Кассад начал действовать. Командуя полком, а затем -
временно, после уничтожения командной группы Дельта в полном составе -
дивизией, он призывал людей сохранять выдержку и непрестанно слал запросы
на применение термоядерного оружия для огневой поддержки контрнаступления.
И когда на девяносто седьмой день "спасательной операции" Бродяги
наконец убрались восвояси, Кассад уже успел заработать двусмысленную
кличку - "мясник Южной Брешии". По слухам, его боялись даже собственные
солдаты.
Кассад грезил о ней, и грезы эти были не просто грезами, а чем-то
большим... или меньшим.
В последнюю ночь битвы за Стонхип, в лабиринте темных туннелей,
откуда Кассад и его "охотники за убийцами" выкуривали газом Т-5 и
станнерами последние крупные отряды вражеских коммандос, полковник уснул
среди пламени и криков и во сне ощутил прикосновение ее длинных пальцев к
своей щеке и мягкую тяжесть ее грудей.
В Новую Вену они входили на рассвете, на следующий день после того,
как термоядерный удар из космоса, на котором так настаивал Кассад, был
наконец нанесен. По гладким, словно покрытым стеклом, двадцатиметровым
ложбинам войска втягивались в разрушенный город, и Кассад не мигая смотрел
на ряды человеческих голов, аккуратно разложенных вдоль мостовой, словно
бы специально - чтобы в мертвых глазах "спасители" прочли укор. Не
выдержав, он забрался в свой ТМП, задраил люки и, скорчившись в теплой,
пропахшей резиной, нагретой пластмассой и озоном темноте, услышал сквозь
бормотание командных каналов и сигналы импланта ее шепот.
Накануне отступления Бродяг Кассад покинул ночное заседание военного
совета, проходившее на борту КГ "Бразилия" и по нуль-Т переправился в
местечко Инделиблис на севере долины Хайн, где располагался его
собственный штаб. Там он пересел в ТМП и отправился на соседнюю
возвышенность - наблюдать за последней бомбардировкой. Ближайшие цели
тактических ядерных ударов находились в сорока пяти километрах. Плазменные
бомбы ложились правильными рядами - словно распускались высаженные по
линейке оранжевые и кроваво-красные цветы. А потом над равниной заплясали
столбы зеленого света (Кассад насчитал их не менее двухсот): в дело
вступили "адские плети", в считанные секунды разорвавшие огромное плато на
куски. Перед сном он сидел на кожухе ТМП, время от времени встряхивая
головой: перед глазами у него все еще плыли огненные полосы. И тогда она
пришла снова. Одетая в светло-синее, она легко ступала между высохшими
стеблями репейника, покрывавшего склон холма. Ветерок играл мягкой тканью
ее платья. Ее лицо и руки были бледны и казались почти прозрачными. Она
позвала его - он явственно расслышал свое имя, - но тут на равнину
обрушилась новая порция бомб, и видение растворилось в пламени и грохоте
взрывов.


По иронии судьбы, обожающей подобные шутки, за девяносто семь дней
жесточайшего за всю историю Гегемонии сражения Федман Кассад не получил ни
единой царапины, но был ранен через два дня после того, как последние
отряды Бродяг покинули Брешию. Произошло это в здании Гражданского Центра
в Бакминстере (кроме него, в городе уцелело только два дома). Полковник
как раз отвечал на очередной идиотский вопрос для канала "Новости Сети", и
тут пятнадцатью этажами выше взорвалась плазменная мина-ловушка размером с
микроэлектронный переключатель. Взрывной волной тривизионный передатчик и
обоих адъютантов Кассада выбросило через вентиляционную решетку на улицу,
а полковник оказался погребенным под развалинами.
По медицинским показаниям Кассада эвакуировали в расположение
дивизионного штаба, а затем перебросили по нуль-Т на "прыгун",
обращавшийся вокруг второй луны Брешии. Там его реанимировали и подключили
к системе поддержания жизнедеятельности. А тем временем военные и
гражданские шишки решали, что же с ним делать.
Благодаря действующему нуль-каналу и круглосуточному потоку
репортажей в реальном времени, полковник Федман Кассад сделался своего
рода знаменитостью. Чудовищная жестокость войны в Южной Брешии привела в
ужас миллиарды людей, которые теперь жаждали увидеть полковника на скамье
подсудимых. Но госпожа Гладстон и ее единомышленники смотрели на Кассада и
других офицеров ВКС как на своих спасителей.
В конце концов Кассада поместили на санитарный спин-звездолет и не
спеша повезли в Сеть. После тяжелых ранений и клинической смерти пациентов
все равно пришлось бы погружать в криогенную фугу, поэтому имело смысл
использовать для их реабилитации старый санитарный корабль. В самом деле,
когда Кассад и его товарищи по несчастью вернутся в Сеть, они уже будут
практически здоровы и смогут приступить к исполнению своих обязанностей. И
что еще более важно, Кассад "оторвется" по крайней мере на восемнадцать
стандартных месяцев, и к тому времени, когда он долетит, страсти вокруг
него улягутся сами собой.


Кассад пришел в себя, и первое, что он увидел, был темный силуэт
склонившейся над ним женщины. На мгновение ему показалось, что это Она, но
затем он разглядел форму ВКС.
- Я мертв? - прошептал он.
- Уже нет, - ответила женщина-врач. - Сейчас вы находитесь на борту
КГ "Меррик". Вы несколько раз подвергались реанимации и обновлению
организма, но, видимо, ничего не помните. После фуги это бывает. Теперь мы
переходим к следующему этапу лечения - к физиотерапии. Может, попробуете
встать?
Кассад прикрыл глаза рукой. После фуги в голове у него была полная
каша, но все же он помнил болезненные терапевтические сеансы, долгие часы, проведенные в ванне с культурой РНК-вируса и операции. Операции он запомнил лучше всего. - Где мы? - спросил он, не отнимая руки от глаз. - Я забыл, каким маршрутом мы возвращаемся в Сеть.

Пнд 20 Янв 2014 13:07:26
 Женщина-врач улыбнулась, словно каждый раз, выходя из фуги, он
задавал ей один и тот же вопрос. Возможно, так оно и было.
- Мы идем через Гиперион и Сад, - ответила она. - Сейчас мы как раз
выходим на орбиту...
Закончить фразу ей не удалось. На корабль обрушилась лавина адского
грохота, в котором слились воедино громоподобные удары, трубный рев,
скрежет металла и пронзительный визг... Кассада закатало в матрас и
сбросило с кровати. Ураганный ветер понес его по палубе. Вместе с ним в
этом смерче крутились лотки, подносы, постельное белье, книги, людские
тела, металлические инструменты и прочий больничный хлам. Вокруг кричали
люди. По мере того как уходил воздух, их голоса становились все тоньше,
перерастая в фальцет. Кассад почувствовал, как его матрас ударился о
стену: продолжая прикрывать лицо руками, он осмотрелся.
В метре от него какое-то паукообразное существо размером с футбольный
мяч отчаянно размахивало лапками, пытаясь пролезть во внезапно
разверзшуюся в переборке трещину. Лишенные суставов лапки этой твари
шлепали по летавшему вокруг мусору. Паук повернулся, и тут Кассад понял,
что это вовсе не паук, а голова женщины-врача. Видимо, ее оторвало первым
же взрывом. Длинные волосы мазнули по лицу Кассада. Трещина раздвинулась
еще на ширину кулака, и воздушный поток затянул голову женщины за
переборку.
Кассад поднялся на ноги за мгновение до того, как остановилась
корабельная центрифуга, и понятие "верх" потеряло всякий смысл.
Продолжавший раскачиваться и дергаться корабль оказался во власти
ураганного ветра, который сметал все вокруг и тащил незакрепленные
предметы к трещинам и щелям в корпусе. Цепляясь за каждую трещинку, за
каждый выступ, Кассад поплыл к двери ведущей внутрь консоли центрифуги;
последние пять метров ему пришлось буквально пробиваться сквозь летевшие
навстречу предметы... Металлический поднос угодил ему в бровь. Потом он
наткнулся на труп с кровавыми ямами вместо глаз и едва не отлетел обратно
в палату. Герметические двери бессмысленно колотились о труп морского
пехотинца в скафандре, застрявший на пороге и не дававший им закрыться.
Кассад перекатился в шахту, идущую сквозь всю консоль к главному валу, и
втащил труп за собой. Дверь захлопнулись, но в шахте воздуха было не
больше, чем в палате. Доносящийся откуда-то звук сирены стал уже почти
неслышным.
Кассад закричал, пытаясь сбросить внутреннее давление, чтобы не
разорвало легкие и барабанные перепонки. Шахта консоли продолжала терять
воздух; Кассада и морпеха потянуло вниз и, кружась в каком-то жутковатом
вальсе, он полетел рядом с мертвецом по шахте к главному валу корабельной
центрифуги.
Кассаду потребовалось всего двадцать секунд, чтобы открыть аварийна
люки в скафандре, и еще минута, чтобы вытащить тело и занять его место. Он
был почти на десять сантиметров выше погибшего пехотинца, и скафандр,
несмотря на всю свою эластичность, болезненно сжал шею, запястья и колени.
Шлем, хотя он и был снабжен мягкими прокладками, давил Кассаду на лоб. К
тому же изнутри прозрачное забрало облепили сгустки слюны и крови.
Шрапнель, убившая морского пехотинца, прошла навылет, оставив в скафандре
два отверстия, но аварийная система сработала отлично и затянула их
изнутри. Большинство нагрудных индикаторов светилось красным, а на команду
сообщить о своем состоянии скафандр не отреагировал. Но регенератор
воздуха пока работал, хотя и подозрительно дребезжал.
Кассад попытался включить рацию. Тщетно: в наушниках не раздалось
даже обычного потрескивания. Тогда, отыскав штекер комлога, Кассад вставил
его в разъем на корпусе. Опять ничего. Корабль дернулся, металл загудел
под градом ударов, и Кассада снова швырнуло на стену шахты. Рядом
пролетела кувыркавшаяся транспортная клеть; оборванные кабели мотались,
как щупальца растревоженного морского анемона. В клети было полно трупов;
еще больше их скопилось на уцелевшей винтовой лестнице, которая вилась
вдоль внутренней стены вала. Отталкиваясь ногами, Кассад добрался до дна и
обнаружил, что все двери там герметично закрыты, вал перекрыт присной
диафрагмой, зато в корпусе зияют такие дыры, что через иную свободно
проедет ТМП.
Корабль снова качнулся и начал беспорядочно кувыркаться; на Кассада
(равно как и на все предметы, летавшие по шахте) действовала теперь еще и
сила Кориолиса. Уцепившись за торчавший кусок металла, Кассад кое-как
протиснулся сквозь дыру в трехслойном корпусе "Меррика".
Увидев, что творится внутри, Кассад едва не рассмеялся. Тот, кто
атаковал этот дряхлый корабль-лазарет, действовал мастерски. Сначала он
кромсал наружную оболочку протонной пушкой до тех пор, пока не вышли из
строя аварийные герметизаторы, а ремонтные роботы захлебнулись, не
выдержав перегрузки, после чего под давлением воздуха рухнули-внутренние
переборки. И тогда вражеский корабль начал прицельно стрелять по пробоинам
боеголовками, которые в ВКС по старинке именовали картечью. Все равно что
кинуть осколочную гранату в крысиную нору.
Лучи света, проникавшие сквозь тысячи отверстий, преломлялись густой
взвесью из пыли, капелек крови и смазочного масла, окрашивая этот туман во
все цвета радуги. Со своего места Кассад, раскачивавшийся в такт внезапным
рывкам корабля, разглядел не менее двух десятков обнаженных, изуродованных
трупов. Их обманчиво-грациозные движения напоминали па какого-то
причудливого подводного танца. Многие, словно солнца планетами, были
окружены сгустками крови и внутренностями. Некоторые мертвецы уставились
на Кассада выпученными от перепада давления глазами - вылитые персонажи карикатур - и время от времени вяло помахивали руками, словно подзывая его поближе. Отбрасывая ногами обломки, Кассад направился к входу в командный отсек. Оружия ему пока найти не удалось. Похоже, кроме того морпеха, никто не успел даже надеть скафандр. Но он знал, что в командном отсеке или в кубрике морпехов на корме должен быть рундук с оружием.

Пнд 20 Янв 2014 13:08:06
 Кассад остановился у последнего разгерметизированного шлюза и
осмотрелся. На сей раз смеяться ему не захотелось. За шлюзовой камерой
шахта главного вала корабля просто обрывалась. Дальше ничего не было. Эта
секция - обрубок главного вала с торчащей на нем консолью медицинского
модуля - представляла собой груду изуродованного металла, которую кто-то
оторвал от фюзеляжа корабля, оторвал с той же легкостью, с какой Беовульф
[главный персонаж одноименного англосаксонского эпоса (VII - VIII в.);
юный воин из народа гаутов, отправляется за море, чтобы избавить короля
данов Хродгара от постигшего его бедствия: на протяжении 12 лет на
королевский чертог Хеорот нападает чудовище Грендель, истребляющее
дружинников Хродгара; в ночном единоборстве побеждает Гренделя, который,
потеряв руку, уползает в свое логово, где находит смерть] отрубил руку
Гренделю. Последняя дверь вела в открытый космос. В нескольких километрах
Кассад разглядел еще с десяток изувеченных модулей "Меррика",
кувыркавшихся в солнечных лучах. Лазурно-зеленая планета оказалась так
близко, что Кассадом овладел приступ акрофобии и он крепче вцепился в
косяк. Внезапно по лимбу планеты скользнула яркая звезда; рубиновые лучи
боевых лазеров замигали, словно отбивая морзянку. Один из обломков корабля
- от Кассада его отделяло примерно полкилометра пустоты - вдруг вспыхнул,
и от него во все стороны полетели брызги испаряющегося металла, клубы
конденсирующегося пара и какие-то черные точки. Кассад понял, что это
трупы.
Спрятавшись в мешанине искореженных ферм, Кассад стал обдумывать свое
положение. Скафандр морпеха не проработает и часа; в воздухе уже
чувствовался запашок тухлых яиц - верный признак, что регенератор начинает
сдавать. По пути ему не встретилось ни одного герметичного помещения или
хотя бы контейнера. Но допустим даже, он такое воздухонепроницаемое
убежище найдет. Дальше что? Он не знал даже, что это за планета - то ли
Гиперион, то ли Сад - одно было несомненно: ни единого корабля ВКС
Гегемонии поблизости нет. А местный флот вряд ли отважится вступить в бой
с рейдером Бродяг. Патрульные катера подойдут лишь через несколько дней.
Орбита, по которой болтается этот кусок обгорелого железа, ставший его
приютом, неизбежно будет сужаться. И прежде чем сюда кого-нибудь пришлют,
тысячи тонн исковерканного металла рухнут на планету гигантским
метеоритом. Вряд ли это обрадует ее обитателей, но они смирятся с чем
угодно - лишь бы не ввязываться в драку с Бродягами. Мрачно улыбнувшись,
Кассад подумал, что если на планете есть примитивная орбитальная защита
или наземные протонные пушки, еще неизвестно, по кому они будут стрелять -
по боевому кораблю Бродяг или по куче обломков.
Впрочем, не все ли ему равно? Если он не предпримет что-нибудь -
немедленно, сейчас же - он умрет задолго до того, как остатки корабля
войдут в атмосферу или обитатели планеты расстреляют их в упор.
Панель зрительного усилителя на скафандре морпеха растрескалась от
ударов шрапнели, и тем не менее Кассад решил ею воспользоваться. Когда он
опустил панель - вернее, то, что от нее осталось, - поверх забрала,
индикаторы замигали красными огоньками. Однако энергии все еще хватало, и
панель сработала. Сквозь паутину трещин проступило бледно-зеленое
увеличенное изображение вражеского корабля. "Факельщик" Бродяг подошел уже
на сотню километров, и за его кормой тянулся мерцающий шлейф защитного
поля. Вдруг от корабля отделилось несколько точек. В первый момент Кассад
решил, что это "ракеты милосердия". Если так, жить ему осталось несколько
секунд. Губы сами собой сложились в невеселую улыбку, но тут он заметил,
что ракеты летят слишком уж медленно, и увеличил масштаб. Индикатор блока
питания замигал красным, и усилитель вышел из строя, но Кассад успел
разглядеть остроносые овальные корпуса, торчащие во все стороны
вспомогательные двигатели, блистеры, пучок из шести щупалец-манипуляторов.
Без сомнения, то были "каракатицы" - так называли в ВКС десантные катера
Бродяг.
Кассад в обломки забрался еще глубже. В запасе у него было несколько
минут - "каракатицы" вот-вот появятся вблизи его секции. Сколько Бродяг на
этой штуке? Десять? Двадцать? Наверняка, не менее десяти. Вооруженных до
зубов. В полной экипировке, то есть в инфракрасных очках и с
чувствительными сенсорами, улавливающими любое движение. И самое главное -
это коммандос, элитные войска Бродяг, эквивалент морпехов ВКС. Они не
просто натренированы для боевых действий в невесомости - они в невесомости
родились и выросли. А длинные конечности, цепкие пальцы и хвостопротезы
дают им при нулевой гравитации дополнительные преимущества. Впрочем,
преимуществ у них и без того хватает.
Кассада захлестнула волна страха, ему хотелось закричать и сломя
голову кинуться в темноту. Преодолев себя, он начал осторожно пробираться
сквозь лабиринт искореженных металлических переборок. "Что им нужно? -
думал он. - Пленные. Конечно же. Вот и решение. Чтобы выжить, нужно
сдаться в плен". Но у этого решения имелся существенный недостаток:
Кассаду уже доводилось видеть голограммы, снятые разведслужбой ВКС на
захваченном под Брешией корабле Бродяг. Там обнаружили более двухсот
пленников. Очевидно, у Бродяг было к ним немало вопросов, а кормить и
охранять столько пленных они сочли обременительным. Или у них вообще была
особая манера допрашивать. Но факт остается фактом: захваченные в плен
солдаты и мирные граждане Брешии лежали выпотрошенные и распятые на
стальных поддонах, как лягушки в биологической лаборатории. Их
внутренности были извлечены и погружены в питательный раствор, а
конечности - видимо, для удобства допрашивающих - ампутированы. Чтобы
задавать вопросы, им удалили глаза и прямо сквозь трехсантиметровые дырки
в черепе ввели в мозг электроды.
Подтягиваясь на руках, Кассад пробирался сквозь обломки металла и
путаницу проводов. Желание сдаваться у него пропало. Вдруг корпус корабля перестал кувыркаться, задрожал и замер - видимо, к нему пришвартовалась "каракатица". "Думай", - приказал себе Кассад. Итак, прятаться бесполезно. Значит, нужно оружие. Попадалось ли ему по дороге что-нибудь подходящее?

Пнд 20 Янв 2014 13:08:43
 Уцепившись за оборванный конец волоконно-оптического кабеля, Кассад
остановился и стал вспоминать. Так, госпитальная палата, где он пришел в
себя. Койки, баки для фугостазиса, аппараты интенсивной терапии - большую
часть этого хлама выбросило через пробоины в корпусе... Так, двинулись
дальше. Коридор консоли. Клеть лифта. Трупы на ступеньках. Оружия нет
нигде. С трупов - то ли взрывной волной, то ли воздушным потоком,
возникшим от перепада давления - сорвало буквально все. Лифтовой кабель?
Тоже не годится. Он слишком длинный, да и как его отрезать без
инструментов. Инструменты? А где они? Двери медицинских кабинетов,
выходящих прямо в коридор главной шахты, распахнуты настежь.
Томографический кабинет... Ментоскопия... Кардиопульмонология...
Процедурные ванны без крышек напоминают разграбленные саркофаги. А вот эта
операционная, похоже, почти не пострадала. Внутри плавают хирургические
инструменты и оборванные кабели. Дальше, дальше... Солярий. Когда полетели
окна, оттуда вынесло все. Начисто. Комнаты отдыха пациентов. Комнаты
отдыха врачей. Ванные, коридоры, какие-то одноместные палаты. Снова трупы.
Секунду Кассад висел неподвижно, пытаясь сориентироваться в лабиринте
теней, затем прыгнул.
Он надеялся, что в его распоряжении будет минут десять, оказалось -
меньше восьми. Кассад знал, что Бродяги действуют методично и спора, но
такой быстроты в условиях невесомости он просто не ожидал. Весь его расчет
строился на том, что они будут обыскивать корабль поодиночке или хотя бы
по двое. Именно так действуют в уличных боях морпехи и "прыгающие крысы".
Они обследуют дверь за дверью: один солдат врывается внутрь, другой
прикрывает его огнем. Но если их больше двух, если Бродяги прочесывают
корабль четверками, шансов у него нет.
Когда в дверях операционной N_3 появился Бродяга, Кассад неподвижно
парил в центре комнаты, вдыхая зловонный воздух - регенератор его
скафандра дорабатывал последние минуты. Десантник прыгнул вперед и тут же
отскочил в сторону, наставив на безоружную фигуру в потрепанном скафандре
два ствола сразу.
Как и рассчитывал Кассад, плачевное состояние скафандра и шлема
позволило ему выиграть пару секунд. Луч нагрудного фонаря Бродяги выхватил
из темноты растрескавшееся, забрызганное кровью забрало, а за ним -
неподвижные глаза, устремленные в потолок. В руке десантник держал
акустический станнер, а в длинных пальцах левой ноги - лучевой пистолет,
оружие компактное, но куда более грозное. Он поднял станнер. Кассад
заметил, как хвостопротез со смертоносным жалом на конце вздрогнул, и
передвинул "мышь" в правой перчатке.
Из отпущенных ему восьми минут большую часть Кассад потратил на то,
чтобы подключить аварийный генератор к электрической сети операционной.
Хирургических лазеров уцелело только шесть. Четырьмя "скальпелями" Кассад
перекрыл зону слева от двери, а два самых мощных - их использовали, чтобы
распиливать кости, - поместил справа. Бродяга двинулся именно туда.
В следующую секунду его скафандр лопнул. Лазеры еще продолжали
шинковать Бродягу в соответствии с заданной программой, когда Кассад,
оттолкнувшись посильнее, нырнул под синие лучи, мечущиеся в облаке бьющей
из разрезанного скафандра бесполезной гермосмеси и вскипевшей в пустоте
крови. Он едва успел подхватить упавший из рук десантника станнер, как в
комнату влетел второй Бродяга, быстрый и ловкий, как шимпанзе со Старой
Земли.
Кассад приставил к его шлему станнер и выстрелил. Одетая в скафандр
фигура обмякла. Хвостопротез несколько раз судорожно дернулся и безвольно
повис. Когда стреляют из станнера в упор, в плен брать некого. Выстрел с
такого расстояния превращает мозг в нечто вроде овсянки.
Отпихнув ногой труп, Кассад ухватился за притолоку и, выставив
включенный станнер в коридор, несколько раз провел им справа налево. Никто
не появлялся. Выждав двадцать секунд, Кассад выглянул в коридор. Пусто.
Первого Бродягу Кассад, естественно, трогать не стал. Он принялся
раздевать второго - того, у которого скафандр был цел. Под скафандром он
оказался совершенно голым, причем обнаружилось, что это женщина -
белобрысая, коротко стриженная, с плоской грудью и татуировкой на животе,
как раз над лобком. Женщина была мертвенно-бледна, из носа, глаз и ушей
каплями стекала кровь. Вот как? Бродяги, оказывается, используют женщин в
десанте. Все вражеские трупы, найденные на Брешии, были мужскими.
Не снимая шлема и регенератора, он отшвырнул тело в сторону и натянул
на себя непривычный скафандр. В вакууме кровеносные сосуды мгновенно
расширились, и Кассад порядком продрог, пока возился с незнакомыми замками
и защелками. Он отнюдь не был коротышкой, и тем не менее этот женский
скафандр оказался ему велик. Перчатки на руки он кое-как натянул, а вот о
том, чтобы дотянуться до ботинок, точнее, ножных перчаток, и контактов,
управляющих хвостопротезом, не могло быть и речи. Что ж, пусть пока
повисят без дела. Кассад быстро сдернул свой шлем и втиснул голову в
пузырь Бродяги.
На воротнике загорелись две сигнальные лампочки: янтарно-желтая и
фиолетовая, и в шлем хлынул воздух. У Кассада заложило уши, в нос ударило
густое зловоние. Очевидно, для Бродяг это был сладкий запах родного дома.
В наушниках раздавались негромкие команды. Язык звучанием напоминал
староанглийский, если его записать на магнитофон, а потом прокрутить задом
наперед. Риск был огромный, и Кассад прекрасно понимал это. Вся надежда на
то, что Бродяги действуют, как на Брешии, - полуавтономными группами,
связанными только по радио и базовой телеметрической системой, а не
объединены через тактические импланты в сеть, как пехотинцы ВКС. Если они используют свою обычную систему связи, тогда командир десантников, возможно, уже знает, что двое его (или ее) людей куда-то пропали, а их медбраслеты молчат. Но вот где они - этого он знать не может.

Пнд 20 Янв 2014 13:08:58
>>61201350

Давайте будем, нести искусство людям,
Берут они охотно, старинные полотна.


Пнд 20 Янв 2014 13:09:24
 "Хватит гипотез, - решил Кассад. - Пора действовать". С помощью
"мыши" он запрограммировал хирургические лазеры на поражение всех входящих
в операционную, а затем, путаясь в собственных ногах, выбрался в коридор.
"В этом чертовом скафандре, - подумал он, - чувствуешь себя так, будто
идешь, наступая себе на штанины". Он захватил с собой оба лучевых
пистолета, но поскольку на скафандре не оказалось ни ремня, ни крепежных
колец, ни крючков, ни липучек, ни магнитных защелок, ни даже просто
карманов, пришлось держать их в руках. Он выглядел сейчас как пьяный пират
из голографической пьесы: в каждом руке по пистолету, ноги заплетаются и,
вдобавок, на каждом шагу его мотает от стены к стене. В конце концов один
пистолет пришлось выбросить, чтобы помогать себе при ходьбе рукой.
Перчатка сидела на ней совершенно свободно, словно рукавица взрослого на
ручке ребенка. Проклятый хвост болтался из стороны в сторону и колотил по
шлему - геморрой да и только.
Дважды Кассад замечал в отдалении какие-то огни и сразу же забивался
в ближайшую щель. Он уже подходил к пробоине, из которой недавно наблюдал
за приближением "каракатиц", как вдруг, свернув за угол, наткнулся сразу
на трех Бродяг.
Вражеский скафандр обманул их и позволил ему выиграть несколько
секунд. Первого он расстрелял в упор. Второй Бродяга успел даже пальнуть
из станнера, едва не задев плечо Кассада, но тут же был прошит насквозь
тремя разрядами. Третий отпрянул назад, ухватился за края пробоины тремя
конечностями сразу и, прежде чем Кассад успел навести на него пистолет,
скрылся из глаз. В наушниках гремели ругань, приказы, вопросы. Кассад
охотился молча.
Третий Бродяга мог спастись, но в нем заговорила гордость, и он
вернулся. Когда Кассад с пяти метров поразил его лучом в левый глаз, он
испытал смутное ощущение, что все это с ним уже было.
Труп кувыркнулся назад, в солнечный свет. Кассад подтянулся к
пробоине и разглядел стоящую на приколе метрах в двадцати "каракатицу".
Наконец-то ему по-настоящему повезло.
Пробираясь по открытому пространству, Кассад не мог отделаться от
мысли, что он представляет собой прекрасную мишень и вражеский стрелок в
случае необходимости снимет его в два счета. От напряжения у него даже
стянуло кожу в промежности. Но никто не стрелял. В наушниках между тем не
смолкали приказы и вопросы. О чем там шла речь, Кассад, естественно, не
понимал, и потому счел за благо в диалог не вступать.
Кассад никак не мог приноровиться к неудобному скафандру и едва не
пролетел мимо "каракатицы". В это мгновение он подумал: вот и все, таков
закономерный финал его эскапады. Ни двигателя, ни систем маневрирования у
скафандра нет. Даже пистолет - и тот не дает отдачи. И вот храбрый воин
плывет по орбите, нелепый и безобидный, как улетевший воздушный шарик...
Вытянувшись так, что хрустнули суставы, Кассад все-таки ухватился за
штыревую антенну и, перебирая обеими руками, подтянулся к корпусу катера.
Где, черт возьми, у них шлюзовая камера? Корпус был слишком гладким
для чисто космической посудины, однако его сплошь покрывали какие-то
значки, ярлычки, таблички. Что-нибудь вроде: "НЕ ПОДХОДИТЬ! СОПЛО
ДВИГАТЕЛЯ" или "ОПАСНО! РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ!" Никаких люков Кассад не
заметил. Он догадывался, что на борту "каракатицы" кто-то есть. По крайней
мере, пилот. А может, и еще кто-нибудь. И сейчас они гадают, что стряслось
с этим десантником? Почему он ползает вокруг корпуса, как краб, которому
отдавили лапы, вместо того чтобы просто войти в люк? А возможно, они уже
догадались, в чем дело, и теперь поджидают его с пистолетами наготове. Как
бы то ни было, но открывать ему дверь явно не собирались.
"Ну и черт с вами", - подумал Кассад и выстрелил в один из блистеров.
На борту царил образцовый порядок: в пробоину вместе с воздухом
вылетела только какая-то мелочь, вроде нескольких монеток или скрепок.
Кассад подождал, пока воздушный гейзер, иссякнет, и протиснулся в
образовавшееся отверстие.
Он оказался в отсеке десанта: обшитый мягким материалом трюм почти не
отличался от помещений, в которых на десантных кораблях ВКС размещаются
"прыгающие крысы". Кассад отметил про себя, что "каракатица" могла нести
до двадцати десантников в полном боевом снаряжении. Сейчас здесь было
пусто. Открытый люк вел в рубку.
На борту находился только первый пилот. Он уже расстегнул ремни и
вставал, когда Кассад пристрелил его. Оттащив тело в трюм, Кассад уселся в
кресло (которое, как он надеялся, предназначалось для пилота) и
пристегнулся.
Сквозь прозрачный колпак падал теплый солнечный свет. Видеомониторы и
голографические экраны, вмонтированные в пульт управления, показывали, что
творится впереди и сзади, а размещенные по бокам видеокамеры позволяли
следить за ходом десантной операции. Перед глазами Кассада мелькнули голый
труп в операционной N_3 и несколько фигур в скафандрах, ведущих
перестрелку с хирургическими лазерами.
В голографических фильмах, которые Федман Кассад смотрел в детстве,
герои играючи справлялись со всякими глайдерами, космолетами,
магнитопланами и прочими экзотическими средствами передвижения. Кассада
учили управлять армейским транспортером, танком и ТМП. При необходимости
он совладал бы и с десантным кораблем или челноком. Даже оказавшись на
покинутом командой звездолете ВКС (что, впрочем, было маловероятно), он бы
не пропал. Разобрался бы в системе управления, связался с центральным
компьютером, послал радиограмму или сигнал бедствия по мультилинии. Сейчас
же он сидел в пилотском кресле "каракатицы" Бродяг и не имел ни малейшего
представления, что делать.
Впрочем, кое-что он уже понял. Например, гнезда дистанционного
управления щупальцами он узнал сразу. Будь у него в запасе два-три часа,
он бы разобрался и с пультом. Но времени не было. На переднем экране
показались три фигуры в скафандрах. Стреляя, они кинулись к катеру. В
голоэкране над пультом внезапно материализовалось лицо вражеского
командира - бледное, какое-то нечеловеческое. В наушниках раздались крики.
По лбу Кассада катились крупные капли пота, падавшие затем на стекло
шлема. Он стряхивал их как мог и, склонившись над пультом управления,
давил на одинаковые с виду клавиши. Если "каракатицей" можно управлять
только голосом или же если она защищена от угона автоматикой - Кассад
погиб. Обо всем этом он подумал еще за секунду до того, как пристрелил
пилота. Но ему и в голову не пришло заставить его вести корабль. "Нет,
выход должен быть", - думал Кассад, продолжая перебирать кнопки.
Внезапно двигатель включился.
Катер задергался на своих швартовах. Кассада, пристегнутого к креслу,
швыряло то взад, то вперед. "Мать вашу", - шепотом выругался он. Это были
его первые слова с тех пор, как он разговаривал с женщиной-врачом.
Подавшись вперед, Кассад дотянулся перчаткой до гнезд управления
щупальцами. Четыре из шести манипуляторов разжались. Один оторвался.
Последний вырвал кусок переборки "Меррика".

Пнд 20 Янв 2014 13:09:58
 Освободившись, катер заметался из сторону в сторону. На экране
мелькнули двое в скафандрах. Они прыгнули и промахнулись. Но третьему все
же удалось ухватиться за антенну - ту самую, что спасла жизнь Кассаду.
Зная теперь приблизительное расположение органов управления двигателями,
Кассад бешено жал на клавиши. Включилось верхнее освещение. Отключились
все проекторы голограмм. Катер начал совершать какие-то безумные маневры -
броски из стороны в сторону, повороты вокруг всех своих осей. Кассад
успел, однако, заметить, как одетая в скафандр фигура перелетела через
верхний блистер. На секунду она мелькнула на экране переднего обзора и тут
же превратилась в крохотное пятнышко за кормой. Но пока Бродяга не скрылся
из виду, он (или она?) продолжал стрелять.
Корабль болтало так, что Кассад едва не потерял сознание. Звуковые и
световые аварийные сигналы работали на полную мощность, пытаясь привлечь
его внимание. Наконец-то Кассаду удалось попасть по кнопке управления
двигателем. Кажется, сработало. Теперь его растягивало