Карта сайта

Это автоматически сохраненная страница от 11.02.2014. Оригинал был здесь: http://2ch.hk/b/res/62390610.html
Сайт a2ch.ru не связан с авторами и содержимым страницы
жалоба / abuse: admin@a2ch.ru

Втр 11 Фев 2014 18:18:06
Фейков впашке тред
Фейков впашке тред В этом ИТТ треде обмениваемся фейками, дружим. Вот мой /loonalaw



Втр 11 Фев 2014 18:19:12



Втр 11 Фев 2014 18:20:31



Втр 11 Фев 2014 18:21:50



Втр 11 Фев 2014 18:22:23
>>62390610
Добавил. Вот мой /aelenia


Втр 11 Фев 2014 18:22:43



Втр 11 Фев 2014 18:23:09
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:24:19
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:24:48
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:25:13
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:26:14
id88753809 вкатился

Втр 11 Фев 2014 18:26:41
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:26:46
>>62390743
MOAR
Или скажи где сет слить.

Втр 11 Фев 2014 18:26:54
Мой вкудахт.

/id89775906

Втр 11 Фев 2014 18:27:41
>>62391156
>Страница удалена

Втр 11 Фев 2014 18:30:27
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:30:49
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:31:32
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:31:47
Random Guy - мой.


Втр 11 Фев 2014 18:33:37
id228353937

присел с вами рядом


Втр 11 Фев 2014 18:34:41
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:35:03
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:35:21
http://m.V K. com/id214335630

Добавь меня


Втр 11 Фев 2014 18:35:35
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:35:36
>>62391494
зачем нужен твой ИД, если там всё пусто и есть только фото? Такие не нужны!

Втр 11 Фев 2014 18:35:57
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:36:08
/id20541457
Рачки добавляйтесь.

Втр 11 Фев 2014 18:36:09
Анон, поделись фейковым аккаунтом


Втр 11 Фев 2014 18:36:32
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:37:27
>>62391578
>http://m.V K. com/id214335630

>Добавь меня
Кстати, накручу недорого лайки и подписчиков в группы


Втр 11 Фев 2014 18:37:44
Анончики, вступите в паблик, взаимно /podslushano2ch


Втр 11 Фев 2014 18:37:55
>>62391578
Больше 4к друзей? Вот это да.

Втр 11 Фев 2014 18:38:32
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:38:57
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:39:14
>>62390610
/devilsoldhissoultome

Втр 11 Фев 2014 18:39:50
>>62391713
>Больше 4к друзей? Вот это да.
После некоторого количества они сами начинают валить ;)

Втр 11 Фев 2014 18:39:51
>>62390870
Ролл, у меня уже лимит, добавляйтесь сами плизики:3 /aelenia


Втр 11 Фев 2014 18:39:56
Привет! Меня зовут Паша, в свободное время занимаюсь саморазвитием, ненавижу быдло и пидорах!!
впашке.com/id169264637

Втр 11 Фев 2014 18:39:58
/linakun

Втр 11 Фев 2014 18:40:19
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:40:37
го ко мне
/id210997427

Втр 11 Фев 2014 18:40:39
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:40:50

Я пидарский фейк Юры Шатунова)))

Втр 11 Фев 2014 18:41:41
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:42:10
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:42:28
http://m.v k.com/id214335630
добавь меня

У кого лимит, напишите мне сообщение там, я потом вышлю приглашение. Сейчас с ведра, отсюда не могу добавлять вас :(


Втр 11 Фев 2014 18:42:38
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:42:42
>>62390610
Зачем?

Втр 11 Фев 2014 18:43:25
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:43:40
сосоны, скиньте мне логин-пароль то втентаклика

Втр 11 Фев 2014 18:43:56
/loonalaw
/loonalaw >>62391967


Втр 11 Фев 2014 18:44:16
>>62392015
l6as2008@rambler.ru

Втр 11 Фев 2014 18:44:20
Раковальню развели, не ракуется вам вконтактике ,надо на \бэ гадить.

Втр 11 Фев 2014 18:45:01
/id236857038
Делайте мне друзей.

Втр 11 Фев 2014 18:45:10
>>62391701
/podslushano2ch подпишитесь, анончики же:3


Втр 11 Фев 2014 18:45:13
>>62392044
Этот дело говорит

Втр 11 Фев 2014 18:45:27
>>62392041
@yandex.ru

Втр 11 Фев 2014 18:45:51

Втр 11 Фев 2014 18:46:26
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:46:53
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:48:27
/ id235398242

Втр 11 Фев 2014 18:48:37
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:48:48
>>62392087
>/podslushano2ch подпишитесь, анончики же:3

Пиши там, накручу подписчиков. Недорого

http://m.v k.com/id214335630

Втр 11 Фев 2014 18:49:24
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:49:47
/id185934965

Лол, глядите кого нашел


Втр 11 Фев 2014 18:50:05
/loonalaw
>>62392265
Если в попку дам, накрутишь?:3

Втр 11 Фев 2014 18:50:14
>>62392287
Кто эта вагиня? Хотеть!

Втр 11 Фев 2014 18:50:24
>>62392287
Кто это? А то пофапать хочу, а не на кого.

Втр 11 Фев 2014 18:53:16
/basil_grizie

Втр 11 Фев 2014 18:54:45
/zaebok_kun

Втр 11 Фев 2014 18:56:00
>>62392265
>>62392287
>>62392310
>>62392329
>>62392338
>>62392350
>>62392487
>>62392565
Пир-Владимир Сорокин

Настя
Серо-голубое затишье перед рассветом, медленная лодка на тяжелом зеркале Денеж-озера, изумрудные каверны в кустах можжевельника, угрожающе ползущих к белой отмоине плеса.
Настя повернула медную ручку балконной двери, толкнула. Толстое стекло поплыло вправо, дробя пейзаж торцевыми косыми гранями, беспощадно разрезая лодку на двенадцать частей. Влажная лавина утреннего воздуха навалилась, объяла, бесстыдно затекла под сорочку.
Настя жадно потянула ноздрями и шагнула на балкон.
Теплые ступни узнали прохладное дерево, доски благодарно скрипнули. Настины руки легли на облупившиеся перила, глаза до слез всосали замерший мир: левый и правый флигеля усадьбы, молочную зелень сада, строгость липовой аллеи, рафинад церкви на пригорке, прилегшую на траву иву, скирду скошенного газона.
Настя повела широкими худыми плечами, тряхнула распущенными волосами и со стоном потянулась, вслушиваясь просыпающимся телом в хруст позвонков:
– Э-а-а-а-а-а…
За озером медленно сверкнула искра, влажный мир качнулся и стал разворачиваться к неизбежному солнцу.
– Я люблю тебя, – прошептала Настя первым лучам, повернулась и вошла в свою спальню.
Красный комод хмуро глядел замочными скважинами, подушка широко, по-бабьи улыбалась, свечной огарок немо вопил оплавленным ртом, с переплета книги усато ухмылялся Картуш.
Настя села за свой маленький столик, открыла дневник, взяла стеклянную ручку с фиолетовым коготком пера, обмакнула в чернильницу и стала смотреть, как рука выводит на желтой бумаге:
6 августа.
Мне шестнадцать лет. Мне, Настасье Саблиной! Воистину странно, что я не удивляюсь этому. Отчего же? Хорошо ли это или дурно? Наверное, я еще сплю, хотя солнце уже встало и озарило все вокруг. Сегодня – самый важный день в моей жизни. Как я проведу его? Запомню ли я его? Надобно запомнить все до мелочей, каждую каплю, каждый листочек, каждую свою мысль. Надобно думать хорошо. Papa говорит, что добрые мысли озаряют нашу душу, как солнце. Пусть же сегодня в моей душе светит мое солнце! Солнце Самого Важного Дня. А я буду радостной и внимательной. Вчера вечером приехал Лев Ильич, и после ужина я с ним и с papa сидела в большой беседке. Papa с ним опять спорил про Nietzsche, что надобно преодолеть в своей душе самого себя. Сегодня я должна это сделать. Хотя я и не читала Nietzsche. Я еще очень мало знаю о мире, но я очень люблю его. И люблю людей, хотя многие из них выказывают скуку. Но скучных же тоже надобно любить? Я счастлива, что papa и maman не скучные люди. И я счастлива, что наступил День, который мы так долго ждали!
Солнечный луч тронул кончик стеклянной ручки, она вспыхнула напряженной радугой.
Настя закрыла дневник и снова потянулась – сладостно, мучительно, закинув руки за голову. Скрипнула дверь, и мягкие руки матери сомкнулись вокруг ее запястий.
– Ах ты, ранняя пташка…
– Maman… – Настя запрокинула голову назад, увидела перевернутое лицо матери, обняла.
Неузнаваемое зубастое лицо нависло, тесня лепных амуров потолка:
– Ma petite filette. Tu as bien dormi?
– Certainement, maman.
Они замерли, обнявшись.
– Я видела тебя во сне, – произнесла мать, отстраняясь и садясь на кровать.
– И что же я делала?
– Ты много смеялась. – Мать с удовольствием смотрела на струящиеся в узком луче волосы дочери.
– Это глупо? – Настя встала, подошла – тонкая, стройная, в полупрозрачной ночной сорочке.
– Отчего же смеяться – глупо? Смех – это радость. Присядь, ангел мой. У меня что-то есть для тебя.
Настя села рядом с матерью. Они были одинаковые ростом, похожи сложением, в однотонных голубых сорочках. Только плечи и лица были разные.
В тонких пальцах матери раскрылся футляр малинового бархата, сверкнуло бриллиантовое сердечко, тонкая золотая цепочка легла на Настины ключицы:
– C'est pour toi.
– Maman!
Настя склонилась, взяла сердечко, волосы хлынули вокруг лица, бриллиант грозно сверкнул голубым и белым.
Дочь поцеловала мать в нестарую щеку.
– Maman.
Солнечный свет впился в зеленые глаза матери, она осторожно раздвинула каштановый занавес Настиных волос: дочь держала бриллиант возле губ.
– Я хочу, чтобы ты поняла, к а к о й день сегодня.
– Я уже поняла, maman.
Мать гладила ее голову.
– Мне к лицу? – Настя выпрямилась, выставив вперед юную крепкую грудь.
– Parfait!
Дочь подошла к трехстворчатому зеркалу, островерхо растущему из цветастой мишуры подзеркального столика. Четыре Насти посмотрели друг на друга:
– Ах, как славно…
– Твое навечно. От нас с papa.
– Чудесно… А что papa? Еще спит?
– Сегодня все проснулись рано.
– Я тоже! Ах, как это славно…
Мать взяла стоящий возле подсвечника колокольчик, позвонила. Небыстро послышалось за дверью нарастающее шарканье, и вошла полная большая няня.
– Няня! – Настя подбежала, бросилась на дебелую грудь.
Прохладное тесто няниных рук сомкнулось вокруг Насти.

Втр 11 Фев 2014 18:56:24
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:56:42
>>62392565
>>62392487
>>62392350
>>62392338
>>62392329
>>62392310
>>62392287
>>62392265
– Золотце мое, сирибро! – Колыхаясь, дрожа, словно собираясь заплакать, няня быстро-быстро целовала голову девушки большими холодными губами.
– Няня! Мне шестнадцать! Уже шестнадцать!
– Хоссподи, золотце мое, Хоссподи, сирибро мое!
Мать с наслаждением смотрела на них.
– Совсем не так давно ты ее пеленала.
Туша няни сотрясалась, громко дыша.
– Токмо вчерась, Хоссподи! Токмо вчерась, Царица Нябесная!
Настя ожесточенно вывернулась, оттолкнулась от квашни няниного живота.
– Взгляни! Правда – прелесть что такое?
Еще не разглядев бриллианта слезящимися заплывшими глазами, няня тяжко всплеснула увесистыми ладонями:
– Хоссподи!
Изнывая от сдержанной радости, мать качнулась к двери:
– Настенька, мы завтракаем на веранде.
Обмыв Настино тело смоченной лавандовой водою губкой, няня растерла ее влажным и сухим полотенцами, одела и стала заплетать косу.
– Няня, а ты помнишь свое шестнадцатилетие? – Непокорно склонив голову, Настя следила за ползущим по полу рыжим муравьем.
– Хосподи, да я уж тады на сносях была!
– Так рано? А, ну да! Тебя же в пятнадцать сосватали.
– То-то ж и оно, золотце мое. А к заговенью-то на Рожство и родила Гришу. Да токмо он, сярдешнай, от ушницы помёр. Потом Васятка был, опосля Химушка. К двадцати-то годам у мене один бегал, другой в люльке кричал, третий в животе сидел. Во как!
Опухшие белые пальцы няни мелькали в каштаново-золотистом водопаде волос: тяжелая коса неумолимо росла.
– А я никого не родила. – Настя наступила кончиком парусиновой туфельки на муравья.
– Хосподи, о чем тужить-то, золотце мое! – колыхнулась няня. – Тебе ли красоту на семя пущать? Ты на другое сподоблена.
Коса мертвым питоном вытягивалась между лопаток.
На белой веранде задушенно похрипывал ослепительный самовар, наглый плющ лез в распахнутые окна, молодой лакей Павлушка гремел посудой. Отец, мать и Лев Ильич сидели за столом.
Настя вбежала:
– Good morning!
– А-а-а! Именинница! – Нескладный, угловатый, как поломанный шезлонг, Лев Ильич принялся вставать.
– Попрыгунья, – подмигнул жующий отец.
Настя поцеловала его в просвет между черной бородой и крепким носом:
– Спасибо, papa!
– Покажись, русская красавица.
Она вмиг отпрянула, встала в первую позицию, развела руками: летнее оливковое платье с вышивкой, голые плечи, бисерная лента вокруг головы, вспыхивающий бриллиант на средостении длинных ключиц.
– Voila!
– Леди Макбет Мценского уезда! – белозубо засмеялся отец.
– Сережа, Бог с тобой! – махнула салфеткой мать.
– Хоть сейчас под венец! – стоял, держа перед собой длиннющие руки, Лев Ильич.
– Типун, брат, тебе на язык! – Отец подцепил вилкой алый пласт семги, шлепнул к себе на тарелку.
– Давеча, Настенька, когда мы про Усача говорили, я едва удержался, чтоб не вручить вам, – полез во внутренний карман узкого пиджака Лев Ильич. – И слава богу, что не поспешил!
– Поспешишь – людей насмешишь. – Отец лихо кромсал семгу.
Лев Ильич протянул Насте костлявый кулак, раскрыл. На смуглой, сухой и плоской, как деревяшка, ладони лежала золотая брошь, составленная из латинских букв.
– «Transcende!», – прочитала Настя. – А что это?
– «Преступи пределы!», – перевел Лев Ильич.
– Ну, брат! – Отец замер с вилкой у рта, покачал крутолобой головой. – А меня упрекаешь в буквальном понимании!
– Позвольте, Настенька, я вам уж и пришпилю… – Лев Ильич, как богомол, угрожающе занес руки.
Настя приблизилась, отвернув голову и глядя в окно на двух белобрысых близнецов, детей кухарки, идущих по воду с одним коромыслом и пятью ведрами. «Зачем им коромысло?» – подумала она. Прокуренные пальцы с огромными толстыми ногтями шевелились у нее на груди.
– День рождения, конечно, не именины… но, коли уж Сергей Аркадьевич поборник прогресса…
– Вот испорти только мне аппетит! – сочно жевал отец.
«Как же пять ведер повесить на одно коромысло? Странно…»
– Ну вот… – Лев Ильич опустил руки и, щурясь, резко подался назад, словно собираясь со всего маха ударить Настю своей маленькой головою. – А вам к лицу.
– Merci, – быстро присела Настя.
– Вполне сочетаются, – мать смотрела на бриллиант и на брошь.
– Вот отец Андрей ка-а-к возьмет, да ка-а-к подарит Настасье Сергеевне еще какой-нибудь bijou, вот тогда ка-а-к станет наша Настасья Сергеевна елкою рождественской! – разрезая теплую булку, подмигнул отец дочери.
– А ты, papa, меня в угол поставишь?
Все засмеялись.
– Давайте кофий пить, – вытер полные губы отец.
– Барин, сливки простыли… Подогреть? – спросил конопатый Павлушка.
– Я третий раз тебе говорю – не называй меня барином, – раздраженно качнул крепкими плечами отец. – Мой дед землю пахал.
– Простите, Сергей… А-рыка-диевич… сливки, стало быть…
– Ничего греть не надо.
Вкус кофе напомнил Насте про затон.
– Я же не успею! Уже восемь пробило! – вскочила со стула она.
– Что такое? – подняла красивые брови мать.
– Раковина!
– Ах, сегодня же солнце…
Настя выбежала с веранды.
– Что стряслось? – спросил, намазывая булку маслом, Лев Ильич.
– Amore more ore re! – ответил, прихлебывая кофе, отец.
Спрыгнув с крыльца, Настя побежала к затону. Навстречу ей из-под горки медленно шли белобрысые близнецы, неся на перевернутом коромысле пять нанизанных полных ведер.
– Вот оно что! – улыбнулась им Настя.
Босоногие близнецы глазели на нее, забыв про тяжесть ноши. У одного в ноздре дрожала молочного цвета сопля. Вода капала с пяти ведер.
Гранитное полукольцо затона, пораженное белесой сыпью мха, тяжеловесный силуэт дуба, бархатные листья орешника, световая рябь на суровых рядах осоки.
Настя сошла к темно-зеленой воде по мшистым ступеням, замерла: солнечные часы на треснутой колонне показывали четверть девятого. Сырая прохлада нависала над водой еле различимым туманом. В центре затона по колено в воде стоял мраморный Атлант, держащий на желто-белых мускулах спины хрустальный шар. Птичий помет покрывал плечи и голову изваяния, но шар светился прозрачной чистотой, – птицы не могли усидеть на полированном стекле.
Настя прищурила левый глаз: в шаре расплывались громадные листья, стволы невиданных растений, играли радуги.
– Подари мне, о Солнце! – зажмурились глаза.
Четверть часа пролетела как миг. Настя открыла глаза. Широкий поток солнечного света бил сквозь дубовую крону в хрустальный шар, преломляясь, вытягивался из шара золотой спицей, вонзающейся в толщу воды.
Затаив дыхание, Настя смотрела.
Луч медленно полз по воде, она исходила нежным паром.
– Благодарю тебя… о, благодарю… – шептали Настины губы.
Мгновение Тайны Света прошло.
Луч погас так же неожиданно, как вспыхнул.
Сорвав молодую ветку орешины и трогая губы нежными листьями, Настя возвращалась домой через Старый сад. Открывала прелую калитку, проходила сквозь ряды вишен, стояла возле синих пчелиных домиков, отмахиваясь веткой от пчел. Минуя Новый сад со стеклянным конусом оранжереи, побежала по пыльным доскам мимо овина, сенных сараев, скотного двора.
С конюшни долетели звуки спорящих голосов. Три девушки с пустыми лукошками со смехом выбежали из ворот конюшни в сторону Нового сада, но, завидя Настю, остановились, поклонились.
– Что там? – подошла Настя.

Втр 11 Фев 2014 18:56:59
/loonalaw
/loonalaw


Втр 11 Фев 2014 18:57:38
>>62392655
>>62392565
>>62392487
>>62392350
>>62392338
>>62392329
>>62392310
>>62392287
– Павлушку сечь привяли, Настасья Сяргевна.
– За что?
– Слыхать, за «барина».
Настя шагнула к воротам. Девушки побежали в сад.
– Дядя Митяй! Дядя Митяй! – слышался визгливый голос Павлушки.
– Не полошись, не полошись… – басил конюх.
Настя шагнула в ворота, но остановилась. Повернулась, прошла вдоль бревенчатых стен, заглянула в мутное оконце. Разглядела, как в полутьме конюшни конюхи Митяй и Дубец укладывают Павлушку на скамью. Лакейские темно-синие обтяжные панталоны его были спущены, исподнее сбилось к щиколоткам. Конюхи быстро привязали его, Дубец сел в изголовье, держа за руки. Рыжебородый коренастый Митяй вытянул из ведра с соленой водой пучок длинных розог, встряхнул над головой, перекрестился и стал сильно, с оттяжкой сечь Павлушку по небольшому бледному заду.
Павлушка завизжал.
– Понимай! Понимай! Понимай! – приговаривал Митяй.
Дубец равнодушно глядел из-под малахая, держа лакея.
Настя смотрела на содрогающиеся в полутьме ягодицы, на сучащие тонкие ноги. Юное тело Павлушки вздрагивало, пытаясь выгнуться от удара, но лавка не пускала его. Он повизгивал в такт ударам.
Сердце тяжело стучало в груди у Насти.
– Пани-май! Пани-май! Пани-май!
– Айя! Айя! Айя!
Сзади кто-то тихо рассмеялся.
Настя обернулась. Рядом стоял деревенский дурачок Порфишка. Рваная белая рубаха его выпросталась из полосатых портов, надетые на босые ноги измочаленные лапти топорщились лыками, избитое оспинами лицо светилось тихим безумием.
– А я у бане лягуху запер! Пущай от мине лягухонка родит! – голубоглазо сообщил он и засмеялся, не открывая рта.
Настя дала ему ореховую ветку и пошла к дому.
К полдню прикатил на новых дрожках отец Андрей. Стройный, высокий, с красивым русским лицом, он сжал Настину голову сильными руками, крепко поцеловал в лоб.
– Ну, Серафима бескрылая, ну, красавица писаная! Ждал, когда на именины позовут, а тут на тебе: шест-над-ца-ти-летие! И не выговоришь сразу!
Он прошуршал лиловой, с синим отливом рясой, и перед лицом Насти возникла коробочка красного сафьяна. Сильные руки батюшки открыли ее: на розовом шелке в углублении лежала черная жемчужина.
«Papa как в воду глядел!» – подумала Настя и улыбнулась.
– Се драгоценный жемчуг со дна океана. – Отец Андрей в упор буравил ее сильными глазами. – Но не обыкновенный, а черный. Обыкновенный в раковинах растет, раковина под водой открывается, свет попадает, вот он и блестит от свету. А это – другой жемчуг. Черный. Потому как носят его во рту мудрые рыбы в глубине, которые Бога жабрами слушают. Носят тысячу лет, а потом драконами становятся и реки охраняют. Enigma!
– Благодарствуйте, батюшка. – Настя взяла из его рук коробочку. – А как… это носить?
– Это не носить, а хранить надо.
– Как рыба?
– Можно и как рыба! – захохотал отец Андрей и, стремительным движением огладив бороду, огляделся в прохладно-светлом воздухе гостиной. – Ну и когда же прикажут подать?
– Погоди, святой отец. – Саблин вошел в гостиную. – Успеешь еще наклюкаться!
Они обнялись – крепкотелые, рослые, похожие бородами и лицами – и трижды громко расцеловались.
– Ох и завидовал я тебе, брат, третьего дня! – Сергей Аркадьевич держал отца Андрея за лиловые плечи. – Черной завистью! Черной завистью!
– Это почему же? – выгнул толстые брови батюшка.
– Сашенька! – закричал на весь дом отец. – Ты только послушай! Еду мимо его подворья, глядь, а у него арестантская рота девок сено прибирает! Да какие девки-то – кровь с молоком! Не то что наши малахольные!
– Да это матушка моя мокровских наняла, – засмеялся отец Андрей. – Они в Мостках стоговали, вот и…
– Не видал, ох не видал я там твоей матушки! Только девки! Одни девки! – захохотал отец.
– Да ну тебя, право! – махнул рукой батюшка.
– Саблин опять пошло шутит? – Мать вошла, поцеловалась с отцом Андреем. – Настенька, пора.
– Уже? – Настя показала ей жемчужину.
– Какая прелесть!
– Черный жемчуг, maman.
– У-у-у! – Отец обнял мать сзади, заглянул через плечо. – Из-за моря-окияна, прямо с острова Буяна! Красиво.
Часы пробили полдень.
– Пора, Настюша, – серьезно тряхнул головой отец.
– Что ж, пора – так пора, – трепетно вздохнула Настя. – Тогда я… сейчас.
Войдя в свою спальню, она открыла дневник и крупно написала: ПОРА!
Сняла с шеи цепочку с бриллиантом, посмотрела. Положила под зеркала рядом с брошью. Открыла коробочку с жемчужиной, посмотрела прямо на нее, потом через зеркало:
– С собой?
Подумала секунду, открыла рот и легко проглотила жемчужину.
Темно-синий шелк кабинета отца, копия звездного неба на потолке, бюст Ницше, слои книг, огромная древняя секира во всю стену, руки, крепко берущие Настю за плечи.
– Ты сильная?
– Я сильная, papa.
– Ты хочешь?
– Я хочу.
– Ты сможешь?
– Я смогу.
– Ты преодолеешь?
– Я преодолею.
Отец медленно приблизился и поцеловал ее в виски.
Красно-каменный забор внутреннего двора, свежая побелка недавно сложенной большой русской печи, голый по пояс повар Савелий с длинной кочергой перед оранжевым печным жерлом, отец, мать, отец Андрей, Лев Ильич.


Втр 11 Фев 2014 18:58:59
>>62392310
>>62392329
>>62392338
>>62392350
>>62392487
>>62392565
>>62392655
>>62392687
– Плечо и предплечье, Александра Владимировна. – Румянцев потер пальцами, словно считая невидимые деньги. – Только, знаете, без руки, вот… самое предплечье, самое вот это…
– Руку можно мне, – скромно кашлянул Лев Ильич.
– А я попрошу голову! – бодро оперся кулаками о стол отец Андрей. – Дабы противостоять testimonium paupertatis.
Арина подождала, пока Саблина исполнит все просьбы.
– Александра Владимировна, а можно мне…
И смолкла, глянув на отца.
– Что? – наклонился Мамут к дочери.
Арина прошептала ему на ухо.
– Только скажи как взрослая, а не так, – посоветовал он.
– А как?
Отец шепнул ей на ухо.
– Что тебе, Аринушка? – тихо спросила Саблина.
– Мне… восхолмие Венеры.
– Браво, Арина! – воскликнул Саблин, и гости зааплодировали.
Саблина примерилась, заглядывая сверху и снизу: промежность была скрыта между ног.
– Не так оно и просто добраться до тайного уголка! – подмигнул Румянцев, и взрыв смеха заполнил столовую.
– Погоди, Саша… – Саблин встал, решительно взялся за Настины колени, потянул, раздвигая. Тазовые суставы захрустели, но ноги не поддались.
– Однако! – Саблин взялся сильнее. Шея его вмиг побагровела, ежик на голове задрожал.
– Повремени, брат Сергей Аркадьич, – встал батюшка. – Тебе сегодня грех надрываться.
– Я что… не казак? Есть еще… и-и-и!.. порох в пороховницах… и-и-и! – кряхтел Саблин.
Отец Андрей взялся за одно колено, Саблин за другое. Потянули, кряхтя, скаля красивые зубы. Сочно треснули суставы, жареные ноги разошлись и развалились, брызгая соком рвущегося мяса. Скрытый ляжками от жара печи, лобок светился нежнейшей белизной и казался фарфоровым. Два темных паховых провала с вывернутыми костями и дымящимся мясом оттеняли его. Поток коричневого сока хлынул на блюдо.
– Сашенька, s'il vous plait, – вытирал руки салфеткой Саблин.
Холодный нож вошел в лобок, как в белое масло: дрожь склеившихся волосков, покорность полупрозрачной кожи, невинная улыбка слегка раздвинутых половых губ, исходящих нечастыми каплями:
– Прошу, ангел мой.
Лобок лежал на тарелке перед Ариной. Все смотрели на него.
– Жалко такую красоту есть, – нарушил тишину Мамут.
– Как… ангел восковой, – прошептала Арина.
– Господа, дорога каждая минута! – поднял бокал с бордо Саблин. – Не дадим остыть! Ваше здоровье!
Зазвенел хрусталь. Быстро выпили. Ножи и вилки вонзились в мясо.
– М-м-м… м-м-м… м-м-м… – Жующий Румянцев затряс головой, как от зубной боли. – Это что-то… м-м-м… это что-то…
– Magnifique! – рвала зубами мясо Румянцева.
– Хорошо, – жевал Настину щеку отец Андрей.
– Повар у тебя, брат… того… – хрустел корочкой Лев Ильич.
– Прекрасно пропеклось. – Мамут внимательно осмотрел насаженный на вилку кусок и отправил в рот.
– Четверть часа… м-м-м… на углях и три часа в печи… – бодро жевал Саблин.
– Очень правильно, – кивал Мамут.
– Нет… это что-то… это что-то… – жмурился Румянцев.
– Как я обожаю грудинку… – хрустела Румянцева.
Арина осторожно отрезала кусочек лобка, отправила в рот и, медленно жуя, посмотрела в потолок.
– Как? – спросил ее Мамут, прихлебывая вина.
Она пожала пухлыми плечами. Мамут деликатно отрезал от лобка, попробовал:
– М-м-м… сметана небесная… ешь, пока теплое, не кривляйся…
– Сашенька, а что же ты? – Увлажнившиеся глаза Саблина остановились на жене.
– Александра Владимировна, не разрушайте гармонии, – погрозил пальцем Румянцев.
– Да, да… я… непременно… – Саблина рассеянно вглядывалась в безглавое, подплывшее соком тело.
– Позвольте-ка, матушка, вашу тарелку, – протянул руку отец Андрей. – Вам самое деликатное полагается.
Саблина подала ему тарелку. Он воткнул нож под нижнюю челюсть Настиной головы, сделал полукруглый надрез, помог вилкой и шмякнул на пустую тарелку дымящийся язык:
– Наинежнейшее!
Язык лежал мясистым знаком вопроса.
– Благодарю вас, батюшка, – с усталой улыбкой Саблина приняла тарелку.
– Ах, какая все-таки прелесть ваша Настенька, – бормотала сквозь мясо Румянцева. – Представьте… м-м-м… всегда, когда ее видела, я думала… как вот… как мы будем… м-м-м… как… нет, это просто потрясающе! Какие тонкие изящные ребра!
– Настасья Сергеевна была удивительным ребенком, – хрустел оплавленной кожей мизинца Лев Ильич. – Однажды я приехал прямо с ассамблеи, устал, как рикша, день жаркий, и натурально, по-простому… м-м-м… решил, знаете ли, так вот прямо в…
– Вина! Вина еще! Павлушка! – вскрикнул Саблин. – Где фалернское?
– Так вы же изволили бордо-с. – Тот завертел белой тонкокожей шеей.
– Дурак! Бордо – это только прелюдия! Тащи!
Лакей выбежал.
– Вкусно, черт возьми, – тучно вздохнул Мамут. – И очень, очень правильно, что без всяких там приправ.
– Хорошее мясо не требует приправы, Дмитрий Андреевич, – откинулся на спинку стула жующий Саблин. – Как любая Ding an sich.
– Истинная правда, – поискал глазами отец Андрей. – А где же, позвольте, это…
– Что, брат?
– Ложечка чайная.
– Изволь! – протянул Саблин.
Батюшка воткнул ложечку в глаз жареной головы, решительно повернул: Настин глаз оказался на ложечке. Зрачок был белым, но ореол остался все тем же зеленовато-серым. Аппетитно посолив и поперчив глаз, батюшка выжал на него лимонного сока и отправил в рот.
– А я у рыбы глаза не могу есть, – полусонно произнесла медленно жующая Арина. – Они горькие.
– У Настеньки не горькие, – глотнул вина батюшка. – А очень даже сладкие.
– Она любила подмигивать. Особенно на латыни. Ее за это три раза в кондуит записывали.
– Настя умела удивительно смотреть, – заговорила Саблина, задумчиво двигая ножом на тарелке недоеденный язык. – Когда я ее родила, мы жили в Петербурге. Каждый день приходила кормилица кормить Настеньку. А я сидела рядом. И однажды Настя очень странно, очень необычно на меня посмотрела. Она сосала грудь и смотрела на меня. Это был какой-то совсем не детский взгляд. Мне, право, даже стало не по себе. Я отвернулась, подошла к окну и стала в него глядеть. Была зима, вечер. И окно все затянуло изморозью. Только в середине оставалась проталина. И в этой черной проталине я увидела лицо моей Настеньки. Это было лицо… не знаю как объяснить… лицо очень взрослого человека. Который был значительно старше меня. Я испугалась. И почему-то сказала: «Батый».
– Батый? – нахмурил брови отец Андрей. – Тот самый? Хан Батый?
– Не знаю, – вздохнула Саблина. – Возможно, и не тот. Но тогда я сказала – Батый.
– Выпей вина, – пододвинул ей бокал Саблин.
Она послушно выпила.
– Вообще, иногда в родном человеке может черт-те что померещиться. – Румянцев протянул пустую тарелку. – Пожалуйста, с бедрышка вон с того.
– С какого? – встала Саблина.
– Что позажаристей.
Она стала вырезать кусок.
– Сергей Аркадьич, – вытер жирные губы Мамут. – Полноте мучить супругу. Пригласите повара.
– Да что вы, господа, – улыбалась Саблина. – Мне чрезвычайно приятно поухаживать за вами.
– Я берегу здоровье моего повара, – глотнул вина Саблин. – Сашенька, и мне потом шеечки с позвонками… Да! Берегу. И ценю.
– Повар хороший, – хрустел Настиным носом отец Андрей, – хоть и деревенский.
– Деревенский, брат! А гаршнепа в бруснике делает получше, чем у Тестова. Все соусы знает. Помнишь на Пасху поросят?
– А как же.

Втр 11 Фев 2014 18:59:35
>>62392687
>>62392655
>>62392565
>>62392487
>>62392350
>>62392338
>>62392329
– Я ему восемь поваренных книг привез. Да-да-да! Повар! Что ж это я… – Дожевывая, Саблин встал, ухватился за Настину ступню, повернул.
Затрещали кости.
– Полосни-ка вот здесь, Сашенька…
Саблина полоснула. Он оторвал ступню, взял ополовиненную бутылку фалернского и пошел из столовой на кухню. В душном ванильном воздухе кухни повар трудился над лимонно-розовой пирамидой торта, покрывая его кремовыми розами из бумажной трубки. Кухарка рядом взбивала сливки к голубике.
– Савелий! – Саблин поискал глазами стакан, увидел медную кружку. – Ну-ка, бери.
Вытерев испачканные кремом руки о фартук, повар смиренно взял кружку.
– Ты сегодня постарался, – наполнил кружку до краев Саблин. – Выпей в память о Насте.
– Благодарствуйте. – Повар осторожно, чтобы не расплескать вино, перекрестился, поднес кружку к губам и медленно выцедил до дна.
– Ешь, – протянул ему ступню Саблин.
Савелий взял ступню, примерился и с силой откусил. Саблин в упор смотрел на него. Повар жевал тяжело и углубленно, словно работал. Куцая борода его ходила вверх-вниз.
– Хороша моя дочь? – спросил Сергей Аркадьевич.
– Хороша, – проглотил повар. – Поупрело славно. Печь на убоинку ухватиста.
Саблин хлопнул его по плечу, повернулся и пошел в столовую.
Там спорили.
– Мой папаша сперва сеял чечевицу, а как всходила – сразу запахивал и сеял пашаничку, – увесисто рассуждал отец Андрей. – Пашаничка ко Преображению была такой, что мы с сестренкой в ней стоя в прятки играли. Ее и в ригу волочь не надобно было – пихнул сноп, он и посыпался. До весны, бывалоча, соломой топили. А вы мне – паровая молотилка!
– Тогда, батюшка, давайте в каменный век вернемся! – желчно смеялся Румянцев. – Будем как в песенке: лаптем пашут, ногтем жнут!
– Можно и в каменный век, – раскуривал сигару Мамут. – Было б что пахать.
– Неужели опять про хлеб? – запихнул новую салфетку за ворот Саблин. – Черт его побери совсем! Надоело. Господа, неужели других сюжетов нет?
– Это все мужчины, Сергей Аркадьич, – крутила бокал с вином Румянцева. – Их – хлебом не корми, дай про что-нибудь механическое поспо…
– Что?! – притворно-грозно оперся кулаками в стол Саблин. – Каким еще хле-бом?! Каким, милостивая государыня, хле-бом?! Я вас не на хлеб пригласил! Хле-бом! Это каким же, позвольте вас спросить, хлебом я кормлю мужчин?! А? Вот этим, что ли? – Он схватил тарелку Арины с недоеденным лобком. – Это что по-вашему – булка французская?
Румянцева уставилась на него, полуоткрыв рот.
Повисла тишина.
Мамут выпустил изо рта нераскуренную сигару, подался массивной головой вперед, словно собираясь завалиться на стол, колыхнул пухлым животом и утробно захохотал. Румянцев втянул узкую голову в стоячий воротник, замахал руками, словно отгоняя невидимых пчел, взвизгнул и пронзительно захихикал. Лев Ильич икнул, схватился руками за лицо, будто собираясь оторвать его, и нервно засмеялся, дергая костлявыми плечами. Отец Андрей хлопнул ладонями по столу и захохотал здоровым русским смехом. Арина прыснула в ладонь и беззвучно затряслась, словно от приступа рвоты. Румянцева завизжала, как девочка на лужайке. Саблина покачала головой и устало засмеялась. Саблин откинулся на стул и заревел от восторга.
Минуты две хохот сотрясал столовую.
– Не могу… ха-ха-ха… смерть, смерть моя… ох… – вытер слезы отец Андрей. – Тебя, Сережа, надобно на каторгу сослать…
– За что… ха-ха… за каламбуризм? – тяжело успокаивался Мамут.
– За пытку смехом… ой… хи-хи-хи… – извивался Румянцев.
– Сергей Аркадьевич настоящий… ох… инквизитор… – вздохнула раскрасневшаяся Румянцева.
– Палач! – покачал головой Лев Ильич.
– Аринушка, прошу вас. – Саблин поставил перед ней тарелку.
– Как же я теперь есть буду? – искренне спросила она.
Новый приступ хохота обвалился на гостей. Хохотали до слез, до колик. Мамут уперся багровым лбом в стол и рычал себе в манишку. Румянцев сполз на пол. Его супруга визжала, сунув в рот кулак. Лев Ильич плакал навзрыд. Батюшка хохотал просто и здорово, как крестьянин. Саблин хрюкал, молотя ногами по полу. Арина мелко хихикала, словно вышивала бисером.
– Ну все! Все! Все! – вытер мокрое лицо Саблин. – Finita!
Стали приходить в себя.
– Похохотать хорошо, конечно, голову прочищает… – тяжело выдохнул Мамут.
– Говорят, можно эдаким манером и заворот кишок схлопотать, – глотнул вина Румянцев.
– От доброго смеха никто не умирал, – огладил короткую бороду батюшка.
– Господа, продолжим, продолжим, – потер руки Саблин. – Пока Настя теплая. Сашенька-свет, положи-ка ты мне… – он мечтательно прищурился, – потрошков!
– А мне – шейки.
– Мне – плечико, Сашенька, голубушка…
– Бедро! Только бедро!
– Можно… там вот, где корочка отстает?
– Александра Владимировна, от руки будьте любезны.
И вскоре все уже молча жевали, запивая мясо вином.
– Все-таки… необычный вкус у человеческого мяса… а? – пробормотал Румянцев. – Дмитрий Андреевич, вы не находите?
– Мясо вообще странная пища, – тяжело пережевывал Мамут.
– Это почему же? – спросил Саблин.
– Живое потому что. А стоит ли убивать живое исключительно ради поедания?
– Жалко?
– Конечно, жалко. Мы на прошлой неделе в Путятино ездили к Адамовичам. Только от станции отъехали – ступица подломилась. Дотащились до тамошнего шорника. А пока он новую ладил, я на ракиту присел эдак в теньке. Ну и подошла ко мне свинья. Обыкновенная хавронья. Встала и смотрит на меня. Выразительно смотрит. Живое существо. Целый космос. А для шорника – просто семь пудов мяса. И я подумал: какая все-таки это дичь – пожирать живых существ! Прерывать жизнь, разрушать гармонию только для процесса переваривания пищи. Который кончается известно чем.
– Вы просто как Толстой рассуждаете, – усмехнулась Румянцева.
– По проблеме вегетарианства у меня с графом нет расхождений. Вот непротивление злу – это увольте.
– Что значит – прерывать жизнь? – перчил печень Саблин. – А у яблока вы не прерываете жизнь? У ржаного колоса?
– Колосу не больно. А свинья визжит. Значит, страдает. А страдание – нарушение мировой гармонии.
– А может, яблоку тоже больно, когда им хрустят, – тихо проговорил Лев Ильич. – Может, оно вопиет от боли, корчится, стенает. Только мы не слышим.
– Ага! – заговорила вдруг Арина, вынув изо рта лобковый волос Насти. – У нас прошлым летом рощу рубили, а маменька покойная всегда окна закрывала. Я говорю – что ты, маменька? А она – деревья плачут.
Некоторое время ели молча.
– Бедра удивительно удались, – покачал головой Румянцев. – Сочные… как не знаю что… сок так и брызжет…
– Русская печь – удивительнейшая вещь, – разрезал почку Саблин. – Разве в духовом шкафу так истомится? А на открытых углях?
– На открытых углях только свинину жарить можно, – тяжело кивал Мамут. – Постное мясо сохнет.
– То-то и оно.
– Но жарят же черкесы шашлык? – подняла пустой бокал Румянцева.
– Шашлык, голубушка – вороний корм. А тут – три пуда мяса! – кивнул Саблин на блюдо с Настей.
– А я люблю шашлыки, – вздохнул Лев Ильич.
– Нальет мне кто-нибудь вина? – трогала свой нос бокалом Румянцева.
– Не зевай, пентюх! – прикрикнул Саблин на Павлушку.
Лакей кинулся наливать.
– А Александра Владимировна вообще не едят-с, – доложила Арина.
– Неужели невкусно? – развел масленые руки Румянцев.
– Нет, нет. Очень вкусно, – вздохнула Саблина. – Просто я… устала, право.
– Вы мало пьете, – заключил Мамут. – Поэтому и кусок в горло не лезет.
– Выпей как положено, Сашенька, – Саблин поднес полный бокал к ее устало-красивым губам.
– Выпейте, выпейте с нами, – возбужденно моргал Румянцев.
– Не манкируйте, Сашенька! – улыбалась порозовевшая Румянцева.
Саблин взял жену левой рукой за шею и медленно, но решительно влил вино ей в рот.
– Ой… Сережа… – выдохнула она.
Все зааплодировали.
– И теперь – капитальнейшей закуски! – командовал Мамут.

Втр 11 Фев 2014 19:00:05
Поясните за суть фейкоакков. Сижу с основного пустого для координации с группой, да общения с полстора старыми знакомыми.



Втр 11 Фев 2014 19:00:12
>>62392687
>>62392655
>>62392565
>>62392487
>>62392350
>>62392310
– Чего-нибудь оковалочного, с жирком, Александра Владимировна, – подмигивал Лев Ильич.
– Я знаю, что надо! – Саблин вскочил, схватил нож и с размаху вонзил в живот Насте. – Потрошенций! Это самая-пресамая закуска!
Откромсав ножом ком кишок, он подцепил его вилкой и кинул на тарелку жены:
– В потрохе – самая суперфлю, самая витальность! Съешь, радость моя! У тебя сразу все пройдет!
– Правильно! Очень правильно! – тряс вилкой Мамут. – Я куропаток только с потрохами ем.
– Я не знаю… может, лучше белого мяса? – Саблина смотрела на серовато-белые кишки, сочащиеся зеленовато-коричневым соком.
– Съешь немедленно, умоляю! – взял ее за затылок Саблин. – Будешь потом благодарить всех нас!
– Скушайте, Сашенька!
– Александра Владимировна, ешьте непременно! Это приказ свыше!
– Нельзя отлынивать от еды!
Саблин насадил на вилку кусок кишок, поднес ко рту жены.
– Только не надо меня кормить, Сереженька, – усмехнулась она, беря у него вилку и пробуя.
– Ну, как тебе? – смотрел в упор Саблин.
– Вкусно, – жевала она.
– Милая моя жена. – Он взял ее левую руку, поцеловал. – Это не просто вкусно. Это божественно.
– Согласен, – откликнулся отец Андрей. – Есть свою дочь – божественно. Жаль, что у меня нет дочери.
– Не жалей, брат, – отрезал себе кусок бедра Саблин. – У тебя духовных чад предостаточно.
– Я не вправе их жарить, Сережа.
– Зато я вправе! – Мамут ущипнул жующую дочь за щеку. – Ждать не так уж много осталось, егоза.
– Когда у вас? – спросил отец Андрей.
– В октябре. Шестнадцатого.
– Ну, еще долго.
– Два месяца быстро пролетят.
– Ариша, ты готовишься? – спросила Румянцева, разглядывая отрезанный Настин палец.
– Надоело ждать, – отодвинула пустую тарелку Арина. – Всех подруг уж зажарили, а я все жду. Таню Бокшееву, Адель Нащекину, теперь вот Настеньку.
– Потерпи, персик мой. И тебя съедим.
– Вы, Арина Дмитревна, будете очень вкусны, уверен! – подмигнул Лев Ильич.
– С жирком, нагульным, а как же! – засмеялся, теребя ей ухо, Мамут.
– Зажарим, как поросеночка, – улыбался Саблин. – В октябре-то под водочку под рябиновую как захрустит наша Аринушка – у-у-у!
– Волнуетесь поди? – грыз сустав Румянцев.
– Ну… – мечтательно закатила она глаза и повела пухлым плечом, – немного. Очень уж необычно!
– Еще бы!
– С другой стороны – многих жарят. Но я… не могу представить, как я в печи буду лежать.
– Трудно вообразить?
– Ага! – усмехнулась Арина. – Это же так больно!
– Очень больно, – серьезно кивнул отец Андрей.
– Ужасно больно, – гладил ее пунцовую щеку Мамут. – Так больно, что сойдешь с ума, перед тем как умереть.
– Не знаю, – пожала плечами она. – Я иногда свечку зажгу, поднесу палец, чтоб себя испытать, глаза зажмурю и решаю про себя – вытерплю до десяти, а как начну считать – раз, два, три, – и не могу больше! Больно очень! А в печи? Как же я там?
– В печи! – усмехнулся Мамут, перча новый кусок. – Там не пальчик, а вся ты голенькая лежать будешь. И не над свечкой за семишник, а на углях раскаленных. Жар там лютый, адский.
Арина на минуту задумалась, чертя ногтем по скатерти.
– Александра Владимировна, а Настя сильно кричала?
– Очень, – медленно и красиво ела Саблина.
– Билась до последнего, – закурил папиросу Саблин.
Арина зябко обняла себя за плечи:
– Танечка Бокшеева, когда ее к лопате притянули, в обморок упала. А в печи очнулась и закричала: «Мамочка, разбуди меня!»
– Думала, что это сон? – улыбчиво таращил глаза Румянцев.
– Ага!
– Но это был не сон, – деловито засуетился вокруг блюда Саблин. – Господа, добавки! Торопитесь! Жаркое не едят холодным.
– С удовольствием, – протянул тарелку отец Андрей. – Есть надо хорошо и много.
– В хорошее время и в хорошем месте. – Мамут тоже протянул свою.
– И с хорошими людьми! – Румянцева последовала их примеру.
Саблин кромсал еще теплую Настю.
– Durch Leiden Freude.
– Вы это серьезно? – раскуривал потухшую сигару Мамут.
– Абсолютно.
– Любопытно! Поясните, пожалуйста.
– Боль закаляет и просветляет. Обостряет чувства. Прочищает мозги.
– Чужая или своя?
– В моем случае – чужая.
– Ах, вот оно что! – усмехнулся Мамут. – Значит, вы по-прежнему – неисправимый ницшеанец?
– И не стыжусь этого.
Мамут разочарованно выпустил дым.
– Вот те на! А я-то надеялся, что приехал на ужин к такому же, как я, гедонисту. Значит, вы зажарили Настю не из любви к жизни, а по идеологическим соображениям?
– Я зажарил свою дочь, Дмитрий Андреевич, из любви к ней. Можете считать меня в этом смысле гедонистом.
– Какой же это гедонизм? – желчно усмехнулся Мамут. – Это толстовщина чистой воды!
– Лев Николаевич пока еще не жарил своих дочерей, – деликатно возразил Лев Ильич.
– Да и вряд ли зажарит, – вырезал кусок из Настиной ноги Саблин. – Толстой – либеральный русский барин. Следовательно – эгоист. А Ницше – новый Иоанн Креститель.
– Демагогия, – хлебнул вина Мамут. – Ницше вам всем залепил глаза. Всей радикально мыслящей интеллигенции. Она не способна просто и здраво видеть сущее. Нет, это бред какой-то, всеобщее помешательство, второе затмение умов! Сперва Гегель, на которого мой дедушка молился в буквальном смысле слова, теперь этот усатый!
– Что вас так раздражает в Ницше? – раскладывал вырезанные куски по тарелкам Саблин.
– Не в нем, а в русских ницшеанцах. Слепота раздражает. Ницше не добавил ничего принципиально нового к мировой философской мысли.
– Ой ли? – Саблин передал ему тарелку с правой грудью.
– Сомнительное заявление, – заметил Лев Ильич.
– Ничего, ни-че-го принципиально нового! Вся греческая литература ницшеанская! От Гомера до Аристофана! Аморализм, инцест, культ силы, презрение к быдлу, гимны элитарности! Вспомните Горация! «Я презираю темную толпу!» А философы? Платон, Протагор, Антисфен, Кинесий? Кто из них не призывал преодолеть человеческое, слишком человеческое? Кто любил демос? Кто говорил о милосердии? Разве что один Сократ.
– О сверхчеловеке заговорил первым только Ницше, – возразил Саблин.
– Чушь! Шиллер употреблял это слово! О сверхчеловеке говорили многие – Гете, Байрон, Шатобриан, Шлегель! Да что Шлегель, черт возьми, – в статейке Раскольникова весь ваш Ницше! С потрохами! А Ставрогин, Версилов? Это не сверхчеловеки? «…свету провалиться, а мне всегда чай пить!»
– Все великие философы подводят черту, так сказать, общий знаменатель под интуитивно накопленном до них, – заговорил отец Андрей. – Ницше не исключение. Он же не в чистом поле философствовал.
– Ницше не подводил никакого общего знаменателя, никакой там черты! – резко тряхнул головой Саблин. – Он сделал великий прорыв! Он первый в истории человеческой мысли по-настоящему освободил человека, указал путь!
– И что же это за путь? – спросил Мамут.
– «Человек есть то, что должно преодолеть!» Вот этот путь.
– Все мировые религии говорят то же самое.
– Подставляя другую щеку, мы ничего не изменяем в мире.
– А толкая падающего – изменяем? – забарабанил пальцами по столу Мамут.

Втр 11 Фев 2014 19:01:01
>>62392850
>>62392687
>>62392655
>>62392565
>>62392487
– Еще как изменяем! – Саблин поискал глазами соусник, взял; загустевший красный соус потек на мясо. – Освобождая мир от слабых, от нежизнеспособных, мы помогаем здоровой молодой поросли!
– Мир не может состоять исключительно из сильных, полнокровных. – Осторожно положив дымящуюся сигару на край гранитной пепельницы, Мамут отрезал кусочек мяса, сунул в рот, захрустел поджаристой корочкой. – Попытки создания так называемого «здорового» государства были, вспомните Спарту. И чем это кончилось? Все те, кто толкал падающих, сами попадали.
Саблин ел с таким аппетитом, словно только что сел за стол:
– Спарта – не аргумент… м-м-м… У Гераклита и Аристокла не было опыта борьбы с христианством за новую мораль. Поэтому их идеи государства остались утопическими… Нынче другая ситуация в мире… м-м-м… Мир ждет нового мессию. И он грядет.
– И кто же он, позвольте вас спросить?
– Человек. Который преодолел самого себя.
– Демагогия… – махнул вилкой Мамут.
– Мужчины опять съехали на серьезное, – обсасывала ключицу Румянцева.
Отец Андрей положил себе хрена:
– Я прочитал две книги Ницше. Талантливо. Но в целом мне чужда его философия.
– Зачем тебе, брат, философия. У тебя есть вера, – пробормотал с полным ртом Саблин.
– Не фиглярствуй, – кольнул его серьезным взглядом отец Андрей. – Философия жизни есть у каждого человека. Своя, собственная. Даже у идиота есть философия, по которой он живет.
– Это что… идиотизм? – осторожно спросила Арина.
Саблин и Мамут засмеялись, но отец Андрей перевел серьезный взгляд на Арину.
– Да. Идиотизм. А моя доктрина жизни: живи и давай жить другому.
– Это очень правильная доктрина, – тихо произнесла Саблина.
Все вдруг замолчали и долго ели в тишине.
– Вот и тихий ангел пролетел, – вздохнул Румянцев.
– Не один. А целая стая, – протянула пустой бокал Арина.
– Не наливай ей больше, – сказал Мамут склоняющемуся с бутылкой Павлушке.
– Ну, папочка!
– В твои годы человек должен быть счастлив и без вина.
– Живи и давай жить другому, – задумчиво проговорил Саблин. – Что ж, Андрей Иваныч, это философия здравого смысла. Но.
– Как всегда – но! – усмехнулся батюшка.
– Уж не обессудь. Твоя философия сильно побита молью. Как и вся наша старая мораль. В начале девятнадцатого века я бы безусловно жил по этой доктрине. Но сегодня мы стоим на пороге нового столетия, господа. До начала двадцатого века осталось полгода. Полгода! До начала новой эры в истории человечества! Поэтому я пью за новую мораль грядущего века – мораль преодоления!
Он встал и осушил бокал.
– Что же это за новая мораль? – смотрел на него отец Андрей. – Без Бога, что ли?
– Ни в коем случае! – скрипнул ножом, разрезая мясо, Саблин. – Бог всегда был и останется с нами.
– Но ведь Ницше толкует о смерти Бога?
– Не понимай это буквально. Каждому времени соответствует свой Христос. Умер старый гегелевский Христос. Для грядущего века потребуется молодой, решительный и сильный Господь, способный преодолеть! Способный пройти со смехом по канату над бездной! Именно – со смехом, а не с плаксивой миной!
– То есть для нового века нужен Христос – канатный плясун?
– Да! Да! Канатный плясун! Ему мы будем молиться всей душой, с ним преодолеем себя, за ним пойдем к новой жизни!
– По канату?
– Да, любезнейший Дмитрий Андреевич, по канату! По канату над бездной!
– Это сумасшествие, – покачал головой отец Андрей.
– Это – здравый смысл! – Саблин хлопнул ладонью по столу. Посуда зазвенела.
Саблина зябко повела плечами.
– Господи, как я устала от этих споров. Сережа, хотя бы сегодня можно обойтись без философии?
– Русские мужчины летят на философию, как мухи на мед! – произнесла Румянцева.
Все засмеялись.
– Александра Владимировна, спойте нам! – громко попросил Румянцев.
– Да, да, да! – вспомнил Мамут. – Спойте! Спойте обязательно!
– Сашенька, спойте!
Саблина сцепила замком тонкие пальцы, потерла ими:
– Я, право… сегодня такой… день.
– Спой, радость моя, – вытер губы Саблин. – Павлушка! Неси гитару!
Лакей выбежал.
– А я тоже выучилась на гитаре играть! – сказала Арина. – Покойная maman говорила, что есть романсы, которые хороши только под гитару. Потому как рояль – строгий инструмент.
– Святая правда! – улыбался Румянцев.
– Две гитары, зазвенев, жалобно заныли… – угрюмо осматривал стол Мамут. – Позвольте, а где горчица?
– Je vous prie! – подала Румянцева.
Павлушка принес семиструнную гитару. Саблин поставил стул на ковер. Александра Владимировна села, положив ногу на ногу, взяла гитару и, не пробуя струн, сразу заиграла и запела несильным, проникновенным голосом:
Ты помнишь ли тот взгляд красноречивый,Который мне любовь твою открыл?Он в будущем мне был залог счастливый,Он душу мне огнем воспламенил.В тот светлый миг одной улыбкой смелаНадежду поселить в твоей груди…Какую власть я над тобой имела!Я помню все… Но ты, – ты помнишь ли?Ты помнишь ли минуты ликованья,Когда для нас так быстро дни неслись?Когда ты ждал в любви моей признаньяИ верным быть уста твои клялись?Ты мне внимал, довольный, восхищенный,В очах твоих горел огонь любви.Каких мне жертв не нес ты, упоенный?Я помню все… Но ты, – ты помнишь ли?Ты помнишь ли, когда в уединеньеЯ столько раз с заботою немойТебя ждала, завидя в отдаленье;Как билась грудь от радости живой?Ты помнишь ли, как в робости невольнойТебе кольцо я отдала с руки?Как счастьем я твоим была довольна?Я помню все… Но ты, – ты помнишь ли?Ты помнишь ли, вечерними часамиКак в песнях мне страсть выразить умел?Ты помнишь ли ночь, яркую звездами?Ты помнишь ли, как ты в восторге млел?Я слезы лью, о прошлом грудь тоскует,Но хладен ты и сердцем уж вдали!Тебя тех дней блаженство не чарует,Я помню все… Но ты, – ты помнишь ли?
– Браво! – вскрикнул Румянцев, и все зааплодировали.
– Одна радость у меня, один свет невечерний… – Саблин поцеловал жене руку.
– Господа, давайте же выпьем за здоровье Александры Владимировны! – встал Румянцев.
– Непременно! – заворочался, вставая, Мамут.
– За вас, дорогая Сашенька! – вытянула руку с бокалом Румянцева.
– Благодарю вас, господа, – подошла к столу Саблина.
Муж дал ей бокал.
Вдруг зазвенел цилиндрический прибор на камине.
Все затихли.
– Пора! – объявил Саблин, встал и подошел к стоящему в углу сундуку.
Все замерли.
Саблин открыл сундук. Он был полон золотых гвоздей с крестообразными, идеально отполированными шляпками. Саблин достал из сундука восемь молотков. Господа подошли к нему. Саблин раздал им молотки и необходимое количество гвоздей. Забрав гвозди с молотками, господа загудели в нос и, делая телами волновые движения, чрезвычайно медленно двинулись в свои стороны, к меткам. Первым достиг своей метки на полу Румянцев. Встав на колени, он стал вбивать гвозди в пол, гортанно гудя в нос:
– NOMO вобью, NOMO вобью, NOMO вобью.
Румянцев вбил гвозди:
+ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + ++ + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + +
Мамут достиг своей метки на левой стене, стал вбивать в нее гвозди, гудя:
– LOMO вобью, LOMO вобью, LOMO вобью.
Мамут вбил гвозди:
+ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + +
Саблина достигла своей метки на комоде, стала вбивать в нее гвозди, гудя:
– SOMO вобью, SOMO вобью, SOMO вобью.
Она вбила гвозди:
+ + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + +
Лев Ильич встал на стол, достиг своей метки на потолке, стал вбивать в нее гвозди, гудя:
– MOMO вобью, MOMO вобью, MOMO вобью.
Он вбил гвозди:
+ + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + +

Втр 11 Фев 2014 19:01:35
>>62392850
>>62392687
>>62392655
>>62392565
Саблин достиг своей метки на правой стене, стал вбивать в нее гвозди, гудя:
– ROMO вобью, ROMO вобью, ROMO вобью.
Саблин вбил гвозди:
+ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + +
Румянцева достигла своей метки на диване, стала вбивать в него гвозди, гудя:
– HOMO вобью, HOMO вобью, HOMO вобью.
Она вбила гвозди:
+ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + ++ + + + + + + + + + + + +
Отец Андрей достиг своей метки на центральной стене, стал вбивать в нее гвозди, гудя:
– KOMO вобью, KOMO вобью, KOMO вобью.
Он вбил гвозди:
+ + + + + + + ++ + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + +
Арина достигла своей метки на двери и стала вбивать в нее гвозди, гудя:
– ZOMO вобью, ZOMO вобью, ZOMO вобью.
Арина вбила гвозди:
+ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + ++ ++ ++ + ++ ++ + + + + + + + + + + + ++ + + + + + + + + + + + +
Закончив процесс вбивания, все положили молотки в пустой сундук. Саблин запер его, спрятал ключ в карман. Затем подошел к камину и снял с цилиндрического прибора медный корпус, обнажив комбинацию из разнообразных, тесно скрепленных линз. Саблин повернул рычаг настройки, и линзы сдвинулись, нацелились на метки. Саблин повернулся к гостям и сделал жест рукой в сторону стола.
– Прошу садиться, господа.
Все снова заняли свои места.
Павлушка наполнил бокалы.
Лев Ильич встал с бокалом в руке.
– Господа, позвольте мне сказать, – заговорил он. – Александра Владимировна – удивительный человек. Даже такой закоренелый женоненавистник, эгоист и безнадежный скептик, как я, и то не устоял перед очарованием хозяйки Саблино. Шесть… нет… почти уж семь лет тому назад оказался я здесь впервые и… – он опустил глаза, – влюбился сразу. И все эти семь лет я люблю Александру Владимировну. Люблю, как никого боле. И… я не стесняюсь говорить об этом сегодня. Я люблю вас, Александра Владимировна.
Втянув голову в костистые плечи, он стоял, вращая узкий бокал в своих больших худых ладонях.
Саблина подошла к нему, поднялась на мысках и поцеловала в щеку.
– Сашенька, поцелуй его как следует, – произнес Саблин.
– Ты разрешаешь? – Она в упор разглядывала смущенное лицо Льва Ильича.
– Конечно.
– Тогда подержи. – Она отдала мужу бокал, обняла Льва Ильича за шею и сильно поцеловала в губы, прижавшись к нему тонким пластичным телом.
Пальцы Льва Ильича разжались, его бокал выскользнул, упал на ковер, но не разбился. Лев Ильич сжал талию Саблиной своими непомерно длинными руками, ответно впился ей в губы. Они целовались долго, покачиваясь и шурша одеждой.
– Не сдерживай себя, радость моя, – смотрел Саблин наливающимися кровью глазами.
Саблина застонала. Ноги ее дрогнули. Жилистые пальцы Льва Ильича сжали ее ягодицы.
– Только здесь, прошу вас, – забормотал Саблин. – Здесь, здесь…
– Нет… – с трудом отняла губы побледневшая Саблина. – Ни в коем случае…
– Здесь, здесь, умоляю, радость моя! – опустился на колени стремительно багровеющий Саблин.
– Нет, ни за что…
– Лев Ильич, умоляю! Прошу тебя, Христа ради!
Лев Ильич обнял Саблину.
– Здесь ребенок, вы с ума сошли!
– Мы все дети, Александра Владимировна, – улыбнулся Мамут.
– Умоляю, умоляю! – всхлипывал Саблин.
– Ни за что…
– Сашенька, как вы очаровательны! Как я вам завидую! – восторженно приподнялась Румянцева.
– Умоляю, умоляю тебя… – Саблин пополз к ней на коленях.
– Ах, оставьте! – попыталась вырваться Саблина, но Лев Ильич держал ее.
– В нежности нет греха, – теребил бороду отец Андрей.
Саблин схватил жену за ноги, стал задирать ей платье. Лев Ильич сжимал ее стан, припав губами к шее. Обнажились стройные ноги без чулок, сверкнули кружева нательной рубашки, Саблин вцепился в белые панталоны, потянул.
– Не-е-е-т!!! – закричала Саблина не своим голосом, запрокинув голову.
Саблин окаменел. Оттолкнув лицо Льва Ильича, она выбежала из столовой.
Саблин остался сидеть на ковре.
– Ступай за ней, – хрипло сказал он Льву Ильичу.
Тот нелепо стоял – краснолицый, с разведенными клешнями рук.
– Ступай за ней!! – выкрикнул Саблин так, что дрогнули подвески хрустальной люстры.
Лев Ильич, как сомнамбула, удалился.
Саблин прижал ладони к лицу и тяжко, с дрожью выдохнул.
– Сергей Аркадьевич, пожалейте себя, – нарушил тишину Мамут.
Саблин достал платок и медленно вытер вспотевшее лицо.
– Как она хороша, – стояла, качая головой, Румянцева. – Как она маниакально хороша!
– Шампанского, – вполголоса произнес Саблин, разглядывая узор на ковре.
Лев Ильич поднялся наверх по лестнице, тронул дверь спальни Саблиных. Дверь оказалась запертой.
– Саша, – глухо произнес он.
– Оставь меня, – послышалось за дверью.
– Саша.
– Уйди, ради Христа.
– Саша.
– Что тебе нужно от меня?
– Саша.
Она открыла дверь. Лев Ильич схватил ее за бедра, поднял и понес к кровати.
– Тебе нравится кривляться? Нравится потворствовать ему, нравится? – забормотала она. – Идти на поводу у этого… этого… Боже! Неужели тебе нравится все это? Вся эта… эта… низкая двусмысленность? Весь этот глупый, пошлый театр?
Бросив ее на абрикосовый шелк покрывала, Лев Ильич сдирал с нее узкое, кофейного тона платье.
– Он потакает своей мужицкой природе… он… он ведь мужик в третьем… нет… во втором поколении… он сморкается в землю до сих пор… но ты, ты! Ты умный, честный, сложно устроенный человек… ты… ты же прекрасно понимаешь всю двусмысленность моего… ах, не рви так!… всю, всю нелепость… Боже… за что мне все это?
Покончив с платьем, Лев Ильич задрал ее кружевную рубашку и, стоя на коленях, прыгающими руками стал расстегивать брюки.
– Если мы… если мы все, все уже знаем… если готовы на все… знаем, что любим друг друга… и… что нет другого пути… что… наши звезды сияют друг другу, – бормотала она, глядя на лепной венец потолка, – если мы встретились… пусть ужасно и нелепо, пусть даже глупо… как и все, что случается вдруг… то давай хотя бы дорожить этой тонкой нитью… этим слабым лучом… давай беречь все это хрупкое и дорогое… давай постараемся… ааа!
Мускулистый, длинный и неровный член Льва Ильича вошел в нее.
Павлушка неловко открыл шампанское. Пена хлынула из бутылки на поднос.
– Дай сюда, пентюх! – забрал бутылку Саблин. – А сам пшел вон!
Лакей согнулся, словно получив невидимый удар в живот, и вышел.
– Почему русские так не любят прислуживать? – спросил Мамут.
– Гордыня, – ответил отец Андрей.
– Хамство простое наше великорусское, – вздохнул Румянцев.
– Мы сами виноваты. – Румянцева нежно гладила скатерть. – Воспитывать прислугу надо уметь.
– То есть сечь? Это не выход. – Саблин хмуро разливал вино по бокалам. – Иногда приходится, конечно. Но я это не люблю.
– Я тоже против порки, – заговорил отец Андрей. – Розга не воспитывает, а озлобляет.
– Просто сечь надобно с толком, – заметила Румянцева.
– Конечно, конечно! – встрепенулась Арина. – У покойной Танечки Бокшеевой я раз такое видала! Мы к ней после гимназии зашли, она мне обещала новую Чарскую дать

Втр 11 Фев 2014 19:01:57
>>62390610
/fsyberia

Втр 11 Фев 2014 19:02:05
/andrew_morf кароч


Втр 11 Фев 2014 19:02:20
>>62392850
>>62392687
>>62392655
>>62392565
почитать, а там – кавардак! Гувернантка вазу разбила. И ее Танечкин папа наказывал публично. Он говорит: «Вот и хорошо, барышни, что вы пришли. Будете исполнять роль публики». Я не поняла сначала ничего: гувернантка ревет, кухарка на стол клеенку стелит, мама Танина с нашатырем. А потом он гувернантке говорит: «Ну-ка, негодница, заголись!» Та юбку подняла, на клеенку грудью легла, а кухарка ей на спину навалилась. Он с нее панталоны-то стянул, я гляжу, а у нее вся задница в шрамах! И как пошел по ней ремнем, как пошел! Она – вопить! А кухарка ей в рот корпию запихала! А он – раз! раз! раз! А Танечка меня локтем в бок пихает, говорит, ты посмотри, как у нее…
– Довольно, – прервал ее Мамут.
– Просто сечь – варварство. – Румянцева поднесла шипящий бокал к носу, прикрыла глаза. – У нас Лизхен уже четвертый год служит. Теперь уж просто член семьи. Так вот, в самый первый день мы ее с Виктором в спальню завели, дверь заперли. А сами разделись, возлегли на кровать и совершили акт любви. А она смотрела. А потом я ей голову зажала между ног, платье подняла, а Виктор ее посек стеком. Да так, что она обмочилась, бедняжка. Смазала я ей popo гусиным жиром, взяла за руку и говорю: – Вот, Лизхен, ты все видела? – Да, мадам. – Ты все поняла? – Да, мадам. – Ничего ты, говорю, не поняла. – Одели мы ее в мое бальное платье, отвели в столовую, посадили за стол и накормили обедом. Виктор резал, а я ей кусочки золотой ложечкой – в ротик, в ротик, в ротик. Споили ей бутылочку мадеры. Сидит она, как кукла пьяная, хихикает: – Я все поняла, мадам. – Ой ли? – говорю. Запихнули мы ее в платяной шкаф. Просидела там три дня и три ночи. Первые две ночи выла, на третью смолкла. Выпустила я ее тогда, заглянула в глаза. – Вот теперь, голубушка, ты все поняла. – С тех пор у меня все вазы целы.
– Разумно, – задумчиво потер широкую переносицу Мамут.
– Господа, у меня есть тост, – встал, решительно зашуршав рясой, отец Андрей. – Я предлагаю выпить за моего друга Сергея Аркадьевича Саблина.
– Давно пора, – усмехнулась Румянцева.
Саблин хмуро глянул на батюшку.
– Россия наша – большинское болото, – заговорил отец Андрей. – Живем мы все как на сваях, гадаем, куда ногу поставить, на что опереться. Не то чтоб народ наш дрянной до такой степени, а метафизика места сего такова уж есть. Место необжитое, диковатое. Сквозняки гуляют. Да и люди тоже – не подарок. Трухлявых да гнилых пруд пруди. Иной руку тянет, о чести говорит, святой дружбой клянется, а руку его сожмешь – гнилушки сыпятся. Поэтому и ценю я прежде всего в людях крепость духа. С Сергеем Аркадьичем мы не просто друзья детства, однокашники, собутыльники университетские. Мы с ним братья по духу. По крепости духовной. У нас есть принципы незыблемые, твердыня наша, – у него своя, у меня своя. Если бы я в свое время принципами поступился, теперь бы панагию носил да в Казанском соборе служил. Если бы он пошел против своей твердыни – давно бы ректорской мантией шуршал. Но мы не отступили. А следовательно, мы не гнилушки. Мы твердые дубовые сваи русской государственности, на коих вырастет новая здоровая Россия. За тебя, мой единственный друг!
Саблин подошел к нему. Они расцеловались.
– Прекрасно сказано! – потянулся чокнуться Румянцев.
– Я не знал, что вы вместе учились, – чокнулся с ними Мамут.
– Как интересно! – глотнула шампанского Арина. – А вы оба философы?
– Мы оба материалисты духа! – ответил отец Андрей, и мужчины засмеялись.
– И давно? – спросила Румянцева.
– С гимназейской поры, – ответил Саблин, сдвигая манжеты и решительно беря в руки берцовую кость.
– Так вы и в гимназии вместе учились? – спросила Арина. – Вот те на!
– А как же. – Отец Андрей сделал грозно-плаксивое лицо и заговорил фальцетом: – Саблин и Клёпин, опять на Камчатку завалились? Пересядьте немедленно на Сахалин!
– Ааа! Три Могильных Аршина! – захохотал Саблин. – Три Могильных Аршина!
– Кто это? – оживленно блестела глазами Арина.
– Математик наш, Козьма Трофимыч Ряжский, – ответил отец Андрей, разрезая мясо.
– Три Могильных Аршина! Три Могильных Аршина! – хохотал с костью в руке Саблин.
– А почему его так прозвали? – спросила Румянцева.
– У него была любимая максима в пользу изучения математики: каждый болван должен уметь… а-ха-ха-ха! Нет… а-ха-ха-ха! – вдруг захохотал отец Андрей.
– Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! – зашелся Саблин. – Три… ха-ха!.. Три… ха-ха!.. Могильных… а-га-га-гаааа!
– Он… а-ха-ха!… он… транспортиром однажды, помнишь, измерял угол… а-ха!.. угол идиотизма у Бондаренко… а тот… а-ха-ха! Ааааа!
Саблин захохотал и затрясся так, словно его посадили в гальваническую ванну. Кость выпала из его рук, он со всего маха откинулся на спинку стула, стул пошатнулся, опрокинулся, и Саблин повалился на спину. Отец Андрей хохотал, вцепившись пальцами в свое побагровевшее лицо.
В столовую вошла Саблина в новом длинном платье темно-синего шелка. Следом вошел Лев Ильич.
Саблин корчился на ковре от смеха.
– Что случилось? – спросила Александра Владимировна, останавливаясь возле него.
– Гимназия. Воспоминания, – жевал Мамут.
– Стишок? – Она прошла и села на свое место.
– Что за стишок? – спросил Румянцев.
– Стишок! Ха-ха-ха! Стишок, господа! – Саблин сел на ковре. – Ой, умираю… стишок я сочинил про моего друга-камчадала Андрея Клёпина… ха-ха-ха… ой… сейчас успокоюсь… прочту…
– Отчего этот хохот? – спросила Саблина.
– Не напоминай, Христа ради, а то… хи-хи-хи… мы поумираем… все! все! все! Стихотворение!
– При мне, пожалуйста, не читай эту гадость. – Саблина взяла бокал, Лев Ильич наполнил его шампанским.
– Ну, радость моя, здесь же все свои.
– Не читай при мне.
– Начало, только начало:
У меня есть друг АндрейПо прозванью Клёпа.Нет души его добрей, –Пьет шартрез, как жопа.
– Прекрати! – Саблина стукнула по столу. – Здесь ребенок!
– Кого вы имеете в виду? – лукаво улыбнулась Арина.
Раз приходит он ко мне,Говорит: – Послушай!Искупался я в говнеИ запачкал душу!– Нет! Душа твоя чиста! –Я вскричал, ликуя. –Как у девочки…
– …пизда и как кончик хуя, – произнесла Арина, исподлобья глядя на Саблина.
– А ты откуда знаешь? – уставился на нее Саблин.
– Мне отец Андрей рассказывал.
– Когда это? – Саблин перевел взгляд на батюшку.
– Все вам, Сергей Аркадьевич, надо знать, – сердито пробормотал Мамут, намазывая мясо хреном.
Все засмеялись. Арина продолжала:
– Мне в вашем стихотворении больше всего конец нравится:
Мораль сей басни такова:Одна у Клёпы голова.Другую оторвалиДве девочки в подвале.
– Какая гадость… – выпила Саблина. – Мерзкая гадость и тошная пошлость.
– Да! – С добродушной улыбкой на пьяноватом лице Саблин поднял стул, уселся на него. – Как давно все было… Помнишь, как Шопенгауэра читали?
– У Рыжего? – с наслаждением пил шампанское отец Андрей.
– Три месяца вслух одну книгу! Зато тогда я понял, что такое философия!
– И что же это такое? – спросила Румянцева.
– Любовь к премудрости, – пояснил Мамут.
Неожиданно отец Андрей встал, подошел к Мамуту и замер, теребя пальцами крест.
– Дмитрий Андреевич, я… прошу у вас руки вашей дочери.
Все притихли. Мамут замер с непрожеванным куском во рту. Арина побледнела и уперлась глазами в стол.
Мамут судорожно проглотил, кашлянул.
– А… как же…
– Я очень прошу. Очень.
Мамут перевел взгляд оплывших глаз на дочь.
– Ну…
– Нет, – мотнула она головой.
– А… что…
– Я умоляю вас, Дмитрий Андреевич. – Отец Андрей легко встал на колени.
– Нет, нет, нет, – мотала головой Арина.
– Но… если вы… а почему же? – щурился Мамут.
– Умоляю! Умоляю вас!
– Ну… откровенно… я… не против…
– Не-е-е-ет!!! – завопила Арина, вскакивая и опрокидывая стул.
Но Румянцевы, как две борзые, молниеносно вцепились в нее.
– Не-е-е-ет! – дернулась она к двери, разрывая платье.
Лев Ильич и отец Андрей обхватили ее, завалили на ковер.
– Веди… веди себя… ну… – засуетился полный Мамут.
– Аринушка… – встала Саблина.
– Павлушка! Павлушка! – закричал Саблин.

Втр 11 Фев 2014 19:02:33
>>62392850
Исключить деанон и общение с нежелательными знакомыми.

Втр 11 Фев 2014 19:02:56
>>62392960
>>62392951
>>62392850
>>62392687
– Не-е-е-ет! – вопила Арина.
– Полотенцем, полотенцем! – шипел Румянцев.
Вбежал Павлушка.
– Лети пулей в точилку, там на правой полке самая крайняя… – забормотал ему Саблин, держа ступни Арины. – Нет, погоди, дурак, я сам…
Саблин выбежал, лакей – следом.
– Арина, ты только… успокойся… и возьми себя в руки… – тяжело опустился на ковер Мамут. – В твоем возрасте…
– Папенька, помилосердствуй! Папенька, помилосердствуй! Папенька, помилосердствуй! – быстро-быстро забормотала прижатая к ковру Арина.
– От этого никто еще не умирал, – держала ее голову Румянцева.
– Арина, прошу тебя, – гладил ее щеку отец Андрей.
– Папенька, помилосердствуй! Папенька, помилосердствуй!
Вбежал Саблин с ручной пилой в руке. За ним едва успевал лакей Павлушка с обрезком толстой доски. Заметив краем глаза пилу, Арина забилась и завопила так, что пришлось всем держать ее.
– Закройте ей рот чем-нибудь! – приказал Саблин, становясь на колени и закатывая себе правый рукав фрака.
Мамут запихнул в рот дочери носовой платок и придерживал его двумя пухлыми пальцами. Правую руку Арины обнажили до плеча, перетянули на предплечье двумя ремнями и мокрым полотенцем, Лев Ильич прижал ее за кисть к доске, Саблин примерился по своему желтоватому от табака ногтю:
– Господи, благослови…
Быстрые рывки масленой пилы, глуховатый звук обреченной кости, рубиновые брызги крови на ковре, вздрагивание Аришиных ног, сдавленных четырьмя руками.
Саблин отпилил быстро. Жена подставила под обрубки глубокие тарелки.
– Павлушка, – протянул ему пилу Саблин. – Ступай, скажи Митяю, пусть дрожки заложит и везет. Пулей!
Лакей выбежал.
– Поезжайте к фельдшеру нашему, он сделает перевязку.
– Далеко? – Мамут вытащил платок изо рта потерявшей сознание дочери.
– Полчаса езды. Сашенька! Икону!
Саблина вышла и вернулась с иконой Спасителя.
Отец Андрей перекрестился и опустился на колени. Мамут с астматическим поклоном протянул ему руку дочери. Тот принял, прижал к груди, приложился к иконе.
– Ступайте с Богом, – еще раз склонился Мамут.
Отец Андрей встал и вышел с рукой в руках.
– Поезжайте, поезжайте, – торопил Саблин.
Лев Ильич подхватил Арину, вынес. Мамут двинулся следом.
– На посошок, – придержал Саблин Мамута за фалду. – У нас быстро не закладывают.
Хлестко открыв бутылку шампанского, он наполнил бокалы.
– Мне даже на лоб брызнуло! – Румянцева с улыбкой показала крохотный кружевной платочек с пятном крови.
– У вас сильная дочь, Дмитрий Андреевич, – поднял бокал Румянцев. – Такие здоровые, такие… крепкие ноги…
– Жена-покойница тоже… это… была… – пробормотал Мамут, уставившись на забрызганный кровью ковер.
Саблин протянул ему бокал.
– За славный род Мамутов.
Чокнулись, выпили.
– Все-таки… вы сильно переоцениваете Ницше, – неожиданно произнес Мамут.
Саблин нервно зевнул, повел плечами.
– А вы недооцениваете.
– Ницше – идол колеблющихся.
– Чушь. Ницше – великий живитель человечества.
– Торговец сомнительными истинами…
– Дмитрий Андреевич! – нетерпеливо дернул головой Саблин. – Я уважаю и ценю вас как русского интеллигента, но вашим философским мнением я не дорожу, увольте!
– Ну и Бог с вами… – Мамут тяжело двинулся к выходу.
– На Арину пригласите! – напомнила Румянцева.
– Да уж… – буркнул он и скрылся за дверью.
Часы пробили полночь.
– Ай-яй-яй… – потянулся Румянцев. – Мамочка, эва!
– Где мы спим? – Румянцева сзади обняла Саблина.
– Как обычно. – Он поцеловал ее руку.
– Еще десерт. – Саблина потерла виски. – От этих воплей голова раскалывается…
Румянцева прижалась сзади к Саблину.
– А нам десерт не нужен.
– Там… торт прелестный… – пробормотал Саблин, закуривая.
Упругий, обтянутый орехового тона шелком зад заколебался, по гибкому телу Румянцевой пошли волны.
– Ах… Сашенька… вы не представляете, как сладко с вашим мужем… как обворожительно хорошо…
Саблина подошла и вылила недопитое шампанское Румянцевой за ворот.
– Ай! – взвизгнула та, не отрываясь от спины Саблина и не прекращая волновых движений.
– Все-таки Мамут – медведь, – убежденно проговорил Саблин.
– А дочь мила, – зевнул Румянцев.
– Да… – напряженно смотрел в одну точку Саблин. – Очень…
Саблина поставила пустой бокал на край стола и медленно вышла. Миновав полутемный коридор, она услышала голоса с парадного крыльца: Лев Ильич и Мамут укладывали Арину в бричку. Саблина остановилась, послушала, повернулась и пошла через кухню. Савелий спал за столом, положив голову на руки. Готовый торт с незажженными свечами стоял рядом. Она прошла мимо, открыла дверь и по черной лестнице сошла на двор.
Нетемная теплая ночь, тонкая прорезь месяца, звездная пыль, рыхлые массивы лип.
Саблина двинулась по аллее, но остановилась, вдохнула теплый влажный воздух.
Донесся звук отъезжающей брички.
Саблина сошла с аллеи, двинулась вдоль забора, приоткрыла калитку и проскользнула в Старый сад. Яблони и сливы окружили ее стройную, словно выточенную из благородной кости фигуру. Она двигалась, шурша платьем о траву, трогая рукой влажные ветки.
Остановилась. Выдохнула со стоном. Покачала головой, устало рассмеялась.
Наклонилась, подняла платье, спустила панталоны и присела на корточках.
Раздался прерывистый звук выпускаемых газов.
– Господи, какая я обжора… – простонала она.
Неслышное падение теплого кала, нарастающий слабый запах, сочный звук.
Саблина выпрямилась, подтягивая панталоны. Поправила платье. Отошла. Постояла, взявшись руками за ветку сливы. Вздохнула, поднялась на цыпочках. Повернулась и пошла к дому.
Ночь истекла.
Серо-розовое небо, пыльца росы на застывших листьях, беззвучная вспышка за лесом: желтая спица луча вонзилась в глаз сороки, дремлющей на позолоченном кресте храма.
Сорока шире открыла глаза: солнце засверкало в них. Встрепенувшись, сорока взмахнула крыльями, раскрыла клюв и застыла. Перья на ее шее встали дыбом. Щелкнув клювом, она покосилась на купол, переступила черными когтистыми лапами, оттолкнулась от граненой перекладины и спланировала вниз:
кладбище,
луг,
сад.
В сияющем глазу сороки текла холодная зелень. Вдруг мелькнуло теплое пятно: сорока спикировала, села на спинку садовой скамейки.
Кал лежал на траве. Сорока глянула на него, вспорхнула, села рядом с калом, подошла. В маслянистой, шоколадно-шагреневой куче блестела черная жемчужина. Сорока присела: кал смотрел на нее единственным глазом. Открыв клюв, она покосилась, наклоняя голову, прыгнула, выклюнула жемчужину и, зажав в кончике клюва, полетела прочь.
Взмыв над садом, сорока спланировала вдоль холма, перепорхнула ракиту и, торопливо мелькая черно-белыми крыльями, полетела вдоль берега озера.
В жемчужине плыл отраженный мир: черное небо, черные облака, черное озеро, черные лодки, черный бор, черный можжевельник, черная отмель, черные мостки, черные ракиты, черный холм, черная церковь, черная тропинка, черный луг, черная аллея, черная усадьба, черный мужчина и черная женщина, открывающие черное окно в черной столовой.
Закончив со створами окна, Саблин и Саблина подняли и поставили на подоконник большую линзу в медной оправе. Саблин повернул ее, сфокусировал солнечный луч на цилиндрический прибор, линзы его послали восемь тонких лучей ко всем восьми меткам. NOMO, LOMO, SOMO, MOMO, ROMO, HOMO, KOMO и ZOMO вспыхнули полированными золотыми шляпками, восемь рассеянных, переливающихся радугами световых потоков поплыли от них, пересеклись над блюдом с обглоданным скелетом

Втр 11 Фев 2014 19:03:22
>>62390610
котоны, где взать фейкоакк на халяву?


Втр 11 Фев 2014 19:04:01
>>62392987
>>62392960
>>62392951
>>62392850
Насти, и через секунду ее улыбающееся юное лицо возникло в воздухе столовой и просияло над костями.
Concretные
ВРЕМЯ: 3 октября.19.04.
МЕСТО: Москва. Манежная площадь.
CONCRETНЫЕ:
КОЛЯ – 24 г. 180 см. 69 кг. Члн 29,5 см, мягкое золото, термо-хрящи. Глз “Красный мак”. Влс красно-белые с W-плетением, стрижка “UA”. Одж семислойный панцирь ТК-кожи цвета лунной пыли, грудная врезка из никелированного твида, стальные бинты, перчатки из J-пластика с керамическими ботфортами, обливные сапоги со стальным напылением.
МАША – 19 л. 167 см. 54 кг. Влглщ 23 см, м-бисер, сенсорпласт. Грд 92 см, термо-керамика. Глз “Царевна-лягушка”. Влс черные, роговой лак, proto-желе. Одж обтяжное платье из стекло-кашемира, меланжевый хомут с вулканизированной замшей, палантин из ne-кролика, перчатки из белой лайки, туфли черной кожи с J-хрусталем, трость.
MASHENKA – 15 л. 172 см. 66 кг. Влглщ 19 см, сенсор-пакет. Грд 71 см, natural. Глз 0-0. Влс “Victim of violence”. Одж тигровые лохмотья на proto-шелке, бронзовый жилет, медвежьи унты.
КОЛЯ (подходит к стоящим Маше и Mashenke): Ни ха, когэру!*
МАША: Привет.
MASHENKA: Нi, maleчик.
КОЛЯ: Ни цзяо шэньмэ?
МАША: Маша.
MASHENKA: Mashenka.
КОЛЯ: Коля. Concretные, хотите по-правильно поиметь?
МАША: Смотря что.
КОЛЯ: Двинем в ецзунхуй. Потом поимеем sweet-балэйу. Я плюс-плюс-имею.
МАША: Не в takt. Минус-позит.
MASHENKA: Maleчик пропозирует govnero?
КОЛЯ: “BLACK LARD” не govnero, yebi vashu!
МАША: Благородный ван имеет плюс-плохо?
КОЛЯ: Я имею по-правильную пропозицию, когэру. Зачем делать минус-хорошо?
MASHENKA: Я делаю только похорошо. По-правильно плюс-хорошо. Я имею плюс-директ в архиве, obo-yёbо, мне не надо двиго-dance–60, я имею ориент-плюс-food-провайдинг, я имею делать похороший ваньшан в плюс-позит.
КОЛЯ: Я тоже имею делать похороший ваньшан.
MASHENKA: Но зачем ты пропозируешь ецзунхуй, шагуа, когда имеем 19 uhr, когда еще не ваньшан, когда 3 часа до двиго-dance–60, когда не имееют food-провайдинг в плюс-активе?
МАША: Ван делает минус-хорошо.
КОЛЯ: Можно поиметь цантин.
MASHENKA: Это другая пропозиция.
МАША: Это другая пропозиция.
КОЛЯ: Двинем поиметь, когэру?
MASHENKA: Директно цантин?
КОЛЯ: Плюс-плюс-директно цантин!
МАША: По-просто цантин?
MASHENKA: По-просто цантин – плюс-boring.
МАША: Плюс-boring. Плюс-govnero.
КОЛЯ: Yebi vashu!
MASHENKA: Maleчик делает минус-хорошо?
КОЛЯ: Двинем, concretные! Не надо делать минус-позит, не надо иметь плюс-плохо! Не надо делать чукоу! Надо делать жукоу! Надо иметь плюс-директ на ваньшан! Чтобы было похорошо-на-ваньшан, а не похорошо-на-байтянь! Не надо иметь вамбадан в плюс-позите! Надо иметь по-правильное бу цо!
МАША: Я имею правильное бу цо.
MASHENKA: Я имею правильное бу цо.
МАША: Но по-просто цантин – плюс-govnero.
MASHENKA: По-просто цантин – плюс-плюс-govnero.
КОЛЯ: Вамбадан-по-трейсу! Вы имеете делать чукоу? Я не правильный шаонянь?
МАША: Мы не имеем делать чукоу. Мы имеем делать жукоу. Ты правильный шаонянь.
MASHENKA: Но по-просто цантин – govnero!
МАША: По-просто цантин – govnero.
КОЛЯ: Вы имеете пропозицию?
МАША: Мы имеем пропозицию: trip-корчма.
MASHENKA: Trip-корчма. Это плюс-плюс-похорошо.
КОЛЯ: По-русскому?
МАША: По-русскому.
MASHENKA: По-русскому.
КОЛЯ: Я не имел по-русскому.
МАША: Это плюс-хорошо. Сделаем жукоу.
MASHENKA: Сделаем жукоу, maleчик Коля.
КОЛЯ: Я имею 250 плюс 40 вайхуй.
МАША: Я имею 170 плюс 80 вайхуй.
MASHENKA: Я имею 50 плюс 25 вайхуй.
КОЛЯ: Еnough на двиго, concretные. Имеем бу цо.
МАША: Плюс-директ.
MASHENKA: Плюс-директ, maleчик.
КОЛЯ: Куда поиметь?
МАША: По-плюс-архиву: на Сретенке.
MASHENKA: Я имею плюс-архив: угол Вернадского и Мао.
МАША: Но там гуй.
MASHENKA: Там гуй. Но плюс-плюс-по трейсу.
КОЛЯ: Мы имеем?
MASHENKA: Мы имеем.
КОЛЯ: Двинули, когэру?
MASHENKA: Двинули, maleчик Коля.
Concretные берут такси и оказываются на пересечении улиц Вернадского и Мао Цзедуна. На фасаде углового дома сияет лимонно-оранжевая вывеска “TRIP-КОРЧМА”. КОЛЯ расплачивается с машиной иньхан-картой, берет девушек под руки. Они входят в “TRIP-КОРЧМУ”.
КОЛЯ: Куда поиметь?
МАША: По-первое-плюс: хочу поиметь цзюба.
MASHENKA: Я тоже хочу по-правильно поиметь цзюба.
КОЛЯ: Хэнь гаосин, по-правильные когэру!
Входят в бар, садятся за стойку.
КОЛЯ: Ни хэдянь шэньмэ?
МАША: Кэкоу кэлэ плюс XL.
MASHENKA (задумывается): Пицзю.
КОЛЯ: Я поимею vodka.
На стойке возникают три стакана с напитками.
КОЛЯ: Музыkal?
МАША: Я пропозирую “ARIАSSI-67”.
MASHENKA: Я не хочу поиметь privat музыkal.
КОЛЯ: Ты хочешь поиметь norma?
MASHENKA: Я хочу поиметь norma.
КОЛЯ: Я двину поиметь privat: “HOLOD-HOLOD”.
Пьют, слушают каждый своё.
МАША (трогает грудь Коли): Где ты поимел А-prorub? В “Гаити”?
КОЛЯ: Мимо dula, когэру.
MASHENKA: В “SEIYU”?
КОЛЯ (смеется): Мимо dula!
МАША: В “ГУММО-2”?
КОЛЯ (хохочет): Мимо dula! Мимо dula!

Втр 11 Фев 2014 19:04:47
>>62393027
>>62392987
>>62392960
>>62392951
>>62392850
MASHENKA: В “Синий поросёнок”?
КОЛЯ: В “AQUARIUS”!
МАША: Yebi tvoю!
MASHENKA: Obo ёbo!
КОЛЯ: 17, когэру! Тип-тирип-по-трейсу!
МАША: 17 – чоуди вамбадан! Я проdula, Mashenka!
MASHENKA: Ты поимела минус-позит, krupnaя! По-просто! 17! А ты поимел в delo, Коля-ван?
КОЛЯ: Я поимел в delo, concretные.
МАША: Он поимел в delo! Yebi tvoю! По-просто! Плюс-по-просто, вамбадан!
КОЛЯ: Плюс-по-просто!
MASHENKA: Плюс-по-просто!
Concretные долго хохочут, трогая друг друга за грудь.
МАША: Здесь похорошо.
КОЛЯ: Бу цо!
МАША: Плюс-позит.
MASHENKA: Я вчера имела плюс-proval в топ-директе.
КОЛЯ: Реал?
MASHENKA: Плюс-реал. Я поимела двинуть на “Tsunami”, я поимела плюс-похорошо в hoчу, я поимела 25%-free-пяо, я двинула с “Медведково” на “Olimpus”, я поимела до-до-pauza-yebi-их, я поимела видеть много-много чоуди-policе-шагуа, я поимела видеть много-много mobi-robi, я поимела минус-похорошо в hoчу, я поимела много-много до-до-svalka-uyebi-их, я поимела razрыв-по-юйи-obo-ёbo, я поимела много-много stopin-klopin, я поимела krik-по-трейсу, я поимела минус-минус-минус-похорошо в hoчу, я поимела porvaть пяо!
КОЛЯ: Yebi-вамбадан!
МАША: Mobi-robi надо поиметь на nosorog-плюс.
MASHENKA: Я поимела 69-минус-похорошо.
КОЛЯ: Чоуди-policе-хуайдань!
MASHENKA: Чоуди-policе-хуайдань.
МАША: Чоуди-police-хуайдань.
КОЛЯ: 7.12. я поимел минус-минус-позит по police абтайлунг.
МАША: Реал?
КОЛЯ: Мы с шаонянь пробировали в “COSMA-SHIVA”.
MASHENKA: Что?
КОЛЯ: LёD.
MASHENKA: LёD?! Obo ёbo! Это 700 за ти!
КОЛЯ: 760 за ти, когэру.
МАША: 760 за один ти? Вамбадан!
КОЛЯ: Мы поимели плюс-позит в провайде, пробировали 2+1, поимели бу цо-на-sladкий exit, поимели по-правильная когэру-на-sweet-балэйу, поимели 29-на-otloss-пропозицию.
MASHENKA: И?
КОЛЯ: Police-vliparo.
MASHENKA: Obo ёbo!
МАША: Куйсунь?
КОЛЯ: 2000 плюс 500 вайхуй.
МАША: Чоуди-police-хуайдань!
MASHENKA: Чоуди-police-хуайдань!
Некоторое время сидят и пьют молча. КОЛЯ повторяет водки, МАША – кока-колы с XL.
КОЛЯ: Двинем поиметь по-правильно trip-уфань?
МАША: Хэнь гаосин.
MASHENKA: Хэнь гаосин, maleчик.
Переходят в trip-зал, садятся в trip-кресла, пристегиваются.
МАША: Кто поимеет выbor?
КОЛЯ: Я не в топ-позите. Мне pohuю.
MASHENKA: Поимей ты, podruga.
МАША (открывает панель): Litera или cinema?
КОЛЯ: Pohuю.
MASHENKA: Cinema – плюс-boring.
МАША: А litera?
MASHENKA: Еще не пробировала.
МАША: Пробируем litera?
КОЛЯ: Мне pohuю.
MASHENKA: Пробируем litera.
МАША нажимает шар “LITERA”. Возникает список из 699 названий романов разных писателей.
МАША: Куда поиметь?
КОЛЯ: Пробируй сама, мне pohuю.
МАША: Я пробировала только cinema, я не пробировала litera. Я не в плюс-позите.
MASHENKA (читает): “Процесс”, “Преступление и наказание”, “По ком звонит колокол”, “Пот и кровь”, “Партийный билет”, “Падаль”… куда поиметь?
КОЛЯ: Пробируй nowгад!
МАША (читает): “Саламбо”, “Сон в красном тереме”, “Сто двадцать дней Содома”, “Саперы-2016”… obo-ёbo… куда поиметь? Я пропозирую “Саламбо”.
MASHENKA: Имею пропозицию.
МАША: Как?
MASHENKA: Делаем выbor через dice!
МАША: Реал?
КОЛЯ: Pohuю. Двинем через dice.
MASHENKA: Но сначала поимеем шэбэй.
МАША: Топ-директ! Поимеем по-правильный шэбэй!
КОЛЯ: Двинем шэбэй!
МАША вызывает панель “Экипировка”.
МАША: Главное – поиметь по-правильный чеlust.
MASHENKA: Топ-директ – правильный чеlust!
КОЛЯ: Поимеем чеlust, когэру!
КОЛЯ выбирает себе челюсти саблезубого тигра, МАША – акулы, MASHENKA – жука-короеда.
MASHENKA: Теперь – рука.
КОЛЯ: Бу цо! По-правильная рука!
КОЛЯ выбирает клешни дальневосточного краба, МАША – передние лапы пантеры, MASHENKA – крота.
КОЛЯ: И нога!
КОЛЯ выбирает ноги кенгуру, МАША – саранчи, MASHENKA – страуса.
МАША: И крыло!
КОЛЯ: Yebi vashu! По-правильное крыло!
Он выбирает крылья грифа, МАША – летучей мыши, MASHENKA – стрекозы.
КОЛЯ: Бу цо! Двинем поиметь?
MASHENKA: Только через dice!
МАША: Через dice!
Вызывают игральные кости. МАША бросает кости на список романов: кубик останавливается на романе “Моби Дик”. Возникает голографическая модель романа в виде бесформенного бело-розового куска с красными зонами кульминаций.
МАША: Куда поиметь, concretные? Белое? Красное?
MASHENKA: Топ-красное!
КОЛЯ: Pohuю! Двинем в топ-красное!
МАША выбирает на куске небольшую, но самую красную зону, нажимает. Concretные оказываются в финале романа.
– Кит, корабль! – в ужасе завопили гребцы.
– Вперед, мои люди! – завопил капитан Ахав.
В этот миг замер на грот-мачте молоток Тэшиго; и багряный флаг вдруг вырвался и заструился по воздуху прямо перед ним, точно его сердце, а Старбек и Стабб, стоявшие внизу на бушприте, заметили мчащегося на корабль зверя.
– Кит! Кит! Руль на борт!

Втр 11 Фев 2014 19:05:12
>>62392987
Как можно без лишней симки завести фейкоВК?


Втр 11 Фев 2014 19:05:42
>>62393027
>>62392987
>>62392960
>>62392951
>>62392850
Все матросы оторвались MASHENKA от своих занятий и стояли, столпившись на носу, сжимая в руках бесполезные молотки, обрезки досок, остроги и гарпуны. Все взоры были устремлены на кита, который мчался им навстречу, зловеще потрясая своей погибельной головой и посылая перед собой широкий полукруг разлетающейся пены. Тупая белая стена его лба обрушилась на нос корабля, так, что задрожали и люди и мачты. Все услышали, как хлынула в пробоину вода, точно горный поток по глубокому ущелью.
– Корабль – катафалк! Второй катафалк! – воскликнул Ахав, стоя в своем вельботе. – Катафалк, сбитый из американской древесины!
А кит нырнул под осевший корпус судна, проплыл вдоль содрогнувшегося киля; затем, развернувшись под водой, снова вылетел на поверхность, но уже с другой стороны, и, очутившись в нескольких КОЛЯ ярдах от лодки Ахава, на какое-то время замер на волнах.
– Пусть все гробы и катафалки потонут в одном омуте! – проревел Ахав, поднимая гарпун. – Вот так я метаю свое оружие, о проклятый кит!
Просвистел гарпун, подбитый кит рванулся. Линь побежал в желобе с воспламеняющейся скоростью – и зацепился. Ахав нагнулся, чтобы освободить его; он его освободил; но скользящая петля успела обвиться вокруг его шеи; и беззвучно, как удавливают тетивой свою жертву турки в серале, его унесло МАША из вельбота, прежде чем команда успела хватиться своего капитана.
Все трое, стремительно работая челюстями, пожирают каждый свое, проделывая в телах извилистые кровавые ходы; поглощаемая плоть стремительно переваривается в их телах и фонтанирует калом из анусов.
MASHENKA (пожирая матросов на тонущем корабле): Йап-йап-йап!
КОЛЯ (выжирая дыры в туше кита): Хмочь-хмочь-хмочь!
МАША (разрывая на куски уносимого в океан Ахава): Арр-арр-арр!
Финальная сцена быстро заполняется кусками разорванных тел, кровью и калом. Пожираемый КОЛЕЙ кит отчаянно выпрыгивает из глубин и бьется о поверхность воды.
МАША: По-плюс-топ-директ, вамбадан по-трейсу!
КОЛЯ: Yebi vashu! Плюс-позит, когэру!
MASHENKA: Шнуп-ди-вуп! Бу цо!
МАША: Я хочу поиметь!
КОЛЯ: Во элэ, yebi vashu!
MASHENKA: Я хочу! Я хочу в плюс-позите!
КОЛЯ: Снова через dice!
МАША: Через dice!
MASHENKA: Через dice, podruga, через dice, maleчик!
Бросают кости; кубик останавливается на романе “Западня”.
КОЛЯ: Двинем топ-красное!
МАША: Двинем, вамбадан!
Оказываются в финале романа “Западня”.
– Выйти за тебя замуж? – закричала Реа. – За тебя? Я обещала тебе пятьдесят тысяч долларов! Но неужели ты поверил, что я выйду замуж за такого неотесанного мужлана, как ты? Немедленно отправляйся за деньгами и пленками!
Внезапно в руке О’Рейли появился револьвер калибра 0.25. Он направил его на Реа.
– У меня есть идея получше, крошка. А не хочешь ли ты пустить себе пулю в лоб? Полиция поверит в самоубийство. Они найдут пленки и решат, что после сделанного объявления у тебя сдали нервы и ты предпочла самый легкий выход. И я останусь чист! Как это тебе нравится?
– Убери револьвер, – сказала Реа, отступив назад. – Барбер знает, что ее убил ты! Он заявит в полицию и без меня!
О’Рейли злобно усмехнулся.
– Ему не на что надеяться. У него нет доказательств. Моя идея лучше.
Реник оттолкнул меня в сторону, его рука скользнула под пиджак и вынырнула оттуда с револьвером калибра 0.38. Он шагнул в комнату.
– Брось оружие! – крикнул он.
О’Рейли обернулся. 0.25 изрыгнул огонь. Но его негромкий лай потонул в грохоте 0.38.
О’Рейли МАША выронил револьвер. Он смотрел на Реника MASHENKA, ноги его подкосились, и он осел на пол под вопль Реа КОЛЯ.
МАША (забираясь в пулевое отверстие в теле О’Рейли и выжирая его внутренности): Храч-храч-храч!
КОЛЯ (выгрызая вагину Реа): Урч-урч-урч!
MASHENKA (обгладывая лицо Реника): Иапр-иапр-иапр!
Потоки крови и кала затопляют гостиную.
КОЛЯ: Топ-директ! По-плюс-сладкая пизdello у этой гунян! По-плюс-bloody-bloody, жор-жор по-трейсу в плюс-позите!
МАША: Уай-ti, concretные! Я в плюс-похорошо в hoчу, я поимела плюс-позит в активе, я поимела sladkoe цзинцзи, я поимела по-правильный вэйкоу!
MASHENKA: Плюс-позит! У этого шаонянь плюс-директный face, вамбадан! Хаочи!
МАША: Хаочи! Поиметь snowa!
КОЛЯ: Поиметь snowa!
MASHENKA: Snowa! Плюс-похорошо в тип-тирип!
КОЛЯ: Хаочи! Concretные! Во элэ!
МАША бросает кости; они останавливаются на романе “Мифогенная любовь каст”. Возникает розовато-сине-фиолетово-белое тело романа.
КОЛЯ: Теперь не по-красному, yebi vaшу!
МАША: По-синему, по-синему!
MASHENKA: По-плюс-синему, obo-yёbo, вамбадан на рыlo!
Проникают в одно из синих мест тела романа.
Он взмахнул рукой и побежал куда глаза глядят, не разбирая дороги, – прибитый, обессиленный, раненый и поглупевший от боли и усталости, потерявший почти все свои магические навыки, которые он успел приобрести за время ученичества у Холеного. Сейчас он ни на что уже не был способен – ему больше нечего было делать в этом захваченном городе. Он искал один из трех возможных возвратов через Промежуточность, потому что лететь небом не было сил. В глубине его сознания пробивался механический и тихий голос, произносящий с трудом по слогам: “Во-ло-дя, по-ра до-мой. Во-ло-дя, по-ра до-мой”. Может быть это был голос Поручика, но ведь он никогда не называл Дунаева по имени. Во всяком случае, это была не Машенька. В последние несколько минут, уже готовясь покинуть Смоленск, уже ощущая тягу разворачивающейся и стремительной Промежуточности, Дунаев наблюдал странную галлюцинацию: над городом, в темных небесах, показался колоссальный, слабо освещенный бок толстой женщины. Казалось, основная часть ее тела и лицо были срезаны резкой черной тенью, как бывает у молодой луны, и виден был (словно узкий полумесяц) только бок гигантской фигуры: толстое бедро КОЛЯ в юбке и кухонном фартуке, огромная слоноподобная нога МАША в вязаном чулке, жирное плечо MASHENKA и край белого воротничка, обшитого кружавчиками.
– Кто это? – безмолвно спросил Дунаев у Машеньки, чувствуя, как его начинает плавно разворачивать и уносить в какое-то вторичное, необозначенное пространство.
– Это БОКОВАЯ. Малыша ищет, – так же бесшумно ответила спящая Девочка. И Дунаев затылком вниз провалился в Промежуточность.
Concretные вгрызаются в тело БОКОВОЙ. МАША забирается в икру и движется вверх по ноге, КОЛЯ вгрызается в бедро, проедает тазобедренный сустав и забирается в перистальт. MASHENKA копошится в плече. БОКОВАЯ просыпается и начинает почесывать места проникновения concretных; потом дергается, вздрагивая в небе всем своим громадным телом. Concretные яростно жрут её плоть. БОКОВАЯ испускает долгий крик, ударная волна от которого окончательно разрушает Смоленск. Concretные встречаются в сердце БОКОВОЙ. Агонизируя, она летит по инерции, раздвигая облака, и падает на Подольск.
КОЛЯ: Йа-сэ! Топ-директ, когэру! По-правильный хао!
МАША: Я в плюс-позите, concretные! Плюс-плюс-плюс-бу цо!
MASHENKA: Двинем еще, вамбадан!
Бросают кости, оказываются в романе “Война и мир”.
– Ах, какая прелесть! Ну, теперь спать, и конец.
– Ты спи, а я не могу, – отвечал первый голос, приблизившийся к окну. Она, видимо, совсем высунулась в окно, потому что слышно было шуршанье ее платья и даже дыханье. Все затихло и окаменело, как и луна и ее свет и тени. Князь Андрей тоже боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего невольного присутствия.
и

Втр 11 Фев 2014 19:05:44
>>62391858

проиграл.

Втр 11 Фев 2014 19:05:55
/kseniasolnishko


Втр 11 Фев 2014 19:06:22
>>62393154
>>62393125
>>62393027
>>62392987
>>62392960
>>62392951
почва вздрогнула и мелко затряслась. Нарастающий гул прокатился по долине Бессмертных.
– Ты исполнил Предначертание Астонов! – прохрипел обгоревший Надсмотрщик. – Теперь Розовые Сателлиты разорвут Эретию на куски и она станет вторым Поясом Апракса! О Великое Солнце Горавиев, почему Ты не спалило меня дотла!
– Ваше солнце рушится в Бездну, вместе с вашей злобой, – гордо выпрямился Крамо, не замечая землетрясения. – Ненависть к живым существам порождает Белый Гнев. Он разъял на атомы ваши подлые сущности, дабы выстроить Новую Эретию. Тебе и твоим аффарам уготовано стать песчинками для кирпичей Нового Дома Бадалийцев. Смотри же, как гибнет Молонома!
Надсмотрщик закрыл роговые веки.
Concretные прыгают по изувеченным трупам горавиев, выжирая светящиеся желто-зеленые глаза и твердые сиренево-розовые мозги наследников Хиндала.
КОЛЯ: По плюс-жидкое, чоуди вамбадан!
МАША: Zapaхундрия на 69! Плюс-провайдинг, шаонянь!
MASHENKA: По-просто! По-просто!
КОЛЯ: Хаочи! Во баолэ!
МАША: Во баолэ!
MASHENKA: Во баолэ!
Сбрасывают экипировку, отстегиваются от кресел.
КОЛЯ: Теперь – sweet-балэйу, по-правильные когэру!
МАША: Плюс-директ!
MASHENKA: Плюс-директ!
КОЛЯ достает из панциря синий член с переливающимися под кожей вставками из жидкого золота, МАША открывает мэньсо, КОЛЯ запихивает член ей во влагалище, совершает 69 фрикций, МАША кончает; MASHENKA открывает свой мэньсо, КОЛЯ запихивает член ей во влагалище, совершает 69 фрикций, MASHENKA кончает. МАША и MASHENKA берут член КОЛИ в ST-пласт, КОЛЯ кончает.
КОЛЯ: Бу цо, когэру!
МАША: У тебя по-правильный тивэньцзи, maleчик.
MASHENKA: Sladкий!
МАША: Где ты поимел liquid-gold-vstavka?
КОЛЯ: В “ASIA”.
МАША: Гуй?
КОЛЯ: 3000 плюс 1000 вайхуй.
МАША: Гуй!
MASHENKA: Гуй! Я поимела сенсор-пакет за 1500 вайхуй. В “DINAMO-DINAMO”.
КОЛЯ: Liquid-gold не сенсор-пакет, yebi tvoю!
МАША: Devoчка понесла хушо бадао!
КОЛЯ: Хушо бадао, yebi tvoю!
MASHENKA: Fuck up, вамбадан! Имею 9 на плюс-пропоз!
КОЛЯ: Ты поимела плюс-похорошо в минус-hochu!
MASHENKA: Я по-плюс-имею плюс-похорошо, шагуа!
МАША (трогает член Коли): Коля-ван, у тебя sladкий.
MASHENKA (тоже трогает): Sladкий тивэньцзи.
КОЛЯ: У вас плюс директ в мэньсо.
МАША: Ты поимел шен-шен?
КОЛЯ: Я поимел шен-шен.
MASHENKA: Шен-шен в плюс-hochu?
КОЛЯ: Шен-шен в hochu.
МАША: Trip-корчма – не govnero.
КОЛЯ: Litera-trip – не govnero, concretные когэру.
МАША: Не govnero, по-правильный maleчик.
КОЛЯ: Имею пропозицию: двинем в ецзунхуй?
МАША: Двинем в ецзунхуй!
MASHENKA: Двинем в ецзунхуй!
КОЛЯ: Топ-директ, concretные!
Краткий китайско-русский словарь
Байтянь – день.
Балэйу – балет.
Бу цо – неплохо.
Вайхуй – валюта.
Ван – князь.
Вамбадан – черепашьи яйца (ругательство).
Ваньшан – вечер.
Во баолэ – я сыт.
Во элэ – я голоден.
Вэйкоу – аппетит.
Гуй – дорого.
Гунян – девушка.
Ецзунхуй – ночной клуб.
Жукоу – вход.
Иньхан – банк.
Куйсунь – убыток.
Кэкоу кэлэ – кока кола.
Мэньсо – замок.
Ни ха – здравствуй.
Ни хэдянь шэньмэ? – что будете пить?
Ни цзяо шэньмэ? – как вас зовут?
Пицзю – пиво.
Пяо – билет.
Ти – доза.
Тивэньцзи – градусник.
Уфань – обед.
Хаочи – вкусно.
Хуайдань – мерзавец.
Хушо бадао – чушь.
Хэнь гаосин – с удовольствием.
Цаньтин – ресторан.
Цзинцзи – игра.
Цзюба – бар.
Чоуди – вонючий.
Чукоу – выход.
Шагуа – дурак.
Шаонянь – парень.
Шен-шен – жизненная сила.
Шэбэй – оборудование.
Юйи – плащ.
Аварон
Андрею Монастырскому
9 сентября 1937 года немке Эсфирь Семеновне опять сорвали урок: только она принялась диктовать диктант «Mein lieblingsbuch», как весь 5-й "Б" загудел. Она выбежала в слезах.
– Робя, фашизм не пройдет! – закричал Петух и поднял сжатый кулак.
В классе все знали, что у Петуха отец воюет в Испании.
– Пошли в «Ударник» на «Арсена»! – предложил Вовка Фрумкин.
– Уже дважды смотрели, – зевнул Серега Голова. – Айда по домам.
– Робя, она за директором поползла, – сел на парту Сальников. – Лучше остаться.
– Вот и сиди здесь, Сало. – Петух вытянул из парты портфель. – Петьк, пошли с девятым домом в расшибец порежемся. Они там за котельной с утра до ночи духарятся.
– Я – домой. – Петя положил учебник и тетради в свой портфель желтой кожи, застегнул.

Втр 11 Фев 2014 19:06:59
>>62393162
>>62393154
>>62393125
>>62393027
>>62392987
>>62392960
>>62392951
– Петь, оставайся. – Сальников качался на пар-те. – Будем с фашистской гадиной воевать.
– Guten Tag. – Петя вышел в пустой школьный коридор.
В нем было прохладно и сильно пахло краской. Возле двух белых бюстов Ленина и Сталина стояли корзины с цветами.
– Петьк, погоди! – Андрюша Скуфин догнал Петю. – Чего так рано домой? Пошли выжигать!
– Неохота. – Петя спускался по лестнице, стукая себя портфелем по коленям.
– Чего ты вареный такой? – Скуфин остался стоять наверху. – От отца есть чего?
– Не твое дело. – Петя потянул дверь, вышел на улицу.
В Лаврушинском переулке было чисто и жарко. Солнце серебрило неряшливые тополя, уже тронутые желтизной, сверкало в створе открытого окна писательского дома. Полная женщина мыла другую половину окна.
Петя вышел на набережную.
Здесь было тоже жарко, чисто и пусто.
«Сказал на свою голову, – вспомнил Петя Скуфина. – Теперь каждый раз пристает, дурак.Хорошо, что про мать не знает».
Он добрел до Малого Каменного моста, посмотрел на работу молодого регулировщика в белом кителе и белом шлеме, перешел через мост.
На «Ударнике» по-прежнему висели две афиши – маленькая «Арсен» и большая «Ленин в Октябре». Петя уже трижды посмотрел «Арсена» и дважды «Ленина в Октябре».
Недавно покрашенная крыша «Ударника» сверкала серебром.
Петя направился к большому серому дому, возвышающемуся над куполом «Ударника», но вдруг остановился.
«Сейчас начнется! – хмуро подумал он. – Опять из школы сбежал?! Прогуливаешь? В физиономию захотел?!»
Бабушка шла на него, сворачивая жгут из розового полотенца.
– Ты думаешь, без родителей я тебе шалберничать позволю?!
Петя сплюнул, посмотрел на свои окна. В столовой занавешено, как всегда. В детской открыто. Наверно, Тинга вырезает своих кукол.
Он сделал еще несколько шагов и остановился.
Рядом стоял подвижной лоток с газировкой. С трех мокрых стаканов на алюминиевом подносе стекала вода. Солнце тяжело светилось в перевернутом стеклянном конусе с вишневым сиропом. Худая продавщица с желтыми кудряшками из-под белой пилотки и с папиросой в стальных зубах сонно глянула на Петю.
Он сунул руку в карман и тут же вспомнил, что денег нет.
«Каждую копейку теперь надо беречь!» – бабушка очень часто стала пересчитывать оставшиеся деньги и прятала их в новом месте – не в китайской шкатулке отца, а в своей коробке с орденом.
– Ну что, истребитель? – хрипло спросила продавщица. – Полный потянешь аль половинку?
Петя повернулся и побрел через проезжую часть – на ту сторону.
Фонтан по-прежнему уже вторую неделю не работал, на скамейках сидели редкие люди. По клумбе ходили голуби.
Петя добрел до ближайшей скамейки и плюхнулся на нагретое солнцем крашеное дерево. Положил желтый портфель на колени. Замок портфеля глупо улыбался.
– Дурак… – Петя плюнул в латунную морду замка.
На лавоче возле клумбы засмеялась девушка. Парень в футболке что-то быстро, но негромко рассказывал ей. Она смеялась, облизывая эскимо, зажатое двумя круглыми вафлями.
– Дура… – Петя зло посмотрел на девушку.
Нагретая полуденным солнцем, Москва была полна дураков.
Петя дернул себя за кончик пионерского галстука, посмотрел на портфель. Замок по-прежнему улыбался сквозь слюну.
– Скройся, гад! – Петя плюнул так сильно, что слюна попала на галстук.
– Бесполезно. Слюны не хватит, – раздался спокойный голос рядом.
Петя повернул голову.
На другом конце скамейки сидел мужчина в светло-сером костюме с такого же цвета шляпой на голове.
– Его только плавильная печь исправит. – Мужчина подмигнул Петиному портфелю, снял шляпу и стал быстро обмахиваться ею. – Сентябрь, а духота как в июле. Хоть бы картошкин дождичек ливанул…
Он был неопределенного возраста, лысыватый, с узким сухощавым лицом.
«Кондуктор какой-то», – подумал Петя.
– Ну что, Петь, допекла тебя бабишка – потная пипишка? – спросил незнакомец. – Ладно бы за дело грызла, старая. А то ведь со страху бесится – как бы завтра за ней не пришли. А была-то раньше неробкого десятка – зам. начальника политотдела армии. Не баран чихал. В девятнадцатом под Херсоном, когда белые прорвались и Буракявичюса ранило, она шестерых из маузера застрелила. Потом, когда Городовиков с бригадой подошел, она Парфенова перед строем лично расстреляла. А теперь без валерьянки не засыпает. Кому она нужна?
Петя недоверчиво смотрел на незнакомца. Больше всего его удивляло, что тот знает тайное прозвище бабушки «бабишка – потная пипишка», которое Петя придумал не так давно, бормотал только про себя и не говорил даже сестренке Тинге.
– Вы из НКВД? – спросил Петя.
– Не совсем. – Незнакомец достал пачку «Казбека», быстро закурил.
Его руки, глаза, губы – все было быстрое, по-движное; но в быстроте этой не было никакого беспокойства, наоборот, был какой-то тяжкий покой, нарастающий с каждым движением.
– А откуда вы знаете про… – начал было Петя, но незнакомец перебил его, со свистом выпустив дым из узких губ.
– Я все знаю, Петя. Знаю, что ты живешь вон в том Доме Правительства, в квартире сто пятьдесят. Что ты хочешь стать эпроновцем, моряком-подводником. Что ты смертельно поругался с Ундиком, а Володяю сломал затылком палец. Знаю, что ты любишь теребить соски, чтобы уснуть быстрее. Знаю, что тебе уже двенадцатый раз снится папа с деревянными руками. Знаю, что ты зашил в подушку Тайную Пионерскую Клятву, сокращенно ТПК. И в этой ТПК семь пунктов. Первый – никогда не плакать. Второй – встретиться лично с товарищем Сталиным. Третий – собирать материалы на врагов папы. Четвертый…
– Вы… гипнотизер? – прошептал покрасневший Петя.
– Не совсем. – Незнакомец смотрел на клумбу серо-голубыми, ни на секунду не останавливающимися глазами.
– Вы знаете, где мои родители?
– Знаю.
– Они в Бутырках?
– Нет.
– В Лефортове?
– Твоя мама в Лефортово.
– А папа? Его же раньше арестовали, тридцатого июня.
– Папа не в Лефортово.
– А где?
– В Бутово.
– Это что, тюрьма?
– Это место под Москвой.
Петя облизал пересохшие губы. Девушка доела мороженое и кинула остатки вафли голубям. Парень стал гадать ей по руке.
– А почему тогда у бабушки в Лефортове деньги не приняли? – спросил Петя.
– Неразбериха. Тюрьма переполнена. Твоя мама в камере номер семьдесят четыре. На втором этаже.
– Правда?
– Я всегда говорю правду.
Петя растирал пальцами слюну на замке портфеля.
– Скажите… а я… а за что их арестовали? Они враги?
– Нет. Они не враги.
– А за что тогда?
Незнакомец кинул папиросу в громоздкую черную урну.
– Вот что, Петя. Петр Лурье. Я могу тебе помочь. Могу сделать так, что твою маму выпустят.
– А папу? – выдохнул Петя.
– С папой сложно. Но маму – могу. Но с одним условием. Если ты мне сегодня поможешь в одном важном деле.
– Вы шпион?
– Нет. Я не шпион, – хрустнул тонкими сильными пальцами незнакомец. – Скажи мне, только быстро – да или нет? И не тяни время. Его и так в обрез.
– А вы… вас как зовут?
– Аварон.
– Вы… армянин?
– Не совсем. Ну, так – да или нет? Быстро, Петя.
Незнакомец встал. Он был среднего роста, худощавый и неуловимо-сутулый.

Втр 11 Фев 2014 19:07:25
Жду друзей, постю на стене шлюх из вк
id240689897

Втр 11 Фев 2014 19:07:35
>>62393162
>>62393154
>>62393125
>>62393027
>>62392987
– Да, – сказал Петя и тоже встал.
– Тогда поехали. – Незнакомец поднял стоящий у скамейки пухлый портфель и пошел к трамвайной остановке.
Петя со своим портфелем поспешил за ним.
Они молча доехали до Казанского вокзала.
Отстояв небольшую очередь, Аварон сунул мятую пятерку в окошко кассы:
– Удельная, два билета.
– А это далеко? – спросил Петя.
– Не задавай вопросов. – Получив билеты, Аварон зашагал к седьмому пути.
Они вошли в последний вагон электрички, сели на свободную скамью.
Ехали молча в переполненном вагоне. Люди стояли в проходах.
– Пионер, уступи место, – посмотрела на Петю полная дама в панаме.
– У него арестовали отца и мать, – громко сказал Аварон, не глядя на даму.
Дама замолчала.
В Удельной вышли. Аварон глянул на часы.
– Еще полчаса. Пошли.
Миновали поселок с рынком и одноэтажными домами, прошли сквозь сосновый перелесок и оказались возле небольшой церквушки. Рядом с ней возвышался небольшой пригорок, поодаль терялось в зелени заросшее кладбище. Возле церкви толпился народ, в основном пожилые женщины.
Аварон взошел на пригорок и сел на траву:
– Садись.
Петя опустился рядом.
– Сейчас начнут, – прищурился Аварон на церковь. – Значит, слушай меня внимательно, Петр Лурье. Когда начнется акафист, ты войдешь в церковь. И встанешь напротив иконы Параскевы Пятницы. И будешь стоять и смотреть. Запомни, мне нужно только то, что упадет на пол. Понял?
Петя ничего не понял, но кивнул.
Вскоре пару раз робко протренькал церковный колокол, двери храма отворились, и толпа полезла внутрь.
Аварон раскрыл свой портфель и вынул толстый моток бечевки на стальном пруте. Он сделал из бечевки петлю, надел Пете на шею. Бечевка была смазана чем-то жирным.
– Это солидол? – спросил Петя, чувствуя возбуждение, нарастающее с каждой минутой.
– Нет. Это натуральный жир, – пробормотал Аварон. – Иди. И ничего не бойся.
Петя встал. Бечевка натянулась.
Петя осторожно пошел к церкви.
Аварон, сидя на холме, держал прут с мотком бечевки в руках, неотрывно следя за Петей. Бечевка медленно разматывалась.
Спустившись с холма, Петя подошел к двери церкви. У входа толпились не попавшие внутрь. Он приблизился к их спинам.
«Как же я пройду?» – успел подумать он и прикоснулся своим телом к толпе.
Едва это произошло, по телам толпящихся старух, женщин и стариков пробежало что-то вроде вялой судороги, и Пете показалось, что все они всхлипнули спинами.
Толпа зашевелилась, расступилась, впуская в себя неуютно-невидимый клин.
Петя понял, что клин – это он сам. Ноги его вспотели и прогнулись, как резиновые, он словно заскользил на коньках по горячему и очень приятному льду; сердце его билось тяжело, но очень-очень редко, и между каждым ударом роем накатывали мелкие, щекочущие слова и мысли, разлетающиеся приятными радугами и ниспадающие очередным ударом сердца.
Сделав несколько резиновых скольжений, Петя оказался в центре храма; петля на шее сильно натянулась, бечевка запела басовой струной. Петя понял, что моток размотан, и там, на пригорке Аварон держит обеими руками голый стальной прут с привязанной бечевкой.
Дышать стало тяжело, но страха не было, наоборот, – непередаваемый восторг силы охватил Петю, он улыбнулся и осмотрелся по сторонам. Вокруг, стоя на коленях, молились верующие. Батюшка быстро читал что-то по книге, стоя неподалеку от небольшой темной иконы. Именно этой иконе молились все собравшиеся.
Петля совсем сильно сдавила Петино горло, он открыл рот и вдруг издал громкий ключевой звук.
Вокруг потемнело; стены церкви выгнулись сферой, молящиеся стали бесформенными темными кучами; в этих кучах что-то двигалось, собиралось, напрягалось, перестраивалось, набухало – и из куч сладко выдавливались светящиеся молитвы. Извиваясь, они медленно текли к иконе.
Икона тоже изменилась. Ее квадрат стал совсем белым, изображение пропало, растворясь в ровном белом свете иконы. Свет этот не был похож на обыкновенный, – он тек наоборот, к источнику, поглощая исходящие из куч молитвы.
Молитвы были разные: одни напоминали извивающихся змей, другие выдавливались из куч светящимися шарами, третьи вились бесконечной спиралью, некоторые имели форму сцепленных колбас, некоторые были прямы и тонки, как копья. Все они светились зеленовато-голубым и всех их поглощал квадрат иконы, как пылесос.
Поглощение это затавляло Петю прощально вздрагивать , но не телом, а чем-то тяжелым и родным.
Вдруг по кучам прошло движение, они перестали выдавливать молитвы, расступились, и в сферу храма, опираясь на четыре кучи, проник большой темно-вишневый шар.
– Безногого Фроловича принесли! – почувствовал Петя слоистые покалывания слов.
– Заступник наш…
– Страстотерпец… отощал-то как, Господи…
– Слышь, его опять Моисеевы приволокли…
– А Наташка больше горбатиться не хочет, во как…
– Помолись за нас, окаянных, Фролович…
– Отступите, православные, дайте ему место…
Шар остановился в центре храма. Кучи замерли в ожидании. По шару пошли складки, он сжался, вгибаясь. Из его центра выползла толстенная, прямая, как бревно, молитва и поплыла к иконе.
В диаметре молитва Фроловича была больше иконы и гораздо толще всех предыдущих молитв. Белый квадрат всосал ее в себя, но не поместившиеся в поле иконы сегменты срезались о края квадрата и бесшумно попадали на пол.
Это напомнило Пете процесс изготовления бруса на Кунцевском деревообрабатывающем комбинате: круглое бревно, проходя сквозь прямоугольно выстроенные циркулярные пилы, превращается в брус, а четыре края отваливаются. Эти края в плотницком деле назывались горбылем и шли обычно на заборы.
Отвалившиеся от молитвы Фроловича куски лежали на полукруглом полу и медленно сгибались, словно огромные стружки. Цвет их из сине-зеленого стал грязно-голубым, потом оливковым с розовыми вкраплениями.
Петя двинулся к остаткам молитвы.
Он совсем не чувствовал бечевку на шее, только за плечи и ключицы его держала восторженная сила.
Он поднял все четыре куска и прижал к груди. Они были никакие и не вызвали у Пети никаких чувств.
И сразу восторженная сила потянула его назад. Петя с удовольствием повиновался, поехал на своих резиновых коньках, но, к удивлению, выйти из церкви ему оказалось гораздо труднее, чем войти в нее. Вокруг все изгибалось и дробилось радугами теребящих слов , слипающихся в вязкое слоистое месиво. Петя словно всплывал спиной к выходу сквозь многослойный мед. Вдруг что-то неродное чувствительно лопнуло, и Петя оказался на улице возле пахнущей купоросом двери храма.
– Сюда иди! – раздался голос с холма.
Петя с трудом разжал стиснутые зубы, открыл рот и жадно втянул в себя вечерний воздух. Руки его были согнуты и прижимали к груди пустоту. Петя посмотрел на них как на чужие.
– Держи! Если бросишь – все пропало!– крикнул Аварон.
Петя ничего не чувствовал в руках.
Он повернулся к пригорку и ощутил боль в груди, шее и плечах.
Солнце зашло.
Аварон стоял на пригорке.
– Сюда иди! – снова позвал он Петю.
Петя двинулся к нему. Несмотря на боль, он чувствовал в себе силу, бодрость и нарастающий с каждым шагом разрешающий покой .
– Не торопись, – посоветовал Аварон, когда Петя взошел на пригорок.
Быстрые руки сняли с Петиной шеи обрывок бечевки.
– Хорошо. Теперь в Москву поедем. Ты прижимай, но не сильно.
– А я… там… это… там в этом… – с трудом заворочал одеревеневшим языком Петя, но Аварон перебил его:
– Держи, держи! Пошли.
Они спустились с пригорка. Оба портфеля остались лежать там.
Аварон шел слева позади, правой рукой поддерживая мокрую от пота спину Пети. Петя напряженно смотрел под ноги, словно искал место, куда бы уложить свою ношу. Он тяжело дышал.
– Говорю – не спеши, – придерживал его Аварон.
Они осторожно двинулись через вечерний поселок. В приземистых домах желтели окна, детвора носилась в полумраке, слышались женские голоса и угрюмое мужское пение под гармонь.
– А что там… это… когда было… – тяжело выдавливая слова, заговорил Петя.
– Все хорошо. – Аварон направлял его рукой, как пьяного.

Втр 11 Фев 2014 19:08:11
>>62393241
>>62393162
>>62393154
>>62393125
>>62393027
– А веревка? Лопнула?
– Лопнула, – кивнул Аварон.
Трое ребятишек сидели на заборе и грызли семечки.
– Дядь, а вы кинщик новый? – спросил один.
– Нет, я не кинщик, – ответил Аварон.
На станции валила толпа с подошедшей электрички. Старухи торговали цветами и семечками. Низкорослая продавщица запирала магазин на большой амбарный замок. Рядом кривоногий худой шофер задвигал в хлебный фургон деревянные противни.
Аварон подвел Петю к магазину.
– Закрыла уже, – покосилась на них продавщица и сунула ключ в карман жакета.
– Отвезите нас в Москву, – обратился Аварон к шоферу.
– А чего такое? – Шофер задвинул последний противень. – Еще лектрички ходят.
– Нам очень нужно.
– Да мне на базу. – Шофер закрыл жестяные двери фургона.
– Болен, что ли, малой? – полусонно спросила продавщица.
Аварон молчал.
– Так вам, может, «скорая» нужна? – Шофер заломил кожаную фуражку. – До Малаховки могу подвезти.
– Нам очень нужно в Москву.
– Не, до Малаховки.
– Ладно, пошла я. – Продавщица косолапо побрела прочь.
– Садитесь, – шофер кивнул на фургон. – Гражданин, у вас покурить не будет?
– Я не курю, – ответил Аварон и стал помогать Пете забраться в кабину.
Когда уселись, шофер завел мотор, вырулил к переезду, встал у опущенного шлагбаума.
Петя сидел между шофером и Авароном, держа руки у груди и напряженно глядя вперед. Аварон вжался правым боком в дверь, стараясь не коснуться того, что Петя прижимал к груди. Высокий лоб его покрылся испариной, по вискам из-под шляпы тек пот.
Шофер недовольно покосился в открытое окно, сплюнул:
– Слышь, как я с куревом-то обмишурился? Алеха-воха…
Загудел приближающийся паровоз, поползли бесконечные вагоны с углем.
– Это что, вроде падучей? – кивнул шофер на Петю.
– Нам надо скорей в Москву, – ответил Аварон.– Я заплачу.
– Да это понятно… – Шофер устало вытер лицо загорелой рукой.
Состав прошел, горбатый старик поднял шлагбаум.
Фургон поехал дальше.
Шофер включил фары и замычал какую-то мелодию.
Петя смотрел вперед. Но не неровную, освещенную фарами дорогу видел он. После прохождения через поселок Удельная в Петином теле еще больше прибавилось деловитого покоя . Руки его налились беззвучным гудением , из центра груди по телу расходились послушные волны силы , и тело ответно пело в такт их движению. В голове у Пети было ясно. Он все понял. Пот струился по его спине, а в остекленевших глазах повторялась одна и та же сцена: мать на кухне в ночной рубашке зачерпывает снег из таза, лепит снежки и раскладывает на политом маслом противне.
– К ужину нагрянут, а у меня еще конь не валялся, – улыбается она.
В Малаховке шофер притормозил, почесал лоб.
– На три чекушки дадите?
– Дам, – ответил Аварон.
– Была не была! – затрещал передачей шофер. – Скажу – ремень лопнул… Куда вам в Москве-то?
– Никольская, – Аварон отер пот с висков носовым платком.
– Никольская? – важно нахмурился шофер. – Где это?
– Красную площадь знаете?
– А то как же?
– Прямо на нее выходит. Я покажу.
– Ужо так.
Когда выехали на шоссе, он бодро поскреб подбородок нечистым прокуренным ногтем.
– Читали третьего дня в «Правде»? Про вредителей?
Аварон не ответил.
Шофер по-бабьи покачал головой:
– Что делали, суки рваные!
До Москвы ехали молча.
– Так вам на Никольской-то чего надо? – спросил шофер, выезжая на Котельническую набережную.
– Дом.
– А чего там? Больница?
– Нет.
– А как же… а парень?
Аварон достал бумажник, вынул тридцать рублей, дал шоферу.
– Ага… – Тот сунул деньги под фуражку.
Доехали до Лубянки, свернули на темную Никольскую и, не доезжая слабо освещенной Красной площади, остановились.
– Ежли что перевезти там или чего, то я завсегда, – забормотал шофер. – Через Машу меня найдете. Вы ж с Удельной?
Не отвечая, Аварон вылез, помог Пете. Петя вылезал из кабины медленно.
– Бывай здоров, пионер, – махнул шофер, развернулся, и хлебный фургон затарахтел, рассекая темень фарами.
Аварон повел Петю.
Они обогнули серый массивный дом, пошли по Ветошному переулку. Вскоре Аварон сжал Петино плечо:
– Стой.
Петя остановился.
Аварон подошел к неприметной зеленой двери, отпер ее ключом, отворил.
– Вперед иди.
Петя вошел, шевеля губами. Аварон зажег свет.
Они стояли в небольшой подсобке, заваленной ведрами, швабрами, метлами и лопатами для уборки снега. На всех ведрах было выведено красной краской «РЖЦ».
В подсобке не было окон. Огромная батарея парового отопления растянулась толстой гармошкой во всю стену.
Аварон вынул из кармана вентиль, насадил на штырь крана батареи, с силой повернул. В трубе зашипел сжатый воздух, стена с батареей дрогнула и поехала, открывая темный проем. Аварон мягко подтолкнул Петю. Петя пошел в темноту. Рука Аварона лежала на его плече. Вскоре они уперлись в дверь. Аварон зазвенел ключами, отпер замок, открыл дверь, и Петя зажмурился от яркого света – впереди был полукруглый зал с белыми стенами и розовым мраморным полом. Яркая люстра освещала зал.
В центре зала стоял человек, абсолютно похожий на Аварона и одетый точно так же. Он глянул на Петю все теми же быстрыми глазами, подошел к стене, взялся за стальное колесо сейфовой двери, налег.
Толстая дверь бесшумно отворилась.
Аварон-2 забежал за Петину спину и положил ему руку на левое плечо.
Рука Аварона-1 покоилась на правом.
Вдвоем они направили Петю.
За стальной дверью оказалась винтовая лестница. Втроем они осторожно спустились по ней и оказались в начале длинного бетонного тоннеля, уходящего в полутьму. Здесь стоял на стальных опорах могучий барабан с двумя ручками и намотанной цепью. Цепь блестела от жира.
Аварон-2 взял конец цепи с толстым стальным ошейником, надел Пете на шею и запер на ключ.
Оба Аварона взялись за ручки барабана и произнесли:
– Прямо иди.
Петя шагнул раз, другой и пошел по тоннелю.
Авароны вращали барабан, цепь разматывалась, позвякивая, тянулась за Петей.
Тоннель был длинным. Редкие лампочки тускло освещали его.
Петя шел. Цепь волочилась за ним по бетонному полу. Петино тело внутренне тайно онемело , покой и сила больше не потрясали его, сердце билось тяжело и равномерно, ноги шли сами.
Изменилось и видение матери. Теперь он видел ее стоящей посередине огромного обмелевшего океана, доходящего ей до колен. Мать была одета в свою беличью шубу, в левой руке держала кулек с человеческими зубами, а правой брала зубы, как леденцы, отправляла в рот и громко, с удовольствием грызла.
Впереди показался свет, обозначился проход. Петя вошел в него, поднялся по восьми гранитным ступеням и с трудом понял, что он находится в Мавзолее Ленина.

Втр 11 Фев 2014 19:09:00
>>62393241
>>62393162
>>62393154
>>62393125
Сдержанный свет растекался по каменному залу. В стеклянном гробу необычной формы лежал Ленин. В Мавзолее стояла глухая тишина.
За свои 13 лет Петя четырежды побывал здесь. Первый раз – с родителями в три года, когда отца наградили вторым орденом, потом с бабушкой и Тингой, затем со своим класом, сразу после вступления в пионеры, и последний раз – с отцом, перед его выступлением на съезде партии.
Каждый раз Петя чувствовал в Мавзолее что-то грозно-неповторимое, что заставляло думать о непонятном. Входя в Мавзолей, он всегда сильно волновался и искал опоры в сопровождающих. Выходя, он сразу все забывал и, лишь прийдя домой, вспоминал что-то из увиденного. Лучше всего он помнил цвет лабрадора, которым были отделаны стены. Самого Ленина он почти не помнил.
Сейчас Петя не испытывал прежних чувств. Ему было внимательно тоскливо, и он не понимал, зачем он с цепью на шее пришел сюда.
Желтолицый Ленин в черном костюме вызывал правильную скуку , она нарастала, как стена. Пете впервые за весь невероятный вечер стало очень скучно и одиноко. Он понял, что Аварон ему по-отцовски ошибается , прижал пустоту к груди и сделал три шага вперед. Цепь натянулась, ошейник сдавил горло.
– Пройдет…– прохрипел Петя, и слезы потекли по его щекам.
Уперевшись ногами в скользкий пол, он зло-печально потянулся вперед, но цепь не пускала. Рыдая, Петя рванулся из последних сил. Цепь натянулась и напряглась, как штанга, в голове у Пети прощающе лопнуло красное яйцо, каменный зал изогнулся сферой, стеклянный гроб сжался в равностороннюю пирамиду, засветился мягким фиолетовым светом.
Петя ощутил знакомое по церкви ничто в руках, – обрезки молитвы Фроловича появились, он держал их. Но если тогда, свежесрезанные, они были оливковыми, с розоватыми пятнами, то теперь все четыре куска стали бледно-розовыми, с сеткой бордовых прожилок.
Сфера, сомкнувшаяся вокруг Пети, тончайше завибрировала и издала ровный, приятный, завораживающий и плавно нарастающий звон. Ему ни в чем не было препятствий, он легко прошел сквозь плоть Пети и зазвенел в костях. И кости по-домашнему зазвенели в ответ, и уютный звон этот сочно потряс Петю.
Звук стягивался к пирамиде. Внутри нее сдвинулось что-то, шевельнулось спящее и могучее, и из боковой грани стал плавно вытягиваться фиолетовый Червь.
Он был прекрасен, силен и мудр. Он был старше воздуха, раздвигаемого его божественным телом. Фиолетовые кольца его текли, как тысячелетия, изменчивые узоры покрывали их. Звон сферы объял Червя, словно коконом, и перетек в неземной хорал. Сонм невидимых существ запел в такт движению Червя. И песнь эта рассекала все сущее на Земле.
А Червь все выходил и выходил из пирамиды, и выходу этому не было конца.
Когда же фиолетовые кольца его заполнили все пространство сферы, Червь повел своим прекрасным лицом, ища, и обратил взор на Петю.
И Петя содрогнулся в восторге и замер. Ноги его подкосились, он опустился на колени. Червь приблизился к нему, и Петино сердце раскрылось ему навстречу. И Петя, трепеща, протянул Червю четыре куска.
Прелестный рот Червя открылся, и Червь всосал в себя первый кусок.
И кусок заскользил по телу Червя. И вспыхнул багровым. И дал Червю Новую Энергию Преодоления. И оживил кольца Червя Новым Движением.
И всосал Червь второй кусок.
И рассыпался кусок на мириады пламенных искр во чреве Червя. И пробежали искры по становому хребту Червя. И загорелся хребет Червя Новым Огнем Соответствия.
И третий кусок вошел в рот Червя. И источился во чреве Червя Влагой Вечных Пределов. И утолил Старую Жажду Червя.
А четвертый кусок, едва коснулся губ Червя, исчез сразу. И проглотил Червь Пустоту Пустот. И во– шла она в тело Червя. И наполнила тело Великим Покоем Отсутствия.
И удовлетворился Червь. И просиял лик Червя. И потекли бесконечные кольца его в обратном движении.
Червь стал входить в грань пирамиды.
И всем своим существом осознал Петя, что никогда больше не дано ему будет зреть Червя. И, возрыдав, рванулся он к Червю. Но цепь держала его.
А Червь плавно исчезал в сияющей пирамиде, и прекрасный лик его светился сытым светом.
И закричал Петя, и протянул руки к Червю. Но тот исчез в пирамиде, и стала она гаснуть.
Синий треск раздался в Петиной голове. Петя упал и лишился чувств.
Прийдя в себя, он поднял голову.
Он лежал в Мавзолее на холодном гранитном полу. Стеклянный гроб с Лениным стоял на своем месте.
Петя пошевелился. Стальной ошейник больно резал шею, из-под него скупо сочилась кровь.
Петя сел. Потом встал. Страшная слабость овла-дела его телом. Шатаясь, он разлепил губы, силясь сказать что-то, но изо рта вышел лишь хриплый шепот.
Цепь потянули. Петя попятился назад, к ступеням, ведущим в тоннель. И вдруг почувствовал страшную тоску, и понял, что этот мертвый старик с желтым лицом не стоит мельчайшего узора на божественной коже Червя, а этот Мавзолей, куда идут на поклонение миллионы, всего лишь мертвый дом из мертвых камней.
Ужасная скорбь парализовала Петю.
Цепь тянула его назад, в мертвый мир. Но Петя не хотел туда.
Изо всех сил он уперся, но цепь тянули сильней, сильней, сильней.
Голова Пети запрокинулась назад, он взмахнул руками и с хрипом покатился вниз по ступеням.
Цепь волокла его по тоннелю. Петя скулил и хрипел. Его школьные полуботинки скребли по бетонному полу.
Авароны подтянули его к барабану, сняли ошейник, поставили на ноги. Петю шатало. Колени его подгибались, все плыло перед мокрыми от слез глазами.
Если после церкви он чувствовал в себе восторженную силу , то после Мавзолея на него, как мокрое пальто, навалилась горькая слабость .
Авароны подхватили его под руки и поволокли вверх по винтовой лестнице. Поднявшись, прошли в подсобку. Один Аварон отпер дверь, другой подвел Петю и толкнул. Петя упал на мостовую и заснул.
Проснулся он от хриплого голоса:
– Чевоито ты, паря, тут разлегси? А ну, подымайси.
Петю потрясли за плечо.
Он открыл глаза. Бородатый бритоголовый дворник в брезентовом переднике склонился над ним.
– Напоил, что ль, кто? Али падучая? И-и-и… да ты весь в крови! – Дворник потрогал Петину шею с запекшимися кровью ссадинами.
Петя зашевелился и сел. Двигаться было больно. Он посмотрел на свои испачанные кровью руки.
– А ну-ка… – Дворник стал поднимать его.
Петя вскрикнул.
– Чего? – Дворник поддержал его заскорузлыми руками.
Петя застонал.
– Ступай в больницу, – мягко подтолкнул его дворник.
Петя сделал шаг, другой и побрел, еле переставляя ноги. Обогнув серый дом и выйдя на Красную площадь, он остановился, пошатываясь. Стрелки на Спасской башни

Втр 11 Фев 2014 19:09:48
>>62393241
>>62393162
>>62393154
>>62393125
Петя закрыл глаза.
В голове по-прежнему было пусто и тупо. Колени заспанно дрожали. В груди колыхалась чужая вода. Она была очень тяжелой.
Лифт встал.
Петя вывалился из него на лестничную площадку, сполз по гладким ступеням к своей квартире 150 и долго, минут сорок вставал, цепляясь за косяки.
Кнопка звонка, к счастью, оказалась не тугой. Прижавшись щекой к родной двери, Петя слышал, как зашаркали бабушкины шлепанцы.
Дверь распахнулась, но Петя не упал, удержавшись руками за косяки.
Опухшее от слез бабушкино лицо пылало яростью.
– Ты смерти моей хочешь?
Петя тупо смотрел в ее трясущийся, поросший белыми волосами подбородок.
– Я уже дважды в милиции была! – визгливо вы-крикнула она.
В глубине квартиры послышалось шлепанье босых детских ног, и в прихожую вбежала шестилетняя Тинга.
– Петюня! А ты с Ундиком на прудах был!
Бабушка разглядела окровавленную шею Пети:
– Погоди… тебя, что… побили?
– Нет, – прошептал Петя.
– Где ж ты был, негодяй?!
– Я… помогал маме и папе…
– Как помогал? Где?
– В церкви. И в Мавзолее Ленина…
Петя оттолкнулся руками от косяков и рухнул на пол.
«Скорая помощь» приехала через пятнадцать минут после бабушкиного звонка. Петю отвезли в Первую градскую больницу. От «Кремлевки» семью Лурье открепили вскоре после ареста отца. Дежурный врач, обследовав Петю, обнаружил двустороннее воспаление легких. Пете вкололи кофеина, дали красного стрептоцида, поставили банки. На следующее утро он умер.
«Ураганная пневмония с двусторонним отеком легких», – записал врач в свидетельстве о смерти.
Умирал Петя в бреду. Последние слова его были: «Пусть сияет».
Петю Лурье похоронили 13 сентября на Смоленском кладбище.
Его отец, Виктор Викторович Лурье, заведующий отделом ЦК партии, арестованный 30 июня 1937 года, был расстрелян 1 сентября и погребен ночью в общей могиле близ Бутово.
Петина мать, Марьяна Севериновна Лурье-Милитинская, была арестована спустя полтора месяца после ареста мужа и содержалась в Лефортовской тюрьме.
В конце августа ее стали интенсивно допрашивать. Марьяну сперва не били, как мужа, которому следователь на третьем допросе раздробил каблуком кисть руки и повредил сетчатку глаза. Двое сменяющихся следователей пытали жену Виктора Лурье бессонницей, требуя показаний на мужа и его друзей. Она, комсомольская богиня двадцатых, знаменитая Марьяша Милитинская, терпела, валясь со стула на пол и засыпая хоть на минуту. Следователь будил ее, зажимая рот и нос, и снова сажал на стул под слепящую лампу.
Марьяна продержалась неделю, потом провалилась в глубокий обморок.
Следователи дали сутки ей отоспаться, но потом набросились снова – грубо и жестоко. Они молча раздели ее, привязали к банкетке и стали сечь скрученными электропроводами. Секли по очереди, не торопясь.
Марьяна нутряно рычала, грызла банкетку.
Через два часа бедра и ягодицы ее превратились в сплошную рану. Марьяна потеряла сознание.
Ее облили водой из графина.
– Если завтра не расскажешь про врагов – засечем, – сказал ей следователь.
В камере, лежа на животе на нарах, Марьяна поняла, что завтра ей предстоит умереть. Она проваливалась в тяжелый сон, просыпалась, боясь пошевелиться, вспоминала свою жизнь, мужа, детей, друзей, бурную комсомольскую юность, Ленина и Сталина, революцию и гражданскую войну, первую и последнюю любовь и снова проваливалась.
Наступило завтра.
Но за ней не пришли.
Не пришли и на следующий день.
А еще через два дня ее посетил тюремный врач, осмотрел нагноившиеся раны и насупленно протер пенсне:
– В больничку.
Неделю она провела в тюремной больнице. Когда смогла ходить, ее отвели к новому следователю – спокойному и конопатому. Крутя конопатыми пальцами толстый красный карандаш, он сообщил ей, что дело ее прекращено за отсутствием состава преступления. И что она свободна.
Восемнадцатого сентября, пасмурным прохладным днем, Марина Севериновна Лурье-Милитинская, прихрамывая, вышла из ворот Лефортовской тюрьмы. Чтобы прожить на планете Земля еще 43 года.
Банкет
Такамизаву Томоки принесли в полдень на холм Камогаока возле озера Нанацуикэ четыре девушки из клана Хуруичи. Они были в одинаковых кимоно цвета крови с молоком и в широких соломенных шляпах амигаса с прорезями для глаз. На правых плечах девушки несли два бамбуковых шеста, продетые в круглую золотую клетку, в которой сидел в позе неродившегося младенца голый Такамизава. Правыми руками девушки придерживали шесты, в левых несли плетенные из тростника корзины.
Поднявшись на вершину холма к двенадцати одиноко растущим соснам, девушки остановились. Посреди сосновой рощи на четырех камнях стоял большой чугунный котел с водой. Под ним лежали вязанки хвороста и сосновые поленья. Девушки осторожно опустили клетку в воду.
– Еще не пропоет вечернюю песню соловей, как ваши подлые отцы спляшут танец соломенного плаща! – прорычал Такамизава и скрылся под водой.
Вытянув шесты из клетки, девушки бросили их на траву. Затем раскрыли корзины. Майо вынула из своей кресало, паклю, корни имбиря, фарфоровую ирэ с соевым соусом и плошку с тертым хреном васаби; Наоми – бутыль с сакэ, маленькие тарелочки, стаканчики ачоко и палочки для еды; Мисато – циновку; Сайоми – граммофон.
Девушки подожгли хворост под котлом. Пламя охватило дрова. Когда вода закипела, Майо бросила в нее корни имбиря.
Расстелив циновку, девушки легли на нее и заснули, прикрыв лица шляпами.
Проснулись они, когда угли под котлом потухли, солнце наполовину скрылось за холмами и в озерных камышах перекликались утки.
Девушки продели бамбуковые шесты в клетку, вынули ее из котла и опустили на циновку.
Майо раздала всем палочки для еды, Наоми разложила хрен в тарелочки и налила соевый соус.
Девушки просунули палочки сквозь золотую решетку, отщипнули кусочки мяса от сваренного тела Такамизавы, обмакнули в смешанный с хреном соус и отправили в рот. Прожевав, они коснулись кончиками пальцев губ, переглянулись и издали звуки одобрения.
Наоми налила сакэ в стаканчики, Сайоми завела граммофон, поставила большую золотую пластинку, опустила на нее головку с иглой. Рыдающий русский голос стал читать – медленно, захлебываясь слезами, содрогаясь в рыдании до визга и замирая до шепота:
Банкет «ДОРОГОЕ» ХОЛОДНЫЕ ЗАКУСКИ
1. САЛАТ ИЗ НОВОГОДНИХ ФОТОГРАФИЙ.
2000 г новогодних фотографий, 200 г мелко нарубленной зелени петрушки, 70 г оливкового масла, 50 г виннного уксуса, 10 г молотой корицы, 5 г молотого черного перца, соль.
Новогодние фотографии промыть в теплой, слегка подслащенной воде, нарезать соломкой, добавить петрушки, оливкового масла, винного уксуса, корицы, перца и соли. Выложить в стеклянную вазу в виде двух женских ладоней. Придать естественную форму.
2. САЛАТ ИЗ ЛЮБОВНЫХ ПИСЕМ.
1500 г любовных писем, 10 почтовых марок, 3 яблока, 2 средние моркови, 100 г клюквы, 30 г сахара, 20 г орехового масла, соль.
Любовные письма нашинковать, положить в глубокую эмалированную посудину, сбрызнуть теплой водой, посыпать солью, как следует размять, чтобы письма дали сок, и поставить на двое суток в теплое место, положив сверху

Втр 11 Фев 2014 19:10:43
>>62393241
>>62393162
>>62393154
>>62393125
>>62393027
2500 г мужских носков, 500 г сливочного масла, 4 куриных желтка, 100 г молотого миндаля, 70 г корня сельдерея, 2 толченых мускатных ореха, чайная ложка сушеного майорана, 150 г коньяка, растительное масло.
Ношеные носки расправить и обжарить на растительном масле с миндалем, майораном и мелко нарезанным сельдереем. Ни в коем случае не солить! Дважды пропустить через мясорубку. Смешав со сливочным маслом, протереть массу через мелкое сито, добавить желтки, мускатный орех, коньяк и тщательно взбить до густоты. Придав паштету форму сердца, выложить на серебряном блюде.
6. ГАЛСТУКИ, ФАРШИРОВАННЫЕ ТАМПАКСАМИ.
16 шелковых галстуков, 16 использованных тампаксов, 3 луковицы, головка чеснока, 200 г тертого сыра, 100 г сметаны, 70 г растительного масла, красный молотый перец, соль, 500 г использованных жвачек.
Тампаксы мелко порубить, смешать с нарезанными луком и чесноком и обжарить в масле, добавив соли и перца. У галстуков отрезать узкие шейные части. Широкие части наполнить тампаксным фаршем. Положить галстуки в глубокую сковороду, посыпать тертым сыром, полить сметаной и запекать в духовке в течение 20 минут при температуре 150°C. Дать галстукам остыть. Выложить их на круглом блюде в виде солнечных лучей, расходящихся от полусферы, слепленной из жвачек.
7. ГРЕНКИ С ТЕЛЕФОННЫМИ СЧЕТАМИ.
1000 г телефонных счетов, 20 ломтиков черного хлеба, 150 г сливочного масла, 100 г белого вина, 1 чайная ложка горчицы, два желтка, красный молотый перец, соль.
Телефонные счета мелко нарезать, быстро обжарить, добавить желтки, вино, перец, соль и слегка потушить. Хлеб обжарить с двух сторон, выложить на прямоугольное серебряное блюдо, сверху на каждый ломтик положить получившуюся массу.
8. ЗАЛИВНОЕ ИЗ ЖЕНСКИХ ПЕРЧАТОК.
12 женских перчаток, 3 моркови, 2 лимона, корень сельдерея, 24 оливки без косточек, лавровый лист, соль.
Перчатки хорошо промыть, положить в кастрюлю с холодной водой, добавить морковь, сельдерей, лавровый лист, соль и варить на слабом огне 6 часов. Морковь вынуть через полчаса после начала варки. Дать кастрюле остыть, вынуть перчатки, разрезать каждую вдоль, выложить на два фарфоровых блюда, украсив каждую перчатку звездочкой моркови, полумесяцем лимона и половинкой оливки. Бульон процедить, залить им перчатки, поставить блюда в холодное место. Подавать с хреном.
9. БУЖЕНИНА ИЗ ФЕТРОВЫХ ШЛЯП.
2000 г фетровых шляп, 100 г шпика, головка чеснока, 100 г муки, 10 г молотой гвоздики, черный молотый перец, соль.
Шляпы хорошо промыть, вложить одну в другую, свернуть в тугой рулон, перевязав шелковой нитью. Шпик нарезать клинышками, посыпать перцем и молотой гвоздикой. Нашпиговать рулон шпиком и чесноком, натереть солью. Замесить тесто, обмазать им рулон, поместить в нагретую печь и запекать 1,5 часа при температуре 220°C. Дать буженине остыть вместе с печью. Вынуть, снять корку теста. Нарезать буженину тонкими слоями, разложить на круглом серебряном блюде в форме раскрывающегося пиона. Центр украсить натуральным пионом.
10. ТАРТАЛЕТКИ С КОМНАТНОЙ ПЫЛЬЮ.
1600 г комнатной пыли, 50 корзиночек из пресного теста, 250 г сливочного масла, 50 г белого рома, 10 г молотого имбиря, соль.
Пыль смешать с маслом, влить рома, добавить имбиря, слегка посолить и взбить металлическим веничком. Наполнить корзиночки получившейся массой, разложить их на овальном блюде, украсив свежей зеленью.
11. РУЛЕТ ИЗ ШЕРСТЯНОГО ОДЕЯЛА.
Отрез шерстяного одеяла размером 50x30 см, 250 г белого сухого вина, 100 г гусиного жира, 70 г сметаны, столовая ложка молотого кориандра, чайная ложка красного перца, соль.
Намазать одеяло с одной стороны гусиным жиром, посыпать кориандром, посолить, поперчить. Скатать одеяло тугим валиком жиром внутрь, перевязать шелковой нитью и как следует вымочить в белом вине. Положить на противень и запечь в духовке в течение 40 минут при температуре 180°C. Дать остыть вместе с духовкой, переложить на узкое блюдо, нарезать кусками толщиной 2 см. Украсить рулет платяной пылью.
12. СЕДЛО ВЕЛОСИПЕДА ПОД ШУБОЙ.
6 велосипедных седел, 1500 г шубы из натурального меха, 5 луковиц, 100 г майонеза, 20 г растительного масла, соль.
Велосипедные седла очистить от металлических и пластиковых компонентов, промыть, положить на 11 суток в круто посоленную холодную воду. По прошествии времени вынуть, нарезать ломтиками, выложить на овальное блюдо, полить растительным маслом. Шубу хорошо промыть, мелко нарубить. Лук нарезать кольцами, положить на ломтики седел. Сверху положить шубу, придав овальную форму, полить майонезом.
ГОРЯЧИЕ ЗАКУСКИ
1. ДИПЛОМЫ О ВЫСШЕМ ОБРАЗОВАНИИ В КИСЛО-СЛАДКОМ СОУСЕ.
14 дипломов о высшем образовании, 3 яйца, 100 г рисовой муки, 50 г растительного масла.
Соус: 60 г растительного масла, 3 столовых ложки мелко нарубленных пикулей, 2 столовых ложки мелко нарубленного имбиря, чайная ложка уксуса, столовая ложка сахара, столовая ложка томат-пасты, 3 столовых ложки рисового крахмала, столовая ложка коньяка.
Дипломы нарезать небольшими квадратными кусочками. Яйца взбить, обмакнуть в них кусочки, затем обвалять в муке. Обжарить кусочки в растительном масле в течение 5 минут, добавить кисло-сладкий соус и потушить еще 2 минуты.
Приготовление соуса:
Растительное масло разогреть, пикули и имбирь обжарить в течение 5 минут. Крахмал смешать с сахаром, уксусом, томат-пастой, добавить коньяка и хорошо перемешать. Добавить 200 г воды, вылить массу на пикули и варить до загустения соуса.
Блюдо подавать в глубокой фарфоровой посудине.
2. ЖУЛЬЕН ИЗ ТРАНЗИСТОРНЫХ ПРИЕМНИКОВ.
1200 г транзисторных приемников, 500 г белых грибов, 100 г сливочного масла, 200 г сливок, 200 г тертого сыра, 20 г пшеничной муки,10 г молотого кориандра, соль.
Транзисторные приемники хорошо промыть и мелко истолочь в медной ступе. Масло разогреть на сковороде, высыпать на нее полученный порошок, добавить грибы, муку, соль, кориандр и быстро обжарить. Влить сливки, слегка потушить, осторожно помешивая. Разложить массу в 20 серебряных кокилей, посыпать сверху сыром и запечь в духовке в течение 15 минут.
3. УШНЫЕ ПАЛОЧКИ В МАДЕРЕ.
1300 г использованных палочек для прочищения ушей, 250 г мадеры, 50 г сливочного масла, 50 г плодов барбариса, соль.
Палочки связать шелковой нитью в пучки по десять в каждом, посолить, быстро обжарить на сливочном масле, залить мадерой, всыпать барбариса и тушить на слабом огне 20 минут. Затем достать пучки, вырезать середины, а кончики сложить в фарфоровую посудину в виде морской раковины. Залить кончики палочек образовавшимся в результате тушения соусом.
4. ШАРИКИ ИЗ НОГТЕЙ.
1000 г стриженых ногтей, 200 г растительного масла, 70 г белого столового вина, 2 яйца, 100 г панировочных сухарей, чайная ложка сушеного базилика, половина чайной ложки белого молотого перца, соль.
Ногти ссыпать в эмалированную посудину, влить вина, добавить яйца, базилик, перец, соль и тщательно перемешать. Сделать из полученной массы пятьдесят шариков, обвалить их в сухарях и обжарить в кипящем масле. Выложить готовые шарики на плоское стеклянное блюдо. В каждый шарик воткнуть использованную зубочистку.
5. ШНУРКИ A LA CARBONARA.
3600 г обувных шнурков, 200 г шпика, 350 г ветчины, 300 г сливочного масла, 300 г тертого сыра, 5 томатов, 6 яиц, 100 г сливок, 250 г шампиньонов, 2 чайные ложки молотого черного перца, соль.
Шнурки отварить в слабо подсоленной воде, откинуть на дуршлаг. Мелко нарубленный шпик и ветчину обжарить в масле, добавить порезанные тонкими ломтиками помидоры и шампиньоны и потушить 15 минут. Яйца смешать со сливками, поперчить, посолить и влить в готовый соус. Разложить шнурки на тарелки, полить соусом, посыпать тертым сыром.
6. «KRAFTWERK» ПО-АЛБАНСКИ.
1700 г виниловых пластинок группы «Kraftwerk», 12 луковиц, головка чеснока, 4 желтка, 3 столовые ложки пшеничной муки, 300 г йогурта, столовая ложка сливочного масла, 2 чайные ложки красного перца, сок двух лимонов, 12 горошин черного перца, лавровый лист, укроп, соль.
Пластинки промыть и пропустить через мясорубку. Затем положить образовавшийся фарш в воду, добавить перец горошком и лавровый лист. Варить на медленном огне. Вскоре добавить лук. Через 1 час бульон процедить. В небольшом количестве остуженного бульона развести муку, добавить йогурт и все хорошо взбить. Дать закипеть, положить вареный фарш и лук. Снять с огня, немного охладить. Положить в глубокую хрустальную ладью, приправить лимонным соком, взбитым с желтками. Добавить масло, смешанное с перцем и солью. Посыпать сверху руб

Втр 11 Фев 2014 19:11:14
id192761448


Втр 11 Фев 2014 19:11:32
>>62393241
> >>62393241 >>62393162 >>62393154 >>62393125 >>62393027
пружин, тщательно промыть, мелко порубить и вымочить в подсоленной воде в течение 4 часов. Калоши промыть, нарезать соломкой. Варежки намочить в уксусе, пропустить через мясорубку. Яйца отварить, мелко порубить, смешать с соломкой и фаршем. Разогреть в глубокой сковороде масло, обжарить мелко нарезанные лук, морковь, грибы, добавить маслины, каперсы, стручковый перец, гвоздику, все смешать с пухом и потушить на медленном огне 3-3,5 часа. Смешать все компоненты, посолить, поперчить, наполнить фаршем подушку и зашить. Обмазать подушку сверху сметаной. Разогреть духовку до 150°C , положить в нее подушку и запекать 40 минут. Горячую подушку вынуть из духовки, положить на серебряное блюдо, нарезать продолговатыми кусками. Охлажденную пыль подать в позолоченной соуснице.
2. ВАЛЕНКИ В МЕДУ.
4600 г войлочных валенок, 1000 г растительного масла, 500 г рисовой муки, 700 г меда, 5 яиц, 2 чайные ложки красного молотого перца, 1 чайная ложка сушеного майорана, соль.
Валенки порезать крупными кусками, обвалять во взбитых яйцах, потом в подсоленной и поперченной муке. Масло вылить в кастрюлю, довести до кипения и обжарить в нем куски валенок до образования золотистой корочки. Сложить куски в гусятницу, залить медом, посыпать майораном, накрыть крышкой и тушить 2,5 часа. Подавать в глубоком блюде.
3. ПЕЛЬМЕНИ С ВЕНСКИМ СТУЛОМ.
3800 г венского стула, 400 г лука репчатого, 200 г белых сушеных грибов, 1000 г пшеничной муки, 3 яйца, столовая ложка черного молотого перца, соль.
Замесить из муки, яиц, воды и соли крутое тесто. Раскатать, нарезать стаканом кружки диаметром 4-5 см.
Грибы прокипятить. Венский стул пропустить через мясорубку вместе с грибами и луком. В фарш добавить немного воды, посолить и поперчить. Разложить фарш по кружкам, слепить пельмени, опустить в кипящую подсоленную воду и варить 5-6 минут. Положить в глубокое стеклянное блюдо, украсить свежей зеленью и опилками красного дерева. К пельменям подать соус из горчицы с уксусом, сметану и растопленное масло.
ДЕСЕРТ
1. МОРОЖЕНОЕ ИЗ ПРЕЗЕРВАТИВОВ.
1200 г использованных презервативов со спермой, 300 г сливок, 200 г виноградного сахара, 150 г кокосового масла, 100 г толченых грецких орехов, 70 г ликера «Кюрасао», 150 г горячего шоколада, 50 г спирта.
Презервативы смешать со сливками, сахаром, кокосовым маслом, ликером и взбить в миксере. Выложить образовавшуюся массу в хрустальную вазу, придать форму шара и заморозить при температуре –7°C. Посыпать мороженое сверху толчеными орехами, облить горячим шоколадом, спиртом и поджечь.
2. СУФЛЕ ИЗ ЗУБНЫХ ЩЕТОК.
1000 г зубных щеток, 250 г сахара, цедра 2 лимонов, столовая ложка пшеничной муки, 250 г белого сухого вина, 4 яйца.
Зубные щетки проварить до мягкости, добавив немного воды, цедру лимона и сахар. Протереть сквозь стальное сито. Желтки смешать с сахаром и небольшим количеством остуженного пюре, затем соединить со всем количеством пюре, добавить муки и проварить 3-5 минут, постоянно помешивая. Влить вино, снять с огня и добавить взбитые в пену белки. Полученную массу переложить в смазанную маслом форму и запекать 30 минут при температуре 120°C. К суфле подать ванильный соус.
3. КОЛГОТКИ ПОД ВЗБИТЫМИ СЛИВКАМИ.
1500 г ношеных колготок, 400 г сливок, 100 г тертого шоколада.
Колготки мелко порубить, спрыснуть водой, выложить кольцом на круглом стеклянном блюде, покрыть взбитыми сливками, посыпать шоколадом. В центр кольца поставить свечу в форме фаллоса.
4. ТОРТ ИЗ ПЕРСИДСКОГО КОВРА.
6 круглых кусков персидского ковра диаметром 40 см, 22 яйца, 700 г сахара, 600 г сливочного масла, 400 г какао-порошка, 500 г мелко нарезанных грецких орехов, 100 г сладкого и 50 г горького молотого миндаля, 300 г коньяка, 300 г крупной земляники, 150 г коверной пыли, 70 г сухих клопов.
Яйца разбить, отделить белки от желтков. В белки всыпать 300 г сахара, добавить сладкий миндаль и взбить миксером. Оставшийся сахар всыпать в масло, добавить какао-порошок, орехи и горький миндаль, взбить миксером. Куски ковра как следует пропитать коньяком, прослоить поочередно бисквитным и шоколадным кремом, поставить в холодильник и охладить при температуре не ниже 3°C. Достать торт, посыпать сверху коверной пылью и сухими клопами, украсить свежей земляникой. Подавать с горячим пуншем.
5. «PRODIGY» С ЗАВАРНЫМ КРЕМОМ.
700 г компакт-дисков группы «Prodigy», 2400 г свежеприготовленного заварного крема, 200 г миндального молока, сахарная пудра.
Компакт-диски нагреть в духовке до температуры 220 г и быстро скатать в трубочки. Каждую трубочку наполнить заварным кремом. Выложить все трубочки на плоское хрустальное блюдо, облить миндальным молоком и посыпать сахарной пудрой.
6. ЖЕНСКИЕ ТУФЛИ В ШОКОЛАДЕ.
1800 г женских туфель, 500 г вишневого ликера, 500 г какао-порошка, 350 г сливочного масла, 250 г сахара, 150 г сливок, 100 г белков, 50 г яичного порошка, чайная ложка ванили.
Туфли порубить на крупные куски, сложить в стеклянную посудину, залить вишневым ликером и варить на медленном огне, пока жидкость не выкипит. Дать кускам остыть. Все ингредиенты для приготовления шоколада смешать и взбить до загустения. Обмазать куски туфель шоколадом, выложить на золотое блюдо и обсушить теплым воздухом.
7. ЖЕЛЕ ИЗ ШКАТУЛКИ.
1000 г палехской шкатулки, 200 г виноградного сахара, 6 белков, 2 лимона, 60 г желатина, 50 г кальвадоса.
Шкатулку варить 12 часов с сахаром и лимонной цедрой в небольшом количестве воды. Затем протереть сквозь стальное сито. Желатин развести в небольшом количестве воды. Приготовить мусс, влить сок двух лимонов и кальвадос, поставить на холод. Незадолго перед застыванием, добавить в мусс взбитые белки. Подавать на четырехярусной хрустальной пирамиде, украшенной сверху деревянной лакированной свечой.
8. ПРОКЛАДКИ «УЛЬТРА» В КОКОСЕ.
720 г использованных гигиенических прокладок «Ультра», 12 кокосовых орехов, 600 г мякоти папайи, 12 яичных белков, 600 г полусладкого шампанского, 240 г лепестков фиалок.
Шампанское смешать с фиалками и заморозить в форме кубиков. Прокладки мелко порубить. У кокосов срезать верх, положить в каждый по 60 г прокладок, добавить соответственно все другие компоненты. Края кокосов украсить резаными фруктами и засахаренной менструальной ватой. Подавать в серебряных подставках.
9. ВАРЕНЬЕ ИЗ ПЕЙДЖЕРОВ.
600 г пейджеров, 800 г сахара, 300 г очищенных грецких орехов, 120 г коньяка.
Пейджеры хорошо промыть и растолочь в медной ступе. Положить в медный таз, добавить 300 г воды, сахара и варить на маленьком огне, осторожно помешивая до тех пор, пока варенье не загустеет. Выключить огонь, добавить орехи и коньяк и продолжать помешивать до полного охлаждения. Подать к чаю в хрустальных розетках.
10. ПИРОГ С КОМОДОМ.
2800 г дубового комода с облицовкой из красного дерева, 600 г пшеничной муки, 500 г сахара, 300 г сливочного масла, 250 г изюма, 200 г молока, 4 яйца, 200 г хереса, 30 г корицы.
Отделить дуб от красного дерева. Дубовую часть смолоть в муку крупного помола, влить херес, добавить корицу, сахар и поставить на 28 часов в теплое место, чтобы дубовая масса слегка забродила. Облицовку мелко порубить и обжарить с изюмом на сливочном масле. Смешать с дубовой массой. Из муки, сливочного масла, молока и яиц приготовить слоеное тесто, тонко раскатать, выложить на смазанный маслом прямоугольный противень, положить начинку, закрыть сверху тонким слоем теста. Выпекать в духовке при температуре 140°C. Горячий пирог выложить на мраморную доску, нарезать квадратными кусками.
11. «ШЕРСТЯНОЙ ЛЕБЕДЬ».
1000 г лобковых волос, 3000 г розового шампанского, 600 г яичного белка, 300 г сахарной пудры.

Втр 11 Фев 2014 19:14:13
>>62393467
>>62393241
>>62393162
>>62393154
>>62393125
>>62393027
Лобковые волосы намочить и слегка посыпать сахарной пудрой, чтобы они стали липкими. В металлическую форму для отливки ледяного лебедя положить намоченные лобковые волосы, разместив их равномерно по обеим половинам формы. Взбить белки с сахарной пудрой. Закрыть форму и под давлением наполнить ее белками и шампанским. Поставить в беспорядочно вращающуюся морозильную камеру и заморозить при температуре –15°C. Вынуть форму из камеры, поставить в теплое место на 20 минут, чтобы лед отошел от металла. Открыть форму. Окрас лебедя должен быть слоистым – бело-розовым. Лобковые волосы должны равномерно покрывать всю его поверхность. Лебедя поставить в центр толстого хрустального блюда, окружив его фруктами и кусками цветного льда. Раздать участникам банкета серебряные молоточки для разбивания лебедя.
12. «ЖИВОЕ ЗОЛОТО».
4000 г живых вшей, 500 г золотой пыли.
Вшей положить в золотую чашу в виде листа лотоса. В течение часа осторожно посыпать их золотой пылью. Ни в коем случае не перемешивать, иначе вши могут погибнуть. Внести чашу в зал в конце банкета под увертюру к опере Рихарда Вагнера «Золото Рейна». Раздать участникам банкета золотые ложки. Зажечь смоляные факелы, потушив электрический свет. Есть молча.
Голос смолк.
Во время звучания пластинки девушки вкушали мясо Такамизавы, отщипывая кусочки, обмакивая в плошки с соусом и запивая сакэ.
Майо съела кусок плеча и мизинцы рук и ног; Наоми – губы, язык и кадык; Сайоми – глаза и гениталии; Мисато – сердце и ухо.
Давно взошла луна, и соловей пел в зарослях шиповника возле храма Ганжожи.
Девушки встали с циновки, поклонились и с криком «Корогатэкэ!»* толкнули ногами клетку с телом Такамизавы. Клетка покатилось вниз с холма в озеро. Ударившись о береговые камни, она пролетела по воздуху, сверкая в лунном свете и с громким всплеском скрылась под водой.
Разбуженные в камышах утки осторожно перекликнулись.
День русского едока
Зал кремлевского Дворца съездов полон зрителей. Сцена скрыта золотисто-алым занавесом с изображением огромного каравая в обрамлении пшеничных снопов. Свет в зале постепенно гаснет. Шум публики стихает. На ярко освещенный просцениум с двух сторон выходят два конферансье. Раздаются аплодисменты. Конферансье останавливаются возле своих микрофонов, стилизованных под хохломские расписные ложки, улыбаются зрителям. Слева – Иван Шноговняк. Это высокий стройный брюнет в элегантном синем фраке. Его красивое породистое лицо с правильными, тонкими чертами, пожалуй, слишком изысканно для конферансье. Умные карие глаза приветливо смотрят в зал. Улыбка играет на красивых губах. Видно, что он слегка смущен и взволнован, но умеет держать себя в руках. Однако речь его совершенно не соответствует аристократической внешности. Она медлительна и неуклюжа, с южным акцентом, с фрикативным "Г"; голос хриплый, дикция неряшливая. У правого микрофона – Эдуард Оболенский. Это полноватый мужчина маленького роста с кривыми ногами и короткими руками, затянутый в темно-вишневый фрак. Его непропорционально большая, лишенная шеи голова буквально вросла в покатые плечи; жидкие волосы неопределенного цвета покрывают ее; на плечах заметна перхоть. Лицо безобразно большое, цвета парной телятины, прыщеватое, нечистое, с огромным лиловым носом, напоминающим картофельный клубень; мокрые, никогда не смыкающиеся губы в пол-лица с торчащими из них большими желтыми зубами, маленький подбородок, кустистые черные брови, подслеповатые, невыразительные глаза. При этом он обладает красивым бархатным голосом; речь его подвижна, чиста, изысканна и обаятельна.
ШНОГОВНЯК: Дорогие друзья!
ОБОЛЕНСКИЙ: Дамы и господа!
ШНОГОВНЯК: Как говорят у нас в России – добро пожаловать к столу!
(Аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Мы рады приветствовать вас в этот прекрасный осенний вечер в этом замечательном концертном зале, отреставрированном в столь сжатые сроки благодаря спонсорам нашего концерта – банку «Русская нива», акционерному обществу «Аркадия» и московскому заводу Тяжелого Литья!
ШНОГОВНЯК: Это ш благодаря им мы с вами здесь встретились, как родные!
(Аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Сегодня Россия в третий раз празднует «День русского едока»!
ШНОГОВНЯК: В третий раз народ нашей великой страны садится, как говорят, за стол Изобилия!
ОБОЛЕНСКИЙ: Чтобы воздать должное Великой Русской Кухне, этому поистине уникальному языку, на котором говорят все 140 национальностей, живущих в Российской Федерации!
ШНОГОВНЯК: Шоб порадоваться замечательному урожаю, собранному в этом году с российских полей!
ОБОЛЕНСКИЙ: Чтобы убедиться в третий раз в нашем благополучии, которое…
ШНОГОВНЯК: Которое растет, несмотря на злобное пердение из-за океана!
(Бурные, продолжительные аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Несмотря на все те трудности, которые мы в конце концов преодолеваем!
ШНОГОВНЯК: И преодолеем, да так, шо, как говорит наш президент: «Им мало не покажется!»
(Аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: В третий раз мы встречаемся с вами в Кремле, в третий раз великая мощь национальной кухни Руси объединяет всех нас, чтобы…
ШНОГОВНЯК: Шоб принести нам всем капельку счастья, шоб все у нас было хорошо, шоб мы улыбались и радовались жизни, ну, со всем как у той песне: бувайте здоровы, живите богато!
(Аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Мы надеемся, что так и будет!
ШНОГОВНЯК: А как же иначе?!
(Аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ (потирает свои пухлые короткие руки): Итак, мы готовы начать! Готовы погрузиться в чудесную стихию еды. Занавес!
(Занавес не поднимается.)
ОБОЛЕНСИКЙ (ждет, потом недоумевающе вглядывается): Занавес!
(Занавес не поднимается.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Что-то не так, Иван. Попробуй ты.
ШНОГОВНЯК: Занавес!
(Занавес не поднимается.)
ШНОГОВНЯК: Занавес!
(Занавес не поднимается. Смех в зале.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Иван, мне кажется, что мы допустили какую-то ошибку. Мы что-то забыли.
ШНОГОВНЯК: Забыли?
ОБОЛЕНСКИЙ: Да, да! Несомненно.
ШНОГОВНЯК: Что же? Домкрат?
(Смех в зале.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Нет, нет, Иван. Не домкрат. Мы забыли, что наш занавес волшебный. Он подымается только по мановению волшебной палочки.
ШНОГОВНЯК: А где же эта палочка?
ОБОЛЕНСКИЙ: Волшебная палочка, как тебе известно, сама по себе не существует. Во всяком случае, в наших руках она будет бесполезна.

Втр 11 Фев 2014 19:14:51
>>62393620
> >>62393467 >>62393241 >>62393162 >>62393154 >>62393125 >>62393027
ШНОГОВНЯК: А в чьих… полезна?
ОБОЛЕНСКИЙ: Только в прелестных руках феи. И поверь моему двадцатилетнему опыту конферансье, далеко не всякая фея сможет поднять этот занавес. Ведь на нем изображен Великий Русский Каравай!
ШНОГОВНЯК: А какая же фея нужна нам?
ОБОЛЕНСКИЙ: Фея Хлеба!
ШНОГОВНЯК: Фея Хлеба? Тут обыкновенную фею не сразу найдешь, а ты – Хлеба! Кстати, Эдик, а у тебя хоть какая-нибудь фея знакомая есть?
ОБОЛЕНСКИЙ: Не буду лукавить – нет. Но я знаю одну замечательную женщину. Всю свою жизнь она пекла хлеб для россиян. Ее булочную «Мякиш» на Тверской знают не только москвичи. А какой душистый, хрустящий хлеб в этой булочной! И главное – он всегда теплый – и летом и зимой!
ШНОГОВНЯК: А-а-а! Да, да! «Мякиш»! Отличный хлеб! И по-моему я уже догадался, о ком ты говоришь!
ОБОЛЕНСКИЙ: Наша неповторимая Фея Русского Хлеба! Анна Петровна Соколовская!
(Аплодисменты.)
Сверху на увитой колосьями и васильками трапеции спускается полная, улыбчивая и круглолицая Соколовская в белом поварском халате и белой пилотке. Звучит русская народная музыка. Мужчины подхватывает ее под руки, она тяжело спрыгивает с трапеции, подходит к микрофону.
СОКОЛОВСКАЯ: Добрый вечер, дорогие друзья!
(Аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Несравненная, божественная фея с нами! Теперь нам ничего не страшно!
ШНОГОВНЯК: Теперь, как говорят, все будет в норме!
СОКОЛОВСКАЯ: У нас уже все в норме!
ШНОГОВНЯК (растерянно): Вы так думаете?
СОКОЛОВСКАЯ: А тут и думать нечего! Россия нынче с хлебом, значит, у нас все в норме!
(Бурные, продолжительные аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Дорогая Анна Петровна, наш праздничный занавес не хочет подыматься. Уповаем на ваше мастерство волшебницы!
СОКОЛОВСКАЯ (смеется): Я не волшебница!
ШНОГОВНЯК: А как же… как же ш нам быть? Эдик?
ОБОЛЕНСКИЙ: Анна Петровна, но я полагал, что только вы можете поднять этот занавес…
СОКОЛОВСКАЯ: Нет, Эдуард. Не я. А русская песня о хлебе!
Звучит песня «Хлеб – всему голова». Занавес медленно поднимается. Сцена представляет собой огромный стол, застеленный красно-белой скатертью с русскими узорами; на скатерти ближе к заднику стоят огромные, хохломской росписи, чаши с русской закуской; посередине сверкает штоф с водкой; на заднике, сделанном из огромных бревен, раскрытое деревенское окно; за окном русский пейзаж времени золотой осени.
(Аплодисменты.)
Песня о хлебе стихает.
ОБОЛЕНСКИЙ: Ансамбль имени Моисеева!
Звучит русская народная музыка. В чашах открываются потайные дверцы, и на сцену ручейками из сцепившихся танцоров вытекает русская закуска; на каждом танцоре костюм, изображающий конкретную закуску: холодец, соленые грибы, квашеную капусту, селедку, осетрину, моченые яблоки и т.д. Вскоре вся закуска оказывается на сцене и, сплетаясь и расплетаясь, лихо отплясывает; штоф с водкой открывается, из него вытекает «ручей» водки – сцепившиеся танцоры в прозрачных, переливающихся костюмах; появляются кружащиеся гжельские стопки, водка вливается в них; расписные ложки выбивают чечетку, свистит береста, визжит гармошка; полные стопки образуют круг, закуска, кружась и приплясывая, оплетает их своим разноцветием; звучит песня «По рюмочке, по маленькой…», в зале появляются девушки в сарафанах с подносами, уставленными водкой и закуской, стопки с водкой идут по рукам зрителей; на просцениуме Оболенский, Шноговняк и Соколовская поднимают рюмки с водкой.
ОБОЛЕНСКИЙ: Друзья! Выпьем за наше здоровье!
ШНОГОВНЯК: Шоб нам было не только что есть, но и чем есть!
СОКОЛОВСКАЯ: Чтобы дом наш был полной чашей!
(Аплодисменты.)
Звучит гимн Российской Федерации, зрители встают; все пьют, закусывают; это продолжается 24 минуты.
ОБОЛЕНСКИЙ: Прекрасно! (вытирает губы платком.)
ШНОГОВНЯК: Как говорится: пошли нам, Боже, и завтра то же!
(Смех в зале.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Выпить и закусить по-русски… что может быть лучше?
ШНОГОВНЯК: Выпить и пообедать по-русски! Это еще лучше!
(Смех.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Иван, не торопись. До обеда дойдет время. Сейчас мне хочется…
ШНОГОВНЯК: Сплясать?
(Смех.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Пока нет. Мне хочется вспомнить, как ели наши родители. Давайте вспомним, друзья! И сравним объективно, по-русски. И пусть у некоторых горе-критиков, как говорит наш президент, отсохнут их поганые языки!
ШНОГОВНЯК: Сегодня для вас играет эстрадно-симфонический оркестр московского телевидения «Белая береза» под управлением Геннадия Абалакова.
ОБОЛЕНСКИЙ: Композиция Виктора Глузмана.
ШНОГОВНЯК: «Жидкий маргарин».
ОБОЛЕНСКИЙ: Аранжировка Геннадия Абалакова.
(Аплодисменты.)
На сцене появляется советский джазовый оркестр в белых костюмах; дирижер взмахивает палочкой, оркестр начинает играть лихую джазовую пьесу времен довоенного советского джаза; на сцену выбегают три девушки в белых обтяжных кожаных костюмах; в руках у них большой (раза в три больше обычного) примус, медный таз и громадная пачка маргарина; двигаясь в такт музыки, девушки накачивают примус, зажигают огонь, ставят на примус таз, распечатывают и кладут в таз брус маргарина, который с трудом помещается в тазу; сильное пламя охватывает таз снизу, девушки кладут ладони на маргарин, нажимают, помогая ему плавиться; при этом они извиваются в такт музыки; вдруг по команде дирижера музыканты прерывают пьесу, вскакивают с мест и выкрикивают хором: «А ну-ка, замри!» Девушки замирают; на сцену выбегают два санитара с носилками; на носилках сидит прокаженный в больничном халате; вместо пальцев на его руках култышки, половина левой ноги отсутствует, а на месте носа зияет дыра, напоминающая воронку; санитары стряхивают прокаженного с носилок на пол.
ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, нюхни!
Прокаженный быстро, как краб, перебирая ногами и руками подползает к замершим, наклонившимся над маргарином девушкам, приспускает одной из них штаны, раздвигает руками ягодицы и, сильно прижавшись носом-воронкой к анальному отверстию, громко и жадно нюхает, издавая необычный трубный звук. Оркестр начинает играть ту же мелодию, но в более быстром темпе. Прокаженный вспрыгивает на носилки, санитары уносят его. Девушки оживают. Две продолжают плавить маргарин, а девушка со спущенными штанами мечется по сцене, порываясь убежать. Но из-за кулисы навстречу ей выбегает высокий мускулистый рабочий в спецовке с огромной кувалдой в руках.

Втр 11 Фев 2014 19:15:25
>>62393467
> >>62393467 >>62393241 >>62393162 >>62393154 >>62393125 >>62393027
ОРКЕСТРАНТЫ: Уебох!Уебох!Уебох!
Девушка бросается в сторону, но, запутавшись в штанах, падает. Рабочий с ревом размахивается и изо всех сил бьет ее кувалдой по голове. От страшного удара голова раскалывается, мозговое вещество и кровь летят в стороны. Рабочий хватает девушку за ногу и уволакивает за кулисы. Две оставшиеся девушки продолжают свое занятие.
ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, замри!
Девушки замирают. На сцену в сопровождении двух железнодорожных контролеров, опираясь утюгами об пол, выкатывается безногий инвалид в ватнике и на тележке. Подъехав к девушкам, он бросает утюги.
ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, воткни!
Инвалид молниеносно спускает штаны девушки до колен, подпрыгивает, вцепившись в плечи повисает на ней и совершает с ней быстрый половой акт, скуля и крякая. Оркестр играет ту же мелодию, но в еще более быстром темпе. Инвалид вспрыгивает на тележку, хватает утюги и укатывает со сцены. Контролеры бегут за ним. Девушка у таза плавит маргарин, девушка со спущенными штанами с плачем мечется по сцене. Из-за кулисы навстречу ей выбегает толстая крестьянка в сарафане и с вилами наперевес.
ОРКЕСТРАНТЫ: Уебох!Уебох!Уебох!
Крестьянка с воем втыкает вилы в спину девушки. Девушка кричит и умирает в конвульсиях. Крестьянка хватает ее за ногу и уволакивает со сцены. Оставшаяся девушка занимается маргарином, который уже почти расплавился.
ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, замри!
Девушка замирает. На сцену двое конвоиров выволакивают зэка-доходягу в арестантской робе.
ОРКЕСТРАНТЫ: А ну-ка, кусни!
Зэк подползает к девушке, трясущимися руками стягивает с нее штаны, впивается зубами в ягодицу и с трудом вырывает кусок плоти. Оркестр играет совсем быстро. Зэка уволакивают конвоиры. Девушка с криком мечется по сцене.
ОРКЕСТРАНТЫ: Уебох!Уебох!Уебох!
Навстречу ей выбегает интеллигент в тройке, в очках и шляпе, с огромным деревянным циркулем в руках. Зажав шею девушки ножками циркуля, он душит ее, потом хватает за ногу и уволакивает со сцены.
На сцену выбегает группа пионеров в красных галстуках. Они выкатывают из-за кулисы стеклянную конструкцию, состоящую из тридцати двух пол-литровых бокалов, подведенных к ним трубок и большой емкости. Сняв таз с жидким маргарином с огня, пионеры выливают содержимое в емкость. Оркестр перестает играть, только барабанщик выдает дробь. Пионеры выстраивают вокруг стеклянном конструкции пирамиду. Маргарин из емкости растекается в бокалы. Пионеры берут бокалы, поднимают.
ПИОНЕРЫ. За нашу советскую Родину!
Музыка резко обрывается; свет на сцене становится призрачно-голубым; пионеры и оркестранты застывают, как гипсовые изваяния.
ОБОЛЕНСКИЙ: Это наше так называемое героическое прошлое.
ШНОГОВНЯК: По которому так горько плачут некоторые умники.
ОБОЛЕНСКИЙ: Им не терпится снова напиться жидкого совкового маргарина.
ШНОГОВНЯК: И с песней, как говорят, задрав штаны, строить коммунизм.
ОБОЛЕНСКИЙ: Но мы с вами не хотим есть и пить по-старому.
(Аплодисменты, крики одобрения.)
ШНОГОВНЯК: А поэтому мы говорим – да здравствует Новая Пища!
ОБОЛЕНСКИЙ: Да здравствует Пища Здравого Смысла!
(Аплодисменты.)
Вместо окаменевших синеватых призраков прошлого возникает яркое, во всю сцену изображение витрины мясного отдела Филипповского гастронома; здесь колбасы и ветчина, копчености и всевозможные деликатесы; на всех продуктах оттиснута желто-белая эмблема фирмы МОРАН.
ОБОЛЕНСКИЙ: Фирма Ивана Морана – спонсор нашего концерта!
(Аплодисменты.)
ШНОГОВНЯК: Иван Моран – это русский предприниматель, который, как говорят, не бросает слов на ветер! Год назад он сказал: «Наступит время, и Европа будет покупать русскую колбасу»!
ОБОЛЕНСКИЙ: И это время наступило: неделю назад заключен первый контракт с тремя европейскими странами на общую сумму в 4 миллиона долларов! Теперь знаменитую Моранскую колбасу…
ШНОГОВНЯК: Будут жевать и европейские фарфоровые зубы!
(Смех в зале.)
ОБОЛЕНСКИЙ: И это только начало, друзья! Дайте срок, старушка-Европа еще…
ШНОГОВНЯК: Приползет к нам за колбасой!
(Бурные, продолжительные аплодисменты. Овация. Зрители встают, скандируют: «Моран! Моран!»)
ОБОЛЕНСКИЙ (подождав, пока зал успокоится): Наш замечательный свердловский композитор Аркадий Савченко и молодой московский поэт Игорь Порцевский написали новую песню специально для «Дня русского едока». Песню под названием «Моран». Поет Арина Самуилова!
Среди колбас появляется Арина Самуилова; это очаровательная, грациозная женщина с замечательным голосом; она сильно оголена, сверкающие бижутерии прикрывают грудь и лобок, на голове сияет диадема; звучит медленная электронная музыка, стилизованная под восточную; на фоне мясных деликатесов возникает голографическое изображение лица Ивана Морана – красивое, мужественное, с целеустремленными глазами и волевым подбородком.
САМУИЛОВА (поет приятным, завораживающим голосом, покачиваясь в такт музыке):
Моран – таинственное слово,Моран – я повторять готова,Моран – волшебный звук со мнойИ я полна тобой, опять полна тобой! Моран – души моей свеченье,Моран – прекрасное мгновенье,Моран – залог моей мечты,И в будущем лишь ты, лишь светоносный ты! Моран – проснулась я со стоном,Моран – в саду вечнозеленом,Моран – мне разрывает грудьИ никогда уж мне назад не повернуть! Моран – как бережно и свято,Моран – блаженством я распята,Моран – священный тайный мигИ в сердце навсегда клокочущий родник! Моран – горю, но не сгораю,Моран – забвенью уступаю,Моран – очнулась ото сна,И впереди сияет вечная весна! Моран – забудем все, что было,Моран – пронизывает сила,Моран – божественный рассветИ золото любви на сотни тысяч лет! Моран – я от восторга плачу,Моран – я ничего не значу,Моран – я растворяюсь вновьИ ввысь меня несет небесная любовь! Моран – прими меня навеки,Моран – разлейтесь сны, как реки,Моран – прощай моя Земля,Отныне навсегда с тобой прощаюсь я!
Звучит последний аккорд, мясная витрина вспыхивает призрачным разноцветьем, колбасы сияют завораживающими, переливающимися цветами.
(Аплодисменты.)
ШНОГОВНЯК: Арина Самуилова!
Самуилова кланяется.
ШНОГОВНЯК (крестится, глядя на сияющие колбасы): Слава тебе, Господи! Похоже, наконец-то проблема колбасы решена в России-матушке!
(Смех и аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Ты сомневался?
ШНОГОВНЯК: Эдик, ну как не сомневаться, когда мой дед, отец, теща и жена всегда, сколько я помню, говорили о проблеме колбасы в России! А прабабушка, покойница, бывало утром на кухню выйдет, подойдет так тихонько и мне на ушко: «Ванечка, а я опять во сне копченую колбаску видала!»
(Смех.)

Втр 11 Фев 2014 19:16:08
>>62393690
> >>62393467> >>62393467 >>62393241 >>62393162 >>62393154 >>62393125 >>62393027
ОБОЛЕНСКИЙ: Жаль, что твоя прабабушка не дожила до сегодняшнего дня и не может видеть это изобилие.
ШНОГОВНЯК (задумчиво глядя на сияющую витрину): М-да… Сейчас бы она вообще перестала видеть сны!
(Хохот, аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Это замечательно, когда сны становятся реальностью.
ШНОГОВНЯК: Но некоторые, так сказать, русскоязычные граждане России не хотят это признавать.
ОБОЛЕНСКИЙ: Иван, в семье не без урода. Критика, с другой стороны, необходима в здоровом, демократическом обществе. Главное, чтобы она была объективной.
ШНОГОВНЯК: Это точно, Эдик! Ох уж эти критики! Они мне, по правде сказать, кое-кого напоминают. (Смотрит в зал.) Знаете кого? Угадайте! (Ждет, потом машет рукой.) Та вы ш ни в жизнь не угадаете! Мою тещу. (Смех в зале.) Да, да. Викторию Петровну Волокушину. Мать моей жены. Третьего дня купили мы с женой новую вешалку в прихожую. У нас была такая старая, из нержавейки. А жена присмотрела большую, деревянную. Все в ней так вот выточено из бука культурно. И главное – вместительность возросла до невозможного. До двенадцати польт можно навешать и чаи гонять. Ну, я на радостях решил ее сам и пришпандорить. Пробуровил дрелью пару дыр и стал в них, как говорят, деревянные пробки загонять. Стою на табурете, засупониваю молотком пробку. Напеваю себе что-то. Из Вагнера. (Смех в зале.) Вдруг слышу снизу голос тещи. «Иван, мне кажется, вы неправильно держите молоток». Я чуть по пальцу не засветил. «А как же ш его надо держать, многоуважаемая Виктория Петровна?» А она мне: «Мой покойный папа говорил, что молоток надо держать как ракетку для тенниса». (Смех в зале.) Ну я, как говорят мхатовцы, выдержал паузу и спрашиваю: «А напомните-ка мне, Виктория Петровна, кем был ваш дорогой папаша». «Профессором нейрохирургии». «Очень, говорю, хорошо, что вы напомнили. Так вот, Виктория Петровна, ваш папаша прокопался всю жизнь в чужих мозгах, а про свои, как говорят, забыл. Он все перепутал. Это теннисную ракетку надо держать как молоток, а молоток культурные люди держат знаете как? Вот так!» (Сжимает кулак, оголяет руку по локоть и делает неприличный жест. Смех в зале.) Вот вам и критика снизу! (Аплодисменты.) Ну, а вообще, мы с тещей живем дружно. С консенсусом. Хотя бывают и мисандерстендинги. (Смех в зале.) Вот, к примеру, вчера утром. Встал я, помылся, вычистил зубы. Покурил. Пошел на кухню. А там вместо жены – теща. Бывает и такое. (Смех.) «Доброе утро, Иван. Что вам приготовить на завтрак?» Я говорю: «Мама» (я с утра тещу всегда мамой зову, а уж к вечеру – Викторией Петровной). (Смех.) Да. Так вот, говорю: «Мама, приготовьте мне, пожалуйста, яичницу». «Хорошо», – говорит. Ну, я тем временем в сортир заглянул. Подумать. (Смех.) Потом руки помыл – и на кухню. Сажусь за стол. И она мне подает. (Пауза.) Я говорю: «Мама, что это?» «Как, – говорит, – что? Яичница». Я говорю: «Мама, скажите мне, на чем вы жарили эту яичницу?» «На сливочном масле». Я говорю: «Тогда это не яичница». «А что же это, Иван?» «А это, мама, издевательство над здравым смыслом». Она на меня смотрит, как на Чубайса. Я говорю: «Мама, культурные люди всегда жарят яичницу на сале. Яичница без сала – это все равно, что молодая семья без тещи. (Смех в зале.) Вы же культурный человек с высшим образованием, а не знаете таких элементарностей! Яичница с салом! Да это же именины сердца! Песня без слов! Апассионата! (Смех.) Вот, говорю, смотрите и запоминайте. Учу в последний раз. Сперва надо правильно выбрать посуду. Сковородка должна быть: А – вместительной, Б – чугунной. А не это алюминиевое недоразумение. Им даже по голове как следует не трахнешь. (Смех.) Выбрали, значит, сковороду. Поставили на огонь. И сразу режьте сало. Режьте, режьте, режьте. Такими брусочками, брусочками, брусочками. Сантиметра два толщины. Длина и ширина… ну, это дело вашей совести. (Смех.) Вот. Нарезали, положили на сковороду. Сало зашипело. Сперва тихо-тихо. Как вы на мою супругу, когда я под мухой прихожу. (Смex.) А потом погромче, погромче. Такое легкое ворчание. Как у нас с супругой, когда я без денег. (Смех.) И когда это легкое ворчание через пару минут переходит уже в серьезный разговор (помните, на той неделе по поводу покупки утюга?)… Вот тогда переверните сало. Перевернули, прошли еще минуты две, и можно бить яйца. Мой вам совет: на яйцах не экономьте. Яичницу яйцами не испортишь. (Смех в зале.) Штучек пять, шесть. Семь. Восемь, девять. В общем, до дюжины – вполне имеете право. Разбиваете вы яйца в кипящее сало. (Зажмуривается.) Это же симфония! Третья Патетическая. Яйца сворачиваются почти сразу. Чпок, чпок, чпок! И все это шкворчит, поет и беспокоится. Как коммунисты на несанкционированном митинге. (Смех.) Берете вы сковородник, подставочку и ставите сковороду передо мной на стол. Наливаю я себе сто грамм „Московской“. (Вы, правда, в это время куда-то выходите по делам.) Вот. Наливаю, опрокидываю. Отламываю (заметьте, не отрезаю!) кусок белого хлеба, макаю его сначала в сало, потом в желток. Запихиваю в рот. (Пауза. Шноговняк вздыхает.) В общем и целом, мама, я вам так скажу. Если вы хотите, шоб я молоток держал вот так (повторяет неприличный жест рукой), – делайте мне каждое утро настоящую яичницу. Ваша дочь, да и другие соотечественницы вам за это скажут большое женское спасибо!»
(Смех, долгие аплодисменты.)
ШНОГОВНЯК (кланяется, отступая назад, потом подходит к микрофону): А сейчас перед вами выступит знаменитый, неповторимый, аппетитный музыкально-хореографический ансамбль «Росинка». Постановка Бориса Носова, хореография Валентина Журавлева. «Щи горячие»!
На сцене возникает огромная тарелка дымящихся щей; к краю тарелки прислонилась расписная русская ложка; звучит песня «Щи горячие»; на сцену выпрыгивают танцоры в костюмах, изображающие чесночные дольки и стручковые перцы; лихо танцуют вокруг тарелки, затем по ложке взбираются на край тарелки, танцуют на краю; внезапно раздается залихватский свист и танцоры ныряют в щи; ритм песни сменяется на более медленный, танцоры, используя элементы синхронного плаванья, выписывают на поверхности щей русские народные пословицы и поговорки на тему еды: ЩИ ДА КАША – ПИЩА НАША. ЩИ ХОРОШИ, КОГДА В НИХ ЛОЖКА СТОИТ. ПЕЙ, ДА ДЕЛО РАЗУМЕЙ! НЕ КРАСНА ИЗБА УГЛАМИ, А КРАСНА ПИРОГАМИ. ЕШЬ – ПОТЕЙ, РАБОТАЙ – МЕРЗНИ! КАК ПОТОПАЕШЬ, ТАК И ПОЛОПАЕШЬ. КАШУ МАСЛОМ НЕ ИСПОРТИШЬ. ХОРОША КАША, ДА НЕ НАША. ЧАЙ ПИТЬ – НЕ ДРОВА РУБИТЬ.
Вдруг на сцену выкатывается танцор в круглом белом

Втр 11 Фев 2014 19:17:31
/alicewhitemoon

не фейк.
добавляю не всех.


Втр 11 Фев 2014 19:36:56
>>62393803
>> >>62393467> >>62393467 >>62393241 >>62393162 >>62393154 >>62393125 >>62393027
мужчины, как бы отвлекая его от женщины. Мужчина идет за дубиной, тянется к ней губами и обсасывает. Толстяк выманивает мужчину на середину сцены и неожиданно изо всех сил бьет дубиной по голове. Мужчина падает замертво. Толстяк зачерпывает горсть мармелада, обмазывает багровый, с тянутый нитями член трупа и с жадностью начинает сосать. Он сосет с причмокиваниями и стонами, его тучное тело колышется и содрогается. Музыка убыстряется. По телу толстяка проходят судороги, он кричит и в изнеможении распластывается на траве. Женщина по-прежнему невозмутимо возит тачку. Сверху спускаются десять девушек, наряженных ангелами. Они держат на руках продолговатый металлический агрегат. Банджо смолкает. Звучит орган. Женщина, завидя ангелов, опускаетая перед тачкой на колени и погружает лицо в мармелад. Ангелы поют Hymns, одновременно раскрывают агрегат, напоминающий барокамеру. Толстяк оживает, встает, поднимает дубину и с поклоном подносит ее ангелам. Ангелы укладывают дубину в агрегат, заливают ее ананасовым соком, закрывают, завинчивают болты, включают мотор. Агрегат глухо гудит. Ангелы встают на «сэндвичи» и поют Hymns, сложив руки на груди. Толстяк опускается на колени перед тачкой и тоже погружает лицо в мармелад. Это продолжается 12 минут. Ангелы сходят с «сэндвичей», открывают агрегат. Дубина, под воздействием большого давления, пропиталась ананасовым соком и разбухла, увеличившись по толщине почти вдвое.
АНГЕЛЫ (вынимают дубину): Hallelujah!
Мужчина и женщина поднимают головы. Их лица вымазаны мармеладом. Появляется friend Marc. Он в строгом костюме. Семь ангелов поднимаются вместе с агрегатом, три ангела держат на руках дубину. Friend Marc опускается перед ними на колени.
АНГЕЛЫ: For the Lord's blessings are on this bat!
FRIEND MARC: Hallelujah! (принимает дубину.)
Ангелы воспаряют. Мужчина и женщина опускаются перед ними на колени.
FRIEND MARC: Suck the bat!
Мужчина и женщина сосут дубину. К friend Marc выстраивается очередь американских граждан.
FRIEND MARC: In the name of our Lord, suck the bat now and for ever more!
Американцы сосут дубину, затем каждый влезает на «сэндвич». Когда все десять сэндвичей оказываются занятыми, friend Marc взмахивает дубиной. Звучит веселая мелодия банджо.
АМЕРИКАНЦЫ: Hallelujah! (не слишком виртуозно, но старательно выбивают степ на «сэндвичах».)
Мужчина и женщина обливают тачку керосином и поджигают. Затем берут труп за ноги и уволакивают.
(Занавес опускается. Свист, негодующие возгласы.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Да, так едят и танцуют за океаном.
ШНОГОВНЯК: А мы им не мешаем! Правда, друзья? Как говорит моя бабушка: «У них свой тоталитарный империализм, а у нас свой демократический капитализм!»
(Аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ: Друзья! Мне выпала большая честь представить вам нашу замечательную поэтессу из Санкт-Петербурга Ларису Иванову!
(Аплодисменты.)
Лариса Иванова выходит на просцениум. Это высокая, крепко сложенная женщина с тяжелым мужеподобным лицом. На ней длинное иссине-черное платье, переливающееся блестками. У нее глухой грудной голос и ахматовско-цветаевская челка.
ЛАРИСА ИВАНОВА: Еда, как и любовь, дает нам полноту бытия. Еда связывает прошлое с будущим. Еда ежедневно открывает нам настоящее. Еда помогает нам понимать самих себя. Еда делает нас путешественниками. Еда заставляет нас понимать другие народы. Еда, как и эрос, чиста в своем естестве. Еда входит в нас в виде красивых блюд и свежих продуктов, а покидает наше тело липким терракотовым левиафаном, древним, как звезды и сильным, как притяжение атомов. Люди! Любите этого грозного зверя, не стесняйтесь его рыка, ибо в нем – музыка веков! (читает нараспев.)
Платье белое струится и летитНад молочно-белыми ночами, –Девушка танцует и пердит,Поводя доверчиво плечами. Бледных рук ее задумчивая вязь,Серых глаз таинственная влага,Платья незатейливая бязь, –Все пьянит и плещет, как малага. Замерла, оцепенела танцплощадка:Девушка танцует и пердит!В нарушенье всякого порядкаПлатье белое порхает и летит. Сквозь тела партнеров и товарок,Через сумрак их костей и венТы летишь, задумчивый подарок,Северная русская Кармен. Над ночным угрюмым Петербургом,Над свинцовой рябью финских водТы летишь с печалью и восторгом.Сладостен и чуден твой полет. Бздех змеится шарфом АйседорыС перегаром каши и котлет.Девушки потупливают взоры,Парни молча тянутся вослед, Парни жадно ноздри раздувают,Втягивают бздеха облакаИ толпу плечами раздвигают,И бурлят, и стонут, как река. Но догнать тебя они не в силе –Ты летишь, танцуешь и пердишь!Как Жизель на мраморной могилеТы на небе северном стоишь. Протанцуй и проперди над жизньюВ платьице застенчивом своем,Серый мир росою бздеха сбрызни,Разорви постылый окоем. Пролети над замершей планетойК островам неведомых светилБелой неприкаянной кометой,Шлейфом разрезая звездный мир. И когда постылая эпохаВ тину Леты сонно упадет,Пусть созвездье Девичьего БздехаНад Землей проснувшейся взойдет!
Свет гаснет. На потолке зрительного зала проступает во всех подробностях звездное небо. По небу летит девушка в белом платье. Из заднепроходного отверстия девушки вырывается светящийся шлейф. Звучит музыка Сергея Рахманинова. Девушка медленно пересекает небо, уменьшается и превращается в комету.
(Бурные аплодисменты.)
ОБОЛЕНСКИЙ (появляется на просцениуме): Лариса Иванова!
(Аплодисменты.)
Лариса Иванова кланяется и удаляется.
ОБОЛЕНСКИЙ (выдержав паузу): Как справедливо сказал классик: надо жить, дыша полной грудью, и не зажимать нос, как некоторые импотенты духа…
ШНОГОВНЯК: Которых у нас еще, как говорят, столько, что от родного города Ларисы Ивановой до столицы раком не переставишь!
(Взрыв хохота в зале.)
ОБОЛЕНСКИЙ: А теперь – русская каша – еда наша!
Занавес взмывает кверху, открывая сцену. На ней огромная русская печь с тремя горшками. Из печи в зал плывет теплый воздух. Звучит неторопливая, величественная музыка Бородина. С горшков медленно сползают крышки. Горшки полны очаровательных, 4-6 летних детей, играющих роль каши и неподвижно замерших в горшках. Белобрысые детишки изображают пшенную кашу, темноволосые – гречневую и каштанововолосые – перловую. Горшки медленно выдвигаются из печи, дети поднимают свои головы и улыбаются залу.
(Аплодисменты.)
Внезапно величественная музыка Бородина обрывается хрипло-кошачьими звуками джаза, свет начинает мигать, в печи открывается шесть дыр в виде магендовидов, из них выдвигаются намасленные доски, по которым на сцену с хохотом и визгом съезжают евреи: Миша Розенталь, Соня Цифринович, Ося Брон, Роза Гольдштейн, Саша Беленький и Сара Варейкис.
ЕВРЕИ. Шолом!
Целуются и обнимаются с отвратительными ужимками. Миша Розенталь худой, смуглый, подвижный, как крыса, с маленьким крючковатым носом и тонкими губами; Соня Цифринович вмеру упитанная, с шапкой курчавых волос на голове, с большим подбородком и громадными лошадиными зубами; Ося Брон толстый и неповоротливый, как пингвин, рыжий, все лицо усеяно веснушками, нижняя губа сильно оттопырена и всегда мокрая; Роза Гольдштейн маленькая, коренастая, с огромным задом и лицом напоминающим жабу; Саша Беленький среднего роста, хорошо сложеный, но с тонкой длинной шеей, на которой вертится во все стороны маленькая, обезьяноподобная голова с толстыми очками, небрит, нервно шмыгает носом; Сара Варейкис худа, как палка, с редкими, неопределенного цвета волосами и огромным носом, напоминающим клюв вороны.
Миша Розенталь одет в темно-синий элегантный костюм банкира; на Соне Цифринович зеленоватое платье телеведущей; Ося Брон в кремовых брюках, малиновом пиджаке и толстенной золотой цепочке на жирной шее; Роза Гольдштейн затянута в кожаный комбинезон воротилы шоу-бизнеса; на Саше Беленьком дорогой, но безвкусный костюм торгаша средней руки; Сара Варейкис одета в узкие серые штаны и в засаленный темно-зеленый свитер «отверженной» поэтессы. От Миши Розенталя пахнет жидкостью для укрепления корней волос; от Сони Цифринович духами Poison и грязным женским половым органом; от Оси Брона потом и чесноком; от Розы Гольдштейн духами «Еscape», луком, потом, водкой; от Саши Беленького чем-то кисло-сладким; от Сары Варейкис калом. Запахи активно распостраняются по залу.

Втр 11 Фев 2014 19:37:34
>>62393803
>>> >>62393467> >>62393467 >>62393241 >>62393162 >>62393154 >>62393125 >>62393027
Ося Брон и Роза Гольдштейн говорят с сильным одесским акцентом; Миша Розенталь шепелявит; Соня Цифринович говорит чисто по-московски, но подсвистывает своими лошадиными зубами; Саша Беленький вместо "л" произносит "в"; Сара Варейкис чудовищно картавит.
РОЗА ГОЛЬДШТЕЙН. Шоб я так жила! Иден! Мы ж сто лет не виделись! Оська! Сарочка! Сашок, как здоровье Розы Яковлевны?
САША БЕЛЕНЬКИЙ. Клянусь геморроем Ротшильда, моя мама переживет нас всех! А что Абрам Семеныч? Его по-прежнему невозможно оторвать от преферанса?
РОЗА ГОЛЬДШТЕЙН. И не говори, Сашок! Третьего дня я имела ему сказать типа того: папаша, с тех пор как вас благополучно ушли на пенсию, вы дома имеете тот же гешефт, шо и на службе – берете взятку за взяткой!
(Евреи смеются.)
МИША РОЗЕНТАЛЬ. Розка, у тебя веселые предки, не то что мои! Моего папу унесут на пенсию в гробу! Оторвать его от кормушки в министерстве торговли не смог бы даже Гиммлер!
ОСЯ БРОН. Давид Львович! Ну, пацаны, это ш правильный человек! Он хоть и не держал масть, но у него всегда был правильный базар и конкретный взгляд на вещи! Миша, ты ш должен быть ему благодарен, аж не ебаться! Он вывел тебя в конкретные люди, научил сечь фишку!
САША БЕЛЕНЬКИЙ. Если б Бог послал мне такого папу, как Давид Львович, клянусь потрохами Ицхака Рабина, я бы давно уже был мэром этой паршивой Москвы!
ОСЯ БРОН. Не, Сашок, ты не потянул бы. В натуре, ты еще по понятиям жить не научился. Вот Мишаня напялил бы лужковку, как два пальца обоссать! Кого надо мы бы завалили и был бы у нас свой карманный мэр! И никаким лужковским хлеборезам и чеченам черножопым отстегивать не надо было!
СОНЯ ЦИФРИНОВИЧ. Мишка и так богаче нас всех! У него так много денег!
МИША РОЗЕНТАЛЬ. Сонька, как говорил Морган – я не знаю что такое много денег, пока они есть у других людей!
САРА ВАРЕЙКИС. Хорошо сказано! Сразу видно – настоящий поэт!
СОНЯ ЦИФРИНОВИЧ. Мишка, не бойся, у гоев деньги никогда не переведутся! Пока русское быдло стоит у доменных печей и горбатится в шахтах, нам будет что переводить в швейцарские банки!
МИША РОЗЕНТАЛЬ. Еще лет пять, как минимум! А потом, когда от этой страны останется шелуха, мы и сами окажемся в Швейцарии!
РОЗА ГОЛЬДШТЕЙН. Я – в Нью-Йорке!
САРА ВАРЕЙКИС. А я в Хайфе!
СОНЯ ЦИФРИНОВИЧ. Я в Монреале!
ОСЯ БРОН. Я в Мюнхене!
САША БЕЛЕНЬКИЙ. Ах, иден! Не так все просто, как вам кажется! Из-за глупой политики некоторых наших в этой вонючей России вскоре могут встать все домны и шахты! Как говорил мой дедушка Гершель, мир праху его, когда забираешь золотой у гоя, оставляй ему грош, чтобы завтра он не подох с голода и смог снова заработать для тебя золотой. А наши высасывают у русских гоев все до рубля! Это недальновидная политика! Надо помнить Талмуд: «Обманывать гоев разрешено, но делать это надо так, чтобы на сынов Израиля подозрение не пало». Гои уже вслух говорят об эксплуатации!
САРА ВАРЕЙКИС. Не важно, что говорят гои, а важно, что делают иудеи!
ОСЯ БРОН. Правильно! Россия – это ш, блядь, громадная, невъебенная, как я не знаю што, кладовая-шмодовая! Если даже все гои здесь передохнут, нефть, газ, алмазы, золото не переведутся в России еще лет сто! Саша, нам будет што выкачивать из этой вонючей страны, шоб я так жил! Главное – устаканить все по понятиям, расставить правильных пацанов, держать лохов у параши и рубить ботву!
РОЗА ГОЛЬДШТЕЙН. Клянусь мозолями Голды Меир, ты все правильно…
Из-за боковой кулисы раздался слабый сигнал, и Шноговняк с Оболенским сошли со сцены. За кулисой в полумраке стоял с наушниками на голове оператор.
– Все в режиме, все хорошо, спасибо, – он пожал руки им обоим.
– Свет верхний чего-то это… – сделал на ходу неопределеннный жест Шноговняк.
– Что? – спросил оператор.
– Да не знаю… как-то… – Шноговняк махнул рукой. – Ладно…
Они прошли сквозь ряд кулис, свернули к актерским уборным. По коридору на них быстро надвигалась процессия во главе с новым конферансье Евсеем Берманом. Двухметровый, непомерно толстый, кучерявый, с огромным, величиной с голову жеребенка носом, Берман размашисто шагал, скрипя и топая черными лоснящимися сапогами. На нем была красная рубаха, черная кожаная жилетка с тремя золотыми цепочками и полосатые, заправленные в сапоги брюки. В руках Берман держал громадную, размером с бочку, эмалированную кружку. На ней сбоку были нарисованы три горбатых носа в виде трех шестерок – 666. За Берманом следовали шесть горбатых длинноносых раввинов с большими ножами и шесть хасидов с пейсами до земли и увесистыми плетками в руках. На концах плеток блестели стальные крючья.
– Привет двум братам-акробатам! – пророкотал он, протягивая огромную ручищу с четыремя золотыми перстнями.
– Здравствуй, Ёся, – шлепнул Оболенский по его ладони.
– Как сегодня? – остановился Берман, дыша, как кузнечный мех.
– Вполне, – устало потянулся Шноговняк.
Раввины и хасиды молча встали за круглой спиной Бермана.
– Слушай, тебе Понизовский не звонил сегодня? – Берман снизу вверх смотрел на Оболенского черными, выпученными, как у рака, глазами.
– Нет, а что? – Оболенский достал пачку сигарет, стал распечатывать.
– Он чего-там с «Зеленой наковальней» предлагает сделать, там проект какой-то… ну…
– Какой проект? – Шноговняк поправил одну из цепочек на брюхе Евсея.
– Ну, там это… – плаксиво-раздраженно скривил губы Берман, – …Шанцева и Вова Рябинин, чего-то они в декабре запускают по ОРТ, ну… хуйню какую-то, типа ток-шоу… ну, он сегодня сюда припрется на банкет, попиздим тогда.
– Ёсь, мы щас валим, – отрицательно качнул головой Оболенский.
– Чего? – оттопырил нижнюю губу Берман. – Бухать?
– Типа того, – ткнул его в живот Шноговняк.
– Куда? В «Балаганчик», что ль?
– Типа того! – усмехнулся Оболенский.
– Интеллектуалы хуевы! – махнул рукой Берман, зевнул и затопал по коридору.
Раввины и хасиды поспешили за ним.
– Ни пуха, Ёсик! – крикнул вдогонку Шноговняк.
– На хуй, на хуй, на хуй! – раздалось в конце коридора.
Шноговняк и Оболенский вошли в гримерную.
Оболенский сел за гримерный столик, посмотрел на свое отражение. Незажженная сигарета в его мокрых огромных губищах выглядела зубочисткой.
– Чего-то сегодня… – он устало выдохнул и зажег сигарету.
– Чего? – Шноговняк стирал пудру с красивого лица.
– Муторно как-то.
– Сейчас расслабимся. Мне тоже с утра в голову какая-то хуйня лезет…
– Эта дура еще… пизда…
– Кто?
– Да… Иванова… налетела на меня в темноте, даже не извинилась, кобыла…

Втр 11 Фев 2014 19:38:09
>>62393803
>> >>62393467> >>62393467 >>62393241 >>62393162 >>62393154 >>62393125 >>62393027
– Сильно?
– Коленкой хуякнула меня… и пошла…
– Она здоровая, правда? – Шноговняк промокнул салфеткой губы.
– Мосластая.
Они замолчали, приводя себя в порядок. Из приглушенного динамика доносилось происходящее на сцене. Раздался грозный голос Бермана, визг детей и наглый хохот евреев.
– А что же Понизовский? – Шноговняк встал, расстегнул свой синий фрак.
– Понятия не имею.
– Они еще с «Карманным бильярдом» не запустились, а тут – «Наковальня».
– Да ну их… – потянул узел пестрого галстука Оболенский. – Я с ОРТ нахлебался весной.
– Денег нет у Сашки, а амбиций до хера, – Шноговняк быстро раздевался.
– У-у-у! Амбиций… – Оболенский потер короткую, прыщеватую, как и лицо, шею. – Амбиций, блядь, у нас хоть отбавляй. Они с этим ебаным «Новым веком» столько крови мне попортили. Ритка Мосина вообще договор порвала и ему в морду кинула.
– А ты?
– А я мягкий человек, Ваня.
В столе Шноговняка зазвонил мобильный. Он выдвинул ящик, взял трубку:
– Да. Да, кролик. Да, отмудохались. Да. Чистим перышки с Эдиком. И он тебе тоже шлет.
– Шлю, шлю… – зевнул во весь огромный рот Оболенский. – Когда на новоселье пригласите?
– Кролик, Эдик спрашивает, когда на новоселье пригласим. Нет, это побоку. А? Да. Окей. Да нет, мы просто слегка расслабиться хотели. Нет, ну что ты. Да нет. Ну… Кролик, мы не дворовые ребята. По углам не гадим. Да. Конечно. Не ложись. Все. Чао, чао.
Он положил мобильный на подзеркальный стол.
– Чего там? – Оболенский причесывал редкие, кишащие перхотью волосы.
– Контроль-контроль.
– А с новосельем? Зажмете, гниды, как с дачей.
– Через недельку, Эдик.
– Да, да. А через недельку – еще через недельку.
– Аж не ебаться, Эдь. Клянус, чэстный слово, блад.
– Оленька у тебя была поширше, в смысле «гуляем по буфету».
– Кто старое помянет…
– А кто забудет – два. Помнишь на Ломоносовском тогда? Каждый вечер, каждый вечер. А теперь – через недельку, через недельку.
– Ну, не наезжай.
– Воспитывать жену надо.
– У нас демократия, – Шноговняк встал, натянул кожаную куртку. – Ну, двинули?
Оболенский надел синий клубный пиджак, поправил полосатый галстук:
– Да… Чего ж это я так уставать стал?
– Ебешься мало.
– Это точно… – Оболенский зевнул и потянулся, подняв над головой непропорционально короткие руки. – Слушай, а может все-таки на банкет останемся?
– Оставайся, если хочешь. Но я этого козла видеть не могу.
– Надо попросить Соколова, чтоб он вас официально помирил.
– Ага. Коллективную телегу накатайте: «Господин министр культуры, убедительно просим, блядь, культурно помирить двух непримиримых врагов».
– Чтобы наша отечественная культура не несла досадные убытки… – Оболенский встал, прощально осмотрел свое лицо в зеркале. – М-да. Здоровый цвет утраченных иллюзий.
– Ну, что, русские свиньи, кто хочет свежей детской кровушки? – раздался из динамика грозный голос Бермана и негодующий рев зала. Берман злобно захохотал.
– Вот у кого атом в жопе, – закурил Шноговняк.
– Там не атом. Там, блядь, синхрофазотрон, – Оболенский засеменил к выходу.
Через полчаса они уже были в ресторане «Молочные реки» и сидели голые, друг против друга в большой синей ванне, полной бурлящего молока. В полупустом бело-сине-зеркальном зале находились еще три пары. Органист на перламутровой сцене в форме ракушки наигрывал русские мелодии. На разделяющей Шноговняка и Оболенского мраморной доске стоял запотевший графин с водкой и тарелка с солеными груздями.
– Все у них ничего, но почему упор на русскую кухню? – Оболенский наполнил стопки водкой.
– Молочные реки, кисельные берега, – потушил окурок Шноговняк. – Сивка-бурка, вещий каурка…
– Здесь китайские черные яйца неплохо бы смотрелись.
– На молочном фоне?
– Ага.
– Эстет ты ебаный.
– Тем и живы, – Оболенский поднял стопку. – За что, педрило мелитопольское?
– За мирное небо, ептеть.
– Давай за «Карманный бильярд».
– Ну, давай. Витька хоть одну приличную программу слепил.
Чокнулись, выпили. Стали закусывать груздями.
– Правильные грибы у них, – громко хрустел, не закрывая губ, Оболенский.
– Они какого-то лесника нашли, он грузди солит по старому рецепту: в бочку закатает, бочку на дно озера. И хранит там.
– Кайф.
– Здесь вообще очень приличная кухня.
– Да, я помню.
Подошла длинноногая официантка в белом бикини:
– Вы готовы сделать заказ?
– А что у вас хорошего? – посмотрел снизу вверх Шноговняк.
– У нас все вкусно, – улыбнулась она. – Ливорнский форшмак, судачки в чешуе из картофеля, осетринка под вишневым соусом, куриные котлеты «Помпадур» с клубникой и ананасами, поросята молочные.
– Блины с черной икрой есть? – спросил Оболенский.
– Конечно.
– Принесите.
– Рекомендую раковый суп «Багратион».
– Суп я не буду, – наполнил стопки Оболенский. – Блины. И салат овощной.

Втр 11 Фев 2014 19:39:00
>>62393803
>> >>62393467> >>62393467 >>62393241 >>62393162 >>62393154 >>62393125 >>62393027
– А мне осетрину, – Шноговняк потрогал колено официантки. – И форшмак с гренками. Да! И еще по жульенчику какому-нибудь свинтите нам.
– И маслин, – подсказал Оболенский.
– И пирожков вместо хлеба.
– И попить… чего-нибудь такое…
– Морс, квас, минеральная вода?
– Морсика.
Официантка удалилась, покачивая узкими бедрами. Оболенский чокнулся со стопкой Шноговняка:
– Ванечка, давай.
– Ну, ты погнал лошадей.
– После первой и второй…
– За тебя тогда.
– А хоть бы! – Оболенский качнул своей массивной головой назад, и содержимое стопки исчезло в его губищах. – Ой… хорошо.
– Я вчера с Димкой столкнулся у Потапыча.
– С каким?
– С Каманиным.
– Ааа. И что?
– Они так с «Нирваной» лажанулись!
– Чего, накрылась?
– Не то слово. Димка десятку свою вбухал в декорации. М-м-м. Ничего водяра… Хочешь анекдот? Психа привозят в сумасшедший дом, спрашивают: ты кто? Я Наполеон. Ну, у нас уже семь Наполеонов. А я пирожное «Наполеон».
Оболенский пристально посмотрел на Шноговняка:
– Вань.
– Чего?
– Давай напьемся.
Шноговняк посерьезнел:
– Здесь?
– А что?
– Да я здесь хотел просто оттолкнуться. По-мягкому.
– Ну, давай тут поедим, а напьемся в «Молотов-Риббентроп».
Шноговняк вертел пустую стопку на мраморной доске:
– Тебе правда херово?
– Правда.
– Ну… давай. Завтра у меня – ничего. Послезавтра съемка.
Оболенский растянул губищи в улыбке, показывая желтые и кривые зубы и подмигнул маленьким, вечно влажным глазом.
Опустошив поллитровый графин водки и поужинав, они переместились из тихих «Молочных рек» в шумный бар «Молотов-Риббентроп».
Недавно открывшийся, бар мгновенно стал самым модным местом у столичной богемы, вечером в нем всегда толпился пестрый народ. Оболенского и Шноговняка встретили ревом и рукоплесканиями, им мгновенно освободили центральные места за стойкой. Два неизменных бармена – Андрюша в форме капитана НКВД и Георг в черном кителе штурмбаннфюрера СС подали фирменный коктейль «Москва-Берлин» – русскую водку и немецкий шнапс в широком прямоугольном стакане, разделенные вертикальной прослойкой алого льда.
Просторный зал бара был также разделен пополам: одна половина, светло-коричневая, как рубашки штурмовиков, была увешана нацистскими плакатами и фотографиями; другая, кумачово-красная, пестрела плакатами сталинского времени. Два белых бюста – крутолобого Молотова и худощавого Риббентропа возвышались по краям массивной стальной стойки. Попеременно звучали советские и немецкие шлягеры тридцатых годов.
Когда Шноговняк и Оболенский пили по третьему коктейлю, громко переговариваясь с Антоном Рыбалко и Алексеем Коцом, в кармане Эдуарда зазвонил мобильный.
– Да, – он приложил трубку к огромному, пронизанному синими прожилками уху.
– Эдик, плохая новость, – откликнулся голос жены.
– Чего?
– Телеграмма от Коли.
– Опять?
– Опять.
– А чего там?
– «Отец умер. Приезжай. Коля».
Оболенский сумрачно выдохнул и посмотрел на блестящий бюст Риббентропа.
– Эдик!
Оболенский молчал. Лицо его быстро наливалось кровью.
– Эдик!
– Да… – пошевелил он тяжелыми губами.
– Я тебя не пущу.
– Конечно… – Он отключил мобильный и с силой стукнул им по стойке.
– Что стряслось? – сощурился от сигаретного дыма Шноговняк.
Оболенский угрюмо глянул на его красивый острый подбородок:
– Теперь понятно, почему мне сегодня так херово.
– Что?
– Ничего…
Оболенский сполз со стойки и побрел к выходу.
Дома жена встретила его на коленях:
– Эдик, я не пущу тебя.
– Да, да… – Не раздеваясь, он обошел ее и направился в спальню.
– Я не пущу тебя, идиот!! – закричала жена.
Оболенский открыл платяной шкаф, достал из-под стопок глаженого белья небольшую шкатулку, сел на край разобранной кровати.
– Ты хочешь мучить меня?! – подбежала к нему всклокоченная жена. – Ты хочешь, чтобы эта мразь растоптала все и вся?! Подмахнуть ему, как блядь, да? Этому… этой… твари какие! Господи! – она повалилась на кровать. – Жили спокойно, думали – все прошло, все забыто, похоронено навеки! Господи, ну за что же нам?!
Не обращая на нее внимания, Оболенский рылся в шкатулке.
– Я не пущу тебя, идиот! Даже не думай об этом!! – завизжала жена вцепляясь ему в спину.
Он оттолкнул ее, вынул из шкатулки ожерелье из сахарных человеческих фигурок, сунул в карман, встал:

Втр 11 Фев 2014 19:39:54
>>62393803
>> >>62393467> >>62393467 >>62393241 >>62393162 >>62393154 >>62393125 >>62393027
– Утром позвонишь Арнольду, скажешь, что я улетел в Германию.
– Я не пущу тебя, гад!
– Володе и ребятам ничего не говори.
– Я не пущу тебя!
– Да… Нинка еще… – вспомнил он. – Нинку надо это…
– Не пущу! Не пущу!!! – вопила жена.
– Нинку пошлешь на хуй. – Он двинулся к двери.
Жена ползла за ним, вопя и хватая за ботинки. Оболенский взялся за ручку двери.
– Эдя, пощади! – хрипло скулила жена.
Он оттолкнул ее ногой и вышел.
Оболенский гнал свою темно-синюю «хонду» по Ярославскому шоссе. Ночь прошла, но солнце еще не встало. Над серой полосой дороги брезжил белесый рассвет. Холмистый пейзаж с пожелтевшим осенним лесом плавно обтекал машину. Побледневшее и осунувшееся лицо Оболенского словно окаменело, слезящиеся глазки вперились в дорогу, короткие руки вцепились в руль.
Миновав Переяславль-Залесский, он проехал еще километров десять и свернул направо. Дорога пошла редколесьем, потом вильнула влево, минуя заброшенную ферму, покосившиеся деревенские дома, магазин, штабели шпал, котлован, недостроенный краснокирпичный коттедж, и снова нырнула в редколесье. Лес быстро погустел, дорога сузилась, пошла вверх прямой линией. Машина въехала на холм и остановилась. Оболенский достал сигарету, закурил.
Дивный русский пейзаж простирался вокруг. Невысокие лесистые холмы тянулись до самого горизонта, подсвеченного невзошедшим солнцем. Желто-зелено-красные деревья стояли неподвижно.
– Ёбаные твари… – медленно произнес Оболенский, глядя сквозь пейзаж.
Сигаретный дым заскользил вокруг его тяжелого лица. Он приоткрыл окно. Дым заструился, смешиваясь со свежим утренним воздухом.
Горизонт вспыхнул. Косые лучи рассекли сухой осенний воздух, легли на холмы.
Оболенский бросил сигарету в окно, вцепился в руль и надавил педаль акселератора. Машина сорвалась с вершины холма и понеслась вниз. Прямая дорога шла к реке, потом сворачивала вправо на мост. Оболенский увидел бетонное ограждение на берегу и прибавил газу. Ветер засвистел в открытом окне машины.
– Ёбаные! – прошипел Оболенский.
Машина врезалась в ограждение. Оболенский, пробив лобовое стекло, вылетел из кабины и упал в реку. Небыстрое течение подхватило его. Оболенский погрузился в воду и опустился на дно. Течением его медленно потащило по илу, и через пару суток он оказался в небольшой заводи. Когда наступила ночь, 128 раков выползли из своих подводных нор и принялись поедать труп Оболенского.
Ю
Бомж Валера Соплеух вошел в подъезд и поднялся по лестнице на чердак. Помочившись в угол, он достал из сумки большой бумажный сверток, положил на ящик из-под минеральной воды, развернул. На окровавленной бумаге лежала свиная голова. Соплеух вынул из карманов два кипятильника, подсоединил к оголенной электропроводке. Вырезав ножом оба глаза из свиной головы, он воткнул кипятильники в глазницы. Мясо зашипело. Соплеух вытянул из-за распределительного щита ополовиненную бутылку водки, сделал два больших глотка и посмотрел на окровавленную бумагу. Это был цельный типографский лист с шестнадцатью отпечатанными страницами. Соплеух вынул его из-под головы и стал читать.
Ю БЫЛ ЗАЧАТ В ПОЛДЕНЬ.
Идея зачатия: Евсей ААбер + F-совет Масаи Оиши.
Необходимость: 76,6
Своевременность: PRODOMO.
Предсказуемость: NNY
Чистота RUO-полей: normal + +.
Зависимость: 00000781
Предел: TON TIEN HONG
Целокупность: 512
Эстехази: violet-civil.
БУХАРЕСТ. 9.43. ЯПОНСКИЕ БАНИ КОЗИМЫ ЛЕОПАРД. ЗАЛ УЕДИНЕННОЙ ТРАПЕЗЫ.
Двое белоголовых прислужников в черных юката бесшумно растворили палисандровые двери.
ВОШЛИ:
Евсей ААбер – ex-шеф-повар Наместника Западной Евразии. Возраст: 164. Облачение: кимоно цвета овечьих сливок, расшитое золотыми журавлями.
DANNO – ex-шеф-повар Наместника Восточной Евразии. Возраст: 118. Облачение: платье из живородящего бархата небесного цвета с каракулевой оторочкой.
Еань Вэй – ex-шеф-повар наместника Океании. Возраст: 151. Облачение: темно-серая тройка из армированного шелка.
В просторном зале из идеально обработанной сосны все было готово к трапезе: посередине на татами лежала невинная шестнадцатилетняя японка. Прекрасное тело её было покрыто японской холодной закуской – суши, сашими, зеленым и розовым имбирем, сырым мясом, соевым сыром тофу, рисовыми лепешками и тушеными плодами. Соски девушки скрывались под двумя моллюсками, на лоне покоился красный краб.
Трое вошедших опустились на черные плоские подушки.
Послышалась негромкая японская музыка XV столетия.
ААбер хлопнул в ладоши. Раздался приятный перезвон невидимых колокольчиков. В воздухе перед сидящими появились три скатанных валиком влажных махровых полотенца.
ААбер, DANNO и Еань не торопясь вытерли лица и руки, бросили полотенца в воздух. Полотенца исчезли с тем же приятным перезвоном.
– Охлажденное сакэ! – приказал ААбер.
Возникли три фарфоровых сосуда. ААбер, как инициатор встречи, наполнил фарфоровые стаканчики гостей.
– Благородные господа, простите меня за неуместность, – неожиданно заговорил DANNO. – Вот уже четвертые сутки запах гниющих буйволиных потрохов преследует меня.
– Обонятельные галлюцинации обычны для нашей профессии, благородный DANNO, – заметил ААбер. – Что побуждает тебя говорить о столь заурядном?
– Во-первых, этот запах никогда не тревожил меня раньше. Во-вторых, он приходит не один. Его сопровождает странное видение.
– Что же это за видение? – спросил Еань, всматриваясь в лицо девушки.
– Я вижу себя трехлетним на краю заросшей травой воронки от некогда взорвавшейся бомбы. На дне воронки по пояс в траве стоит нагая старуха с обожженным лицом и показывает мне белого голубя. Затем она вспарывает ему брюхо ножом. Потроха голубя вываливаются, он летит ко мне, разлагаясь на лету. Волна нежности проистекает от него. Но ее перекрывает более сильная волна – запаха гниющих потрохов. Но не голубиных, а буйволиных. Голубь разлагается столь стремительно, что до меня долетает только его скелет, машущий костлявыми крыльями, из перьев которых жирным градом сыплются черви.
– Какое красивое видение, – качнул бугристой головой Еань. – Вы записали его?
– Я пока не стал это делать.
– Боитесь эффекта Желтого Мамонта?

Втр 11 Фев 2014 19:55:25
/leybro


Втр 11 Фев 2014 19:56:23
id173227868

Втр 11 Фев 2014 19:58:50
/id242767650

Втр 11 Фев 2014 19:58:53
>>62395960
>>62395906
>>62393803
>>62393467
>>62393241
– Благородный DANNO опасается другого, – вмешался ААбер. – Разница между запахом гниющих потрохов птиц и млекопитающих столь очевидна, что не позволяет ему сбросить это видение. Вы дорожите им, DANNO, не правда ли?
– Да. Я дорожу, – тихо ответил DANNO. – Но не как первичной сферой.
– А как Тремя?
DANNO смущенно кивнул.
– Это не помешает нам совершить намеченное, – ААбер поднял свой стаканчик. – Сегодняшний день войдет в Историю. Благородные господа! Пить за будущее – преступно, пить за прошлое – бессмысленно, пить за настоящее – кощунственно. Я предлагаю выпить за Вечное-Творящее-В-Себе-Самом. Только Оно является подлинной реальностью. Только на Его благорасположение остаётся уповать нам, жалким червям, сосущим гнилые крылья разлагающейся Вселенной.
– И выпадающим из этих крыльев, – тихо добавил DANNO.
Они выпили, поставили стаканчики, взяли палочки и приступили к трапезе.
Девушка лежала неподвижно, глядя в потолок раскосыми глазами.
– Последний раз мы предавались ниотаимори в День Благодарения Стариков, не правда ли? – спросил Еань, макая кусочек сырого тунца в соевый соус, смешанный с хреном васаби.
– Но тогда наш ужин был омрачен бестактной просьбой Сержа Боровски, – заметил DANNO.
– Попробовать к-раков?1
DANNO кивнул.
– Боровски, к сожалению, следует порочному пути большинства поваров, – прожевал ААбер креветку с имбирем. – Вся Поднебесная продолжает со спокойной TR-совестью жрать к-тварей. А безнравственные повара продолжают их готовить.
– Это убийственная тенденция, о которой я не в силах говорить спокойно, – вздохнул Еань.
– Слава Вечности, после моего увольнения из департамента там осталась дюжина поваров, имеющих на плечах головы, а не фаршированные кочаны по-сычуаньски. – DANNO налил всем сакэ. – Будучи в статусе, я до последнего выжигал к-крамолу каленым железом.
– С этим трудно бороться, досточтимый DANNO, – Еань подцепил палочками моллюск на левом соске девушки, обмакнул в соус, отправил в рот и сразу же запил добрым глотком сакэ. – На банкетах наместники требуют только к-тварей. В сторону естественных существ никто не смотрит. Не надо быть КТТ, чтобы понять, откуда дуют гнилые ветры.
– Рыба тухнет с головы, – отломил клешню у краба DANNO.
– А гусь с клоаки, – проглотил трех крошечных кальмаров ААбер.
– Если рыбья голова – Управитель, а гусиная клоака – народ и их гниения нарастают, то где наше место, досточтимый ААбер? – спросил Еань.
– Повара – это сердце мира. Честные повара. А сердце не гниет. Оно просто останавливается. – ААбер отложил палочки и хлопнул в ладоши.
Девушка с остатками закуски на теле исчезла. На ее месте тут же возникла другая, внешне – точная копия прежней. На животе девушки стояли три деревянные чаши с супом из омара, на бедрах лежали три дощечки с тончайшей гречневой лапшой собэ вперемешку со льдом; пупок прикрывала терка с корнем хрена, вокруг нежнейших сосков свились в кольца креветки, а на лобке темнела плошка с соевым соусом.
– Что может быть вкуснее, здоровее и R-полезней традиционной кухни? – ААбер взял терку и стал неторопливо тереть хрен. – Какие к-твари могут сравниться с настоящим рябчиком или омаром?
DANNO усмехнулся:
– Время играет с нами в шарики фу! Досточтимый ААбер, шестьдесят два года назад на банкете в честь помолвки Анитры Волкофф вы говорили совсем другое.
– Волкофф? Не помню, – качнул своей вытянутой головой ААбер.
– В таком случае позвольте мне напомнить.
– Сделайте одолжение, любезный сердцу DANNO.
DANNO совершил несколько стремительных движений пальцами, и в зале возникла часть банкета в парижском «LOMMON»: за кусом прозрачного стола восседал ААбер, рядом с ним в переливающихся зелеными и голубыми искрами нарядах сидели обворожительные Тьян Хуа и Тристан Мессер, звучала сенсор-увертюра из блокбастера «Стрибог возвращается», журчали slow-струи, мелькали невероятные тела трехметровых holo-girls, двенадцать крошечных эльфов с серебряным блюдом спикировали с потолка, водрузили на стол перед ААбером, сняли крышку-полусферу, – на блюде в россыпи позолоченных личи, мандаринов и ананасов лежала громадная клешня к-краба, нашпигованная сладкими бриллиантами от «SAHA – PRO». Тьян Хуа громко свистнула палладиевым носом, Тристан рявкнул и закатил бело-желтые глаза, ААбер властно открыл рот, розовый эльф подлетел и тут же влил в него глоток ледяного «Chateau Cluzan»; длинными сильными пальцами профессионала ААбер вырвал из белоснежной клешни кусок слоистого мяса с бриллиантом, сдавил, – из бриллианта на мясо брызнул голубой сок; ААбер сунул кусок в рот, зачерпнул горсть позолоченных фруктов и отправил вслед за мясом. Порхающие над столом эльфы зааплодировали и заверещали тонюсенькими голосками. Жующий ААбер сделал пальцами сложное движение: над столом развернулись оранжевые китайские иероглифы:
ЧТО МОЖЕТ БЫТЬПРЕКРАСНЕЙ НОВОЙ ПИЩИ?ТОЛЬКО ЛЕГКАЯ СМЕРТЬ!
Вой, рев и аплодисменты затопили зал, эльфы попадали на стол, holo-girls сделали шесть кульбитов и вывернули перламутровые гениталии. Из гениталий посыпались скарабеи и молнии.
DANNO и Еань засмеялись.
ААбер хмуро посмотрел на стодвухлетнего себя, понюхал торец корня хрена, повел громадным носом, собираясь чихнуть, но вдруг оглушительно захохотал, раскачиваясь на подушке.
Банкет исчез.
– Вы всегда умели веселить, благородный DANNO! – вытер лицо вынутой из воздуха салфеткой ААбер.
– Из нас троих DANNO самый свободомыслящий! – сдавил себе горло, борясь с хохотом, Еань. – Эйха! Поднесите мне к глазам к-луковицу от Пьерро Минелли!
– Шестьдесят два года назад я, как и девяносто девять процентов поваров, видел в к-пище панацею от RION-усталости. Тогда мы молились на к-питомники, учились ездить на к-лошадях. Восемнадцать лет подряд я голосовал за Джэйми Гэмбрелл и ее паладинов. Восемнадцать лет!
– Как любая TR-идея, к-пища имеет не только WoW, но и gloss. – Еань подцепил длинной лапши, опустил в чашу с соевым соусом. – Главное, что наша совесть чиста, как вагина этой девушки.
ААбер снял крышку с чашки, отхлебнул супа, помешал в нем палочками, схватил кусок белого мяса и вдруг выплюнул суп.
Еань и DANNO замерли.
ААбер гневно разглядывал мясо омара. Укрупненные волокна не оставляли сомнений – омар был клонированный.
– Ню би!2 Нас накормили к-дерьмом! – прорычал ААбер и выплеснул суп на лоно девушки.
Девушка дернулась, вскрикнув от боли, схватилась руками за обожженное место. Еда попадала с ее груди на пол.
– Ах ты, лживая столешня! – воскликнул он и воткнул палочку в глаз девушки.
Полированная эбеновая палочка прошла сквозь череп, пригвоздив девушку к полу. Дикий крик вырвался из ее уст, перешел в хрип, и вскоре прелестное нагое тело предсмертно трепетало в луже разлитого супа.
– Ватанабэ тоже стал к-свиньей! – вскочил на ноги ААбер. – Он испортил нам зачатие!
Еань и DANNO приподнялись с подушек.
– Божественный мир еды погружается в к-дерьмо. – Еань отер с лица две капли супа.

Втр 11 Фев 2014 19:59:48
>>62396071
> >>62395960 >>62395906 >>62393803 >>62393467 >>62393241
– Вот мы потеряли и Ватанабэ, – вздохнул DANNO, с грустью глядя на подрагивающие ноги девушки. – Значит, и Козима Леопард снюхалась с Шон Мо. Друзья опадают, как лепестки сакуры после ночного мороза.
– Свинья! Гнусная двуличная свинья! И я еще вытащил его с Хоккайдо! Ввел в Европейскую Гильдию Поваров! – рычал ААбер. – Ватанабэ!!!
Возник Хисаши Ватанабэ – коренастый, невысокий, в бело-розовом костюме из живородящего льна от «INOKOSHI».
– Ты грязный вонючий негодяй! – угрожающе двинулся к нему ААбер. – Ты кормишь к-дерьмом твоего бывшего патрона! Я вырву тебе печень, рыба фугу!
Вокруг Ватанабэ возникли четверо телохранителей в бордовом.
– Моё заведение приносит Вам искренние извинения, досточтимый господин ААбер, – заговорил Ватанабэ, – но меню утверждено Малым Советом Поваров…
– В котором засели к-говноеды! – проревел ААбер. – Мерзавцы! Вы губите великую традицию Естества! Рубите заветный клен!
– Я всего лишь следую Уставу, господин ААбер. Тенденция на использование CKL…
– Мне плевать на тенденцию! Ты хорошо знаешь, слизняк, что мы не переносим к-гадов!
– Если вас не устраивает наша кухня – обратитесь к Председателю Малого Совета господину Ракоши…
– Да я плюну в переносицу этой вше на собачьем к-дерьме!
– Не стоит плевать мне в переносицу, господин шеф-повар в отставке, – возник черноголовый Тибор Ракоши. – Не мы рубим заветный клен, а вы с вашими немногочисленными друзьями сеете смуту и раздор в среде поваров.
– Во цао ни да йе!3 – прорычал ААбер свое любимое ругательство.
Возникли двенадцать членов Малого Евроазиатского Совета Поваров.
– В свое время вы и оба ваших друга были уволены Высшим Советом Поваров за косность и интриги, – продолжал Ракоши. – Властелин Мира одобрил решение Совета. Ваша подпольная деятельность, господа, не только LM-разрушительна для Мировой Кухни. Она и dis-активна. Остерегайтесь.
– Когда мир подавится к-жратвой и LM достигнет восьми, ваши заплывшие CKL-жиром дети испражнятся на ваши надгробия! – ААбер шумно развернулся к выходу, прощально щелкнул педипальпами. – Моей ноги больше не будет в этом месте! Пойдемте, друзья!
DANNO и Еань последовали за ним.
– Господин ААбер, это тело стоит две тысячи юаней. – Ватанабэ метнул цянь-искру в труп убитой девушки.
Труп просиял голубым и сжался в небольшой брикет с облаком разноцветных данных.
– Потрать лучше на к-крыс для сашими, мешок с бумажными яйцами! – метнул ему иньхан-искру уходящий ААбер.
ТРОЕ ДРУЗЕЙ ВОЗНИКЛИ В ЛОНДОНСКОМ ДОМЕ ААБЕРА.
В интерьере преобладали западноевропейские мотивы стиля CREEP.
Две натуральные девушки подали напитки и замерли в ожидании гастроном-заказа.
– Аппетит испорчен, – отхлебнул розовой водки ААбер.
– Я сыт, дорогой ААбер. – Еань положил свою маленькую узкую руку на огромную кисть ААбера. – Не расстраивайтесь перед большим делом.
– Эти твари не стоят ваших POIYU, – помешал сиреневый лед в стакане DANNO. – Мы ошиблись с Козимой Леопард, но верны заветам Петрония. Слава Вечности, что нам дано с такой легкостью отделять врагов от друзей!
– Это я во всем виноват, – проворчал ААбер. – Выбор места зачатия – не самая сильная моя сторона.
– Вы не должны корить себя. – Еань пригубил дубового аквавита, запил карпатской дождевой водой. – У нас нет повода для раздирания собственной кожи.
– Значит, по-вашему – есть повод для плетения весенних гирлянд из цветов хуан-хуа?! – воскликнул ААбер. – Мы три раза пытались и получили – вот что!
В ГОСТИНОЙ ВОЗНИКЛИ ТРИ ОТРУБЛЕННЫЕ ГОЛОВЫ:
DEEV – суженный череп с параллельным костным воротом, зооморфное лицо (овца), большие желто-зеленые глаза, естественная кожа, живородящие волосы, золотая борода.
ROSTOVICH – антропоморфное лицо, темно-синие глаза, мармолоновые височные кости с жидкостно-реактивным наполнением, платиновые волосы.
EVA – зооморфный череп (сова), черно-зеленые гиперглаза с ореолом, естественные перья, мармолоновый клюв.
– Вот что получили мы! Вот чем вознаградил Властелин Мира наши усилия по спасению Древа Мировой Кухни! – ААбер вскочил из-за стола, прошелся вдоль парящих голов. – Трех сыновей послали мы ему, дабы помочь обрести утраченный вкус к Естеству, и вот что получили – три прерванные жизни!
– У нас нет выбора, дорогой ААбер, – приблизился к нему Еань. – Нам остается одно – честно биться головой о стену непонимания Властелина Мира!
– Доколе? Доколе же нам биться?!
– Пока эта стена не рухнет! – подошел к нему сзади DANNO. – Или хотя бы не даст t-трещину.
– Уберите их. – Еань обнял ААбера за талию. – Нам пора подумать о четвертом сыне.
ААбер обмяк, его педипальпы разжались. Он сделал знак пальцами – головы исчезли.
DANNO стал сзади разматывать пояс оби на бело-золотом кимоно ААбера. Еань раздвинул кимоно спереди, жадно припал губами к единственному соску на упругой груди ААбера.
– Кто не боится Железной Цапли Забвения? – простонал ААбер. – Только безумные к-лягушки…
Еань и DANNO раздели его. Девушки помогли раздеться им самим.
– Мягкое RW… – всхлипнул ААбер, всплеснув руками.
ТРОЕ ПОВАРОВ И ДВЕ ДЕВУШКИ-СЛУЖАНКИ ВОЗНИКЛИ В НЕБОЛЬШОЙ БЕЛОЙ КОМНАТЕ.
Стены покрывали живородящие обои, посередине стояло водяное кресло сложной формы.
Служанки помогли ААберу усесться в кресло, развели его длинные ноги. Водяные струи омыли два влагалища на внутренних сторонах бедер ААбера. Влагалище на левом бедре было покрыто золотистыми волосами и носило имя Жи4, влагалище на правом бедре именовалось Beau и блестело гладкой лиловой кожей.
– Во имя Самопорождающейся Вечности… – всхлипнул ААбер, закрывая лицо вспотевшими педипальпами.
– Во имя Самопорождающейся Вечности, – произнесли Еань и DANNO.
Толстый, усеянный мармолоновыми шарами член Еаня вошел в Жи, спиралевидный член DANNO вонзился в Beau.
Совокупляющиеся запели.
Служанки молча помогали им.
Вода журчала в такт движению.
ВОЗНИКЛИ 88 КРАСНЫХ ШАРИКОВ С LM-ЭМУЛЬСИЕЙ.
Совокупляющиеся вскрикнули.
Шарики лопнули и обдали поваров нежно-алой эмульсией.
Повара повалились на пол и впали в WERROW.
РОЖДЕНИЕ Ю

Втр 11 Фев 2014 20:00:22
/peredAvaiprivetmame

Втр 11 Фев 2014 20:00:30
>>62396071
> >>62395960 >>62395906 >>62393803 >>62393467 >>62393241
ПРОШЛО БЛАГОПОЛУЧНО.
После зачатия он был инкубирован в ТТ-центре при VIAS.
Через 6 месяцев и 13 дней Ю покинул ТТ-центр и был помещен в знаменитый Вэйкоу-интернат на Сахалине, готовящий придворных поваров 0-категории.
К 6 ГОДАМ Ю ПРИ РОСТЕ
117 СМ ВЕСИЛ 22 КГ.
Он был строен, гибок и RW-подвижен. Лицо его, по воле зачинателей, было антропоморфным, зрачки глаз – золотыми, волосы палладиевыми. На месте половых органов у Ю сияло мармолоновое полушарие. Мочеточник был совмещен с анусом. Крылья были обыкновенные, с естественным перьевым покровом серо-голубых оттенков.
В 8 ЛЕТ Ю ЗНАЛ РЕЦЕПТЫ
33 КЛАССИЧЕСКИХ СОУСОВ.
Из ART-соусов он любил готовить «TARTAR BLUT»:
Стакан живых красных к-муравьев среднего размера (3-3,5 см) быстро обжарить в растительном масле, добавить маисового крахмала, рубленого имбиря, красного перца. Снять с огня. Осторожно помешивая, влить пару стаканов парной бычьей крови.
В 10 ЛЕТ Ю ЗАСЛУЖИЛ ПЕРВОЕ A-TATOO.
На интернатовской неделе румынской кухни он занял четвертое место, приготовив сармале. Воспаряя над кольцом кухни на еще не окрепших крыльях, он изрубил в фарш 300 г к-свинины и 200 г к-телятины, добавил размоченный в молоке хлеб, жареный лук, перец, соль, сельдерей и два яйца. Своими LM-подвижными пальцами вылепил из фарша 12 шариков, обернул ошпаренными капустными листьями, обжарил в к-свином жире, потушил в заклеенном тестом глиняном горшке, охладил, добавил белого вина и томатной мякоти, снова потушил, охладил, переложил в медную кастрюлю, сверху покрыл слоем помидоров, рубленой капусты и к-сала, задвинул в каменную печь и через 30 минут подавал жюри на глиняных тарелках с кувшином холодной сливовицы.
– Что такое мититеи? – спросил его учитель Salman, пережевывая сармале.
– Блюдо из к-мясного фарша, жаренное на углях, – ответил Ю.
– А папанаши? – разломил педипальпами горячий шарик учитель Егорофф.
– Творожники со сметаной и цедрой лимона.
– Фриптура? – прищурил белые глаза учитель Мо.
– Быстро обжаренная к-свинина, поданная с мамалыгой, брынзой, сметаной и давленым чесноком.
– Хаочи…5 – удовлетворенно жевали учителя.
A-tatoo ему сделали на левой ягодице – осьминог обвивает стеклянный шар.
Как а-татуй он был переведен в III семью.
ПЕРВОЕ D-НАКАЗАНИЕ
Ю ЗАРАБОТАЛ В 12 ЛЕТ.
Живя в III семье, Ю ML-стерся с Bohomoletz, который был на шесть месяцев старше Ю. Креатура австралийских поваров, Bohomoletz имел приземистую фигуру с естественным горбом, зооморфным (зебра) лицом и сильными перепончатыми крыльями.
Испытав взаимное L, Bohomoletz и Ю стали спать в одной кровати.
Bohomoletz имел женский половой орган, инкрустированный мармолоновыми пластинами.
Для удовлетворения друзья использовали живой S-поршень. Ложась спинами друг к другу они вставляли его в свои анусы и предавались L.
Вскоре у друзей возникло совместное tio-развлечение: перед позывом к испражнению, они взлетали над океаном метров на 300, испражнялись и пикировали вниз, чтобы успеть пролететь под своим калом, пока тот не упал в океан.
Это называлось «between brown and blue», или bbb.
Однажды, во время недели монгольской кухни, IV и V семьи приготовили много горохового супа по-монгольски, и друзья съели по три чаши. Испытав на рассвете позыв к испражнению, они поднялись в воздух.
Но Bohomoletz после айрана и водки из зерен дыни впал в OP и предложил Ю сделать bbb над Белой площадью интерната, но с новым условием: спикировав, поймать кал в котел из-под горохового супа, тем самым подтверждая поговорку «все возвращается на круги своя».
– Мы можем допустить промах, – усомнился Ю. – Тогда нас накажут.
– Если ты хочешь готовить Властелину Мира сянгу жоу, не стоит бояться промахов и наказаний, – возразил Bohomoletz. – Надо быть смелым и мудрым. Тем более – интернат спит.
Они взмыли над полупрозрачной крышей главного корпуса с медными котлами в руках, поднялись метров на 600, зависли по центру Белой площади. Bohomoletz испражнился первым. Ю ждал, паря с чаном в предрассветном воздухе..
Bohomoletz, имея более сильные крылья, спикировал вниз и поймал кал чаном. Чан издал звук бронзового монгольского гонга. Bohomoletz свистнул в ML-восторге.
Настала очередь Ю. Он бурно испражнился, метнулся вниз, но не успел, и кал его забрызгал белый мрамор площади.
Совет учителей приговорил Ю к Большому Засолу.
После несложной Т-процедуры он оказался внутри соляной глыбы, которую переместили в питомник с к-коровами и бросили в кормушку. Трехтонные к-коровы лизали глыбу 12 дней, пока не добрались до Ю. Все это время он не мог пошевелиться и дышал через оставленную узкую трещину. Он многое понял за эти соленые дни.
– Теперь ты осознал свою вину? – спросил Ю директор интерната, вынимая куски соли из его палладиевых волос.
– Да, учитель, – опустил голубые ресницы Ю. – Тогда, над площадью, я летел слишком медленно.
С Bohomoletz он больше не спал.
НА ВЕСЕННЕЙ ИНИЦИАЦИИ
Ю ПОЛУЧИЛ ВЫСШУЮ ОЦЕНКУ.
По Уставу воспитанники III семьи должны были приготовить свое первое Свободное Блюдо.
Ю нашпиговал язык к-коровы бараньими яйцами, сварил в белом вине и подал под брусникой с хреном.
В 16 ЛЕТ Ю НЕ БЫЛО РАВНЫХ
В ИНТЕРНАТЕ ПО ГОРЯЧИМ МЯСНЫМ БЛЮДАМ.
По холодным первенствовал золотоухий Шуйцайхуа, супы лучше всех готовил худой белый гигант SREDA, застенчивый плосколицый MUO MUO стал специалистом по овощам, с морской фауной виртуозно обращался Petroff – подвижный весельчак, обладатель двух фаллосов, один из которых частенько заглядывал в нежый анус Ю. Что же касается десерта, – здесь никто не мог сравниться с угрюмым молчуном AVILLEO, грузная, богато татуированная фигура которого ML-приятно и dis-активно контрастировала с его сладкими изобретениями.
НАСТАЛ ДЕНЬ ВЫПУСКНОГО БАНКЕТА.
Ю, MUO MUO и Petroff накануне не спали.
Уединившись в северной комнате MUO MUO, они медитировали на шары ци, потом поглощали Т-информацию, пили талую воду и молча трогали друг друга.
Под утро MUO MUO нарушил тишину, громко выпустив газы.
– Суп панадель, к-барашек со шпинатом по-пенджабски, яблоки печеные с диким медом… – Petroff втянул воздух широкими роговыми ноздрями.
– Меня одолевают сомнения, – провел короткопалой рукой по слоистому виску MUO MUO.
– Не сомневается только вареная фасоль, – со стоном выдохнул Ю, х-избавляясь от шарика ци. – Мне это чувство только помогает.

Втр 11 Фев 2014 20:01:10
>>62396155
>>62396071
> >>62395960 >>62395906 >>62393803 >>62393467 >>62393241
– Вероятно, я путаю сомнение с беспокойством, – задвинул вылезшее подкрылье MUO MUO. – Я чувствую в себе F-силу, как никогда. Мир овощей представляется мне колышущимся океаном. И у меня есть жабры и плавники, чтобы свободно плавать в нем. И не только плавать, но и быть F-хозяином в этом океане.
– Для этого нужны еще и зубы! – хрюкнул Petroff, быстро трогая грудь Ю.
– Зубы – это Т-покой, – заметил Ю, закрывая глаза. – Милый сердцу MUO MUO беспокоится, потому что + + хочет. А нужно – – хотеть. Тогда все будет gold.
– Я всегда + + хочу, – хрустнул педипальпами Petroff. – И у меня почти всегда – gold.
– У тебя другая POROLAMA, мой нежный друг. – Ю взял в руку малый фаллос Petroff. – MUO MUO + + хочет надеть желтый колпак придворного шеф-повара, а ты + + желаешь примерить фиолетовую шапку в кухне у наместника.
Возникла mis-активная пауза.
– А какова твоя POROLAMA, золотоглазый Ю? – спросил, желтея, Petroff.
– Моя? – – хотеть того, чего не хочется. Например – колпака придворного повара.
– Ты не – – хочешь им стать?
– Наоборот. Я + + не хочу им стать, а значит – Я ИМ СТАНУ!
ВЫПУСКНОЙ БАНКЕТ
ПРИНИМАЛ ВЕЛИКИЙ ЁЁ.
Ю отвечал за Главное Блюдо, MUO MUO за гарнир к нему.
Собственноручно забив северного оленя, Ю вспорол ему брюхо и быстро выпотрошил, не сдирая шкуры и не спуская крови. Затем подвесил за ноги разрезом кверху. По приказу Ю раскалили 29 привезенных из тундры булыжников. Когда кровь собралась в центре подвешенной туши, Ю положил в нее раскаленные камни. После того как кровь выкипела, под тушу было подведено огромное деревянное блюдо, выдолбленное из двуобхватной лиственницы. С двумя ножами в руках Ю воспарил над тушей, сделал четыре стремительных надреза – остывшие булыжники громко попадали на пол кухни, а седло туши мягко шлепнулось на блюдо.
MUO MUO положил рядом с седлом изумительную имитацию куска тундрового дерна, приготовленную из северных хвощей, ягод, корней и трав.
Petroff осторожно поставил на блюдо ледяную чашу, наполненную соком болотной морошки.
Шесть воспитанников, облаченные в белые одежды, подняли блюдо в воздух и влетели в банкетный зал.
Там, за уставленным закусками столом восседал длиннобородый ЁЁ в окружении учителей интерната, трех придворных поваров и двух tao-любовников. Собравшиеся заканчивали обсуждение съеденного супа из головы к-барана с угрями, склонившийся трехметровый SREDA выслушивал замечания, ЁЁ произнес долгожданное «хаочи» и показал шесть пальцев – «удовлетворен». Брызнув слезами, SREDA благодарно согнулся, оттолкнулся руками от стеклянного пола и выпрыгнул в дверь, едва не задев костистыми бледно-белыми ногами поднос с жарким.
– Ахий! Главное! – ЁЁ поднял выпученные лягушачьи глаза к потолку.
Воспитанники, деликатно трепеща крыльями, водрузили блюдо в центр стола.
Ю с двузубой лионской вилкой и дамасским ножом спланировал, завис над столом и стал резать. Оленина была сочной и мягкой, запах крови и жженых булыжников окружал ее.
– Ты поимел рискнуть приготовить natural жоу?6 – старомодно произнес ЁЁ, сканируя жаркое. – Pourquoi?
– Потому что, Ваше Совершенство, я верю в силу естества, – ответил парящий Ю.
– А ты понимаешь естество? – ЁЁ протянул свою костлявую руку и сжал перепончатыми пальцами мармолоновый шарик на лобке Ю.
– Я Т-информирован об этом, – ответил Ю.
ЁЁ квакнул и рассмеялся. Участники банкета позволили себе тоже рассмеяться.
– Покажи свой ART, рискованный boy. – ЁЁ выпрямился в кресле, слуги заправили ему белую льняную салфетку за роговой ворот, вложили в руки нож и вилку.
– For your pleasure, Ваше Совершенство! – Ю положил на подогретую фарфоровую тарелку кусок оленьего седла, полил соусом, добавил клин дерна-гарнира.
ЁЁ пробовал, как всегда, с закрытыми глазами.
Закончив, он отложил приборы, медленно снял салфетку, глянул на Ю, перевел М-тяжелый взгляд на директора интерната. Тот поголубел.
– I have только десять чжи7 на руки и восемь на ноги. Это мало для оценки. Я беру его к себе. Упаковать.
Через пару часов, лежа в живородящей коробке алого лаолина, Ю летел на Крит.
ТАК Ю ОКАЗАЛСЯ
ВО ДВОРЦЕ ВЛАСТЕЛИНА МИРА.
Заложенный еще евро-китайцами сразу после завершения Великого Бескровного Передела Мира, Дворец строился на протяжении двух столетий и занимал весь остров. В нем насчитывалось 2312 строений, расположенных в форме иероглифа шунь (благополучие). Зданий для приготовления пищи было всего 680. Кухню Властелина Мира обслуживали 3 Придворных Повара, 69 шеф-поваров, 7290 поваров, 56255 помощников поваров, 125008 поваренков и 1 миллион слуг.
Ю попал в Северный флигель Кухни, в Мясной Отдел. Его возглавляли: Придворный Повар Лю Rex и 12 шеф-поваров, одним из которых был легендарный ЁЁ, приготовивший на двухсотпятидесятилетие Властелина Мира к-кенгуру с детенышем морской коровы в сумке.
Мясной Отдел подразделялся на 12 Секторов. ЁЁ руководил Сектором Сумчатых Комбинаций. Ю был назначен Седьмым помощником ЁЁ. Ему доверили процесс шпигования детеныша. За два года и восемь месяцев он участвовал в приготовлении 210 блюд с сумчатыми, нашпиговав 68 внутрисумчатых животных к-латуком и ежиным салом, личинками гвианского хруща и каспийскими устрицами, бенгальскими червями и к-муравьиными яйцами, засахаренными орхидеями и имбирными сухарями, орлиной печенью и безволосыми тушканчиками, лунным льдом и полярной к-морковью, вялеными соловьями и японскими каштанами, почками лотоса и кокаиновым сахаром, американскими пальцами и оленьими глазами, марсианским воздухом и золотыми рыбками.
В 28 ЛЕТ Ю СТАЛ ПОВАРОМ.
В День Благодарения Стариков ЁЁ разрешил ему приготовить первое свободное блюдо.
Ю вырастил двух детенышей сумчатых к-медведей, запустил в их тела 156 беременных креветками землероек, насадил на золотой шест и зажарил на открытом огне. Отлив из золотого льда подставку в виде ворот, он повесил на нее шест и окружил икебаной из австралийских фруктов. Золотой лед таял, заставляя шест с медведями медленно покачиваться. Ю назвал свое блюдо «Медвежье равновесие».
На праздничном банкете Властелин Мира был увлечен птицами, поэтому не удостоил Ю чести попробовать его произведение. Зато один из семнадцати мужей Властелина – мохнатый золотолицый BIBI, отведав кусок качающейся медвежатины, заинтересовался автором.
– Вкусно, но громоздко. Однако я чувствую сочную t-силу в тебе, – заключил он, когда Ю распластался перед ним на сандаловом полу.
– Я ограничен темой, Ваше Соответствие.
– Тебя сковывают сумчатые?
– Да, Ваше Соответствие.
– К чему ты тяготеешь?
– К мясным картинам, Ваше Соответствие.
BIBI ненадолго задумался, поглаживая мармолоновые ключицы.
– Ко Дню Осеннего Загустения Спермы ты приготовишь одно из тридцати трех горячих блюд.
– Я не смею, Ваше Соответствие, – затрясся Ю. – Телесные Дни – прерогатива шеф-поваров.

Втр 11 Фев 2014 20:02:32
>>62396155
>>62396071
> >>62395960 >>62395906 >>62393803 >>62393467 >>62393241
– А риск – прерогатива подлинных художников мяса, – скрипнул суставами BIBI. – У тебя есть двадцать шесть суток. Я надеюсь, что ты сможешь приказать слюне журчать и не станешь красть колокол, заткнув уши.
НАСТАЛ ДЕНЬ
ОСЕННЕГО ЗАГУСТЕНИЯ СПЕРМЫ.
Ю приготовил свою первую в жизни мясную картину под названием «Обманутая девушка». На стальной круг диаметром в полтора человеческих роста он уложил газон из ростков молодого бамбука под сладким соусом, поставил скамейку, собранную из обжаренных ребер к-антилопы, а на скамейку посадил девушку, читающую прощальное письмо покинувшего ее любовника. Тело девушки Ю сложил из комбинаций разнообразно приготовленного к-мяса: от печенной на эвкалиптовых углях к-буйволиной грудинки до тушенной в айране к-черепашьей печени. Вырезав голову девушки из сваренного в белом вине мозга к-гориллы, Ю раскрасил ей лицо кокосовым молоком, жженым медом и толчеными пряностями, заплел тройную косу из нарезанной в лапшу к-бараньей вырезки, покрыл прическу слоем нежного к-перепелиного желе. Он одел девушку в платье из четырнадцати сортов пармской к-ветчины и вложил в ее к-соловьиные руки тончайший листок письма, вырезанный из белоснежной груди голландской двухсоткилограммовой к-индейки. На листке Ю вырезал тончайшим ножом по евро-китайски:
Стало вдруг скучно с тобой,
И лицо твое стало обычным.
Испарилась внезапно любовь,
Как тушеных угрей аромат.
Отведав плеча, колена и головы девушки, Властелин Мира сказал, что хочет завтра утром задать автору один вопрос.
5 СЕНТЯБРЯ ГОДА СПЯЩЕГО ДРАКОНА
В 9 ЧАСОВ 16 МИНУТ
ПО ЕВРО-АЗИАТСКОМУ ВРЕМЕНИ
Ю УВИДЕЛ ВЛАСТЕЛИНА МИРА.
За час до назначенного времени Ю пролетел сквозь водяные ворота Западного крыла дворца и оказался в «Саду Спокойного Пути». Здесь росли плоские груши, стелющиеся по земле толстыми двухсотлетними стволами. Мраморная дорожка уходила вдаль по центру сада. Ю двинулся по ней, стараясь идти спокойно и дышать соответственно. В саду было необыкновенно тихо, так как птицы здесь не жили. Толстые листья груш блестели на солнце, плоские треугольные плоды желтели в листве.
Через час дорожка уперлась в мраморную беседку. Возле нее стояли двое стражников с орлиными головами и RQ-секирами в руках.
Выдохнув, Ю вошел в беседку, ступил на зеркальный квадрат и оказался в Западных покоях Властелина Мира.
Властелин восседал на Прозрачном троне в центре необъятного зала, огромный голубой купол смыкался над его головой, изливая на трон сдержанный дневной свет. Одет Властелин Мира был подчеркнуто просто: белое платье из живородящего льна, парчовая безрукавка, подбитая мехом из подпашин к-лисицы, сапоги алого шелка с RW-подошвами. Над круглой блестящей головой Властелина парил зеленоватый Круг Присутствия. Струящийся Замок Долголетия стягивал его тонкую длинную шею. Твердые глаза смотрели спокойно. Узкое худощавое лицо с яшмовыми надбровиями и палладиевыми височными костями источало простое знание. Возле правой руки парила серебристая Перчатка Контроля, возле левой – золотистый Жезл Силы.
– Повар Ю. Ты знаешь, какое R-внимание мы уделяем еде? – заговорил Властелин спокойным голосом.
– Знаю, Властелин Мира: ML-TORAX. – Ю коснулся голубого пола лбом, ладонями и крыльями.
– Почему в плодоносный День Осеннего Загустения Спермы ты приготовил столь mis-активное блюдо?
– Потому что загустение спермы связано с ML-радостью, а излияние с t-печалью.
– Как можешь ты судить о сперме, если у тебя нет семяизвергающего органа?
– По t-стонам моих любовников, оставляющих свою сперму в моем анусе. Они никогда не ML-смеялись во время семяизвержения.
Властелин Мира вложил руку в Перчатку Контроля, сделал несколько неуловимых движений, и в призрачном воздухе зала возникли все шесть любовников Ю в момент совокупления с ним. Тела их затрепетали, и разного тона и тембра стоны слились в единый аккорд.
– Ты сказал правду, повар Ю, – сбросил Перчатку Властелин. – Хотя далеко не все t-стонут во время семяизвержения. Трое моих мужей ML-хохочут. Но это моя POROLAMA, и я не в t-праве навязывать ее твоему ODO.
Властелин Мира замолчал, tao-сканируя Ю.
Ю стоял перед Прозрачным троном, скрестив руки и крылья.
– У тебя POROLAMA шици – aqua – ная. Что невероятно для поваров. Но ты + + имеешь. Я доверяю тебе приготовление одного из шести Первых горячих блюд на мое 300-летие. Ступай. У тебя есть 38 лет для подготовки.
38 ЛЕТ ПРОЛЕТЕЛИ ДЛЯ Ю
КАК 38 ДНЕЙ.
За это время он приготовил 167 к-мясных картин, лучшими из которых были: «Охота императора Цзе-вана на вепря», «Красавица Си Ши под цветущей сливой», «Раненый тигр», «Пьяный Ли Бо», «Нежность служанки», «Цунами на Хоккайдо», «Северный ветер», «Харакири слепого самурая», «Гуси над Хуан Хэ», «Цао Цао пытает разбойника», «Любовь Тао Юань-мина», «Сорвавшийся в пропасть барс», «Лисица-оборотень», «Спор даосов», «Камикадзе», «Атомный гриб над Лондоном», «Похороны цветочных лепестков», «Шон Вэй, медитирующий на Марсе», «Печаль американца», «Игра в коромысло», «Спящие спортсмены», «Второе Похищение Европы», «Русская песня», «Андреас Шмаррндорф убивает Тью Вонга», «Простые отношения».
НАСТУПИЛ ДОЛГОЖДАННЫЙ
ГОД БЛЕЮЩЕЙ ОВЦЫ.
Мир готовился к празднованию 300-летия своего Властелина.
Ю тоже не сидел сложа руки, – для своего блюда он заказал самые деликатные части 132 n-животных. Весть о том, что повар Ю собирается готовить натуральное мясо для праздничного банкета, взбудоражила армию придворных поваров.
– Этот золотоглазый выскочка лишился ML! – говорили одни повара.
– Он хочет опрокинуть горшок с прогорклым маслом! – возмущались другие.
– Почему Властелин не t-вмешается? – удивлялись третьи.
– Властелин V-мудро ждет 300-банкета, чтобы расправиться с n-смутьянами! – поднимали два пальца четвертые.
Больше всего от шеф-поваров доставалось ЁЁ.
– Это твоя креатура, Неторопливое Тесто! – теребили они педипальпы ЁЁ. – Властелин заставит тебя перебирать невидимую чечевицу!
– Не стоит метать сюрикэн в тень спящего медведя, – возражал ЁЁ. – Все творящееся во Дворце имеет + + +, а следовательно – ML-активно.
Шеф-повара возмущенно качали крыльями и расходились.
300-БАНКЕТ НАЧАЛСЯ 7 АВГУСТА
В 14. 44 – В МИНУТУ ПОЯВЛЕНИЯ
ВЛАСТЕЛИНА МИРА НА СВЕТ.
16510 приглашенных разместились в Зале Праздников под струящимся прозрачным куполом.
Банкет продлился 69 часов. За это время было подано 1444 блюда, из них 370 горячих. Шесть Первых горячих блюд подавались на Стол Избранных, за которым восседали только 38 наместников. 5 блюд, приготовленных шеф-поварами, были из к-мяса. Блюдо, сотворенное Ю, было из n-мяса. Оно называлось «Обелиск Возвращения к Естеству» и представляло собой комбинацию из совокупляющихся половых органов 132 животных, уложенных друг на друга в форме обелиска. Основанием обелиска служили половые

Втр 11 Фев 2014 20:03:12
>>62396155
> >>62396155 >>62396071> >>62395960 >>62395906 >>62393803 >>62393467 >>62393241
органы слонов, пиком – карликовых мышей. Все они были сварены в собственной крови без каких-либо специй.
Отведав этого блюда, Властелин Мира впал в RL и пребывал в нем до конца банкета.
ПОВАРА ЖДАЛИ Ю-РЕШЕНИЯ.
И оно свершилось: вместо ледяных колодок, порки живородящей плетью и показательной казни на Площади Виноватых Ю был приглашен на ночь в Сиреневую Спальню Властелина Мира.
Известие это поразило поваров как удар грома. ЁЁ был забит шеф-поварами в собственной гостиной как впустивший оборотня в монастырь. Впавшие в t-ярость повара разрезали на куски 19 помощников Ю. 2 Придворных Повара – Мастер Фаршированных Костей HOBBOT и Мастер Птичих Слоев Цань Дай-жу, связав крылья, бросились вниз с Восточной Башни, оставив над ней светящиеся багровые иероглифы:
КОГДА ДЕРЕВО ПАДАЕТ – ОБЕЗЬЯНЫ РАЗБЕГАЮТСЯ.
Оставшийся Придворный Повар Dorotheus, Мастер Вывернутых Наизнанку Сердец, размозжил себе голову о ворота к-мясного Хранилища. Еще 40 шеф-поваров покончили с собой различными способами.
ВЛАСТЕЛИН МИРА
СОВОКУПИЛСЯ С Ю
В ЧАС РОЗОВЕЮЩИХ ОБЛАКОВ.
Ю стоял, трепеща крыльями и прижимая руки к груди, слушая, как сперма Властелина покидает его анус и падает на деревянный пол спальни.
Сам Властелин уже дремал под шелковым пологом на узкой кровати, потягивая отвар из свежесжатого риса.
Сиреневая Спальня была небольшой, обставленной простой лиственничной мебелью. Единственное окно было открыто в Сад Цепенеющих Абрикосов, залитый лучами заходящего солнца. Несмотря на вечер, в спальне было душно, так как Властелин Мира никогда не пользовался искусственными охладителями воздуха. Единственным приспособлением, способствующим проникновению прохлады на ложе, всегда была так называемая «бамбуковая жена» – широкая труба из расщепленного бамбука, один конец которой торчал в окне, другой уходил под полог.
– На мое трехсотлетие ты сделал мне самый сладкий подарок, – заговорил наконец Властелин, не проронивший за вечер ни слова.
Ю стоял, боясь пошевельнуться.
– Твое блюдо заставило меня t-просто и ML-корректно вспомнить вкус n-мяса. И этот вкус оказался настолько F-сладок, что вызвал у меня вечносияющее N. Шестьдесят три года года я ел только к-мясо. Теперь мне придется t-радикально изменить весь WQ. Ты достоин слишком многого.
Властелин Мира уснул.
Ю лег на теплый сосновый пол, подстелив под себя свои крылья.
Луч угасающего солнца коснулся лужицы спермы Властелина Мира. Она сверкнула медовым перламутром.
НАСТУПИЛО СУДЬБОНОСНОЕ ДЛЯ Ю УТРО.
Как только водяные часы Дворца отмерили 9.00, а Четыре Пушки выпустили нефритовые ядра в четыре конца света, Властелин Мира возник в Зале Радикальных Решений. Восседая на троне из красной яшмы, он сжал Жезл Силы и коснулся им Пространства Власти. Повара с трепетом опустились на колени, ожидая указа о переходе Придворной Кухни на n-мясо. Но его не последовало. Зато, как зубы дракона, посыпались персональные NB: 12 из оставшихся шеф-поваров были закованы в соляные колодки и сосланы в Южную Африку, 9 в ледяных колодках отправились в Северную Евразию, 7 были милостиво уволены на пенсию, семитысячная армия поваров основательно поредела.
Завершив с поварами, Властелин Мира обратил свой твердый взор на Ю.
– Принесенная тобой F-сладость, вызвавшая у меня t-раскаяние с ML-слезами, напомнила мне эпизод из моего детства, когда я объелся медом диких пчел. Когда я попробовал его, мне показалось, что буду есть это всю жизнь. Но на следующий день я уже не мог смотреть в сторону дупла с медом. Я плакал. Потому что мед этот был слишком сладок. Как и твое блюдо. Пославшие тебя хотят, чтобы я t-вернулся к n-мясу, отвергнув к-мясо. Но разве может обычная убогая куропатка сравниться с сочной мощью к-куропатки? Никогда. Однако твое блюдо было очень вкусно. Причина? Не в твоем С-art. И не в моей ML. А в t-обленившихся и R-зажиревших придворных поварах, забывших, что настоящий повар должен каждый день находить горшок с барсучьим салом. Твое блюдо лишний раз напомнило об этом. Ты достоин награды, повар Ю. А я умею награждать. Отныне ты войдешь в Историю как Проводник-Естества-Напомнивший-О-Силе-Противоестественного под именем Хьянь8 Ю. Ибо слезы мыслящих животных пока еще содержат соль. Для полного t-соответствия Новому Имени ты будешь скорректирован. Это не больно.
Властелин Мира направил Жезл Силы на Хьянь Ю. Сфера Исполнения сомкнулась вокруг стройной фигуры повара. Молекулы его тела мгновенно распались на атомы, которые, перестроившись, слились в единый кристалл атомарной соли – твердый, как сталь, и прозрачный, как живородящее стекло.
– Теперь ты соответствуешь. – Властелин удовлетворенно отпустил Жезл Силы.
Хьянь Ю поставили в центре Главной Праздничной Кухни в назидание поварам.
Восходящее и заходящее солнце сверкало на его солёном лбу холодным светом, словно нож для нарезания Окорока Небесного Борова.
КОГДА ААБЕР, DANNO И ЕАНЬ УЗНАЛИ
О СУДЬБЕ ИХ ЧЕТВЕРТОГО S-РЕБЕНКА,
ОНИ СРАЗУ ЖЕ ВПАЛИ В ПРОДОЛЖИТЕЛЬНЫЙ
Валера Соплеух перечитал дважды обрывок последней фразы, перевернул бумагу. На обороте текста не было.
– Козлы сипатые, бля… – пробормотал Соплеух, скомкал лист, кинул в угол и негромко выпустил газы.
Свиная голова шипела, две струйки дыма тянулись из глазниц. По чердаку полз запах жженого мяса.
Соплеух допил водку, срезал ножом кусок полуспекшейся свиной щеки, обмакнул в банку с томатным соусом и отправил в рот.
Лошадиный Суп
Анне и Марии
Как началось? Просто, как и все неизбежное:
Тысяча девятьсот восьмидесятый год, июль, поезд Симферополь – Москва, 14.35, переполненный вагон-ресторан, пятна томатного соуса на перекрахмаленной скатерти, забытые кем-то спички «Львiв», сигаретный пепел, позвякивание бутылки «Нарзана» в металлическом кольце у окна, колеблющаяся занавеска, гиперболоиды густых солнечных лучей, Олино предплечье со следами облезающего загара, полинявший Володин батник, Виткино джинсовое платье с двумя вышитыми маковыми головками.
– Только, пожалуйста, ребятки, не рассиживайтесь, – зашелестел замусоленной книжкой официант, – у меня очередища до самой Москвы.
– А что у вас… – начал Володя, но лягушачьи губы официанта опередили:
– Салатов уже нет, солянки нет, есть харчо, судачок с пюре и бифштекс с яичком.
– А пива нет?
– Есть! – тряхнул взмокшей челкой официант. – Два, три?
– Четыре, – расслабился Володя. – И всем по бифштексу.
– Мороженое есть? – надела черные очки Витка.
– Нет… – Официант чиркнул карандашом в книжке и вывернулся жирным тюленьим телом к сдерживающей очередь буфетчице. – Любань, еще одного!
– Может, не на-а-до? Ведь нам так ую-ю-тно! – пропела Оля, закуривая последнюю сигарету, но по проходу уже шел шоколадный от загара мужчина в белых брюках и голубой рубашке.
– Здравствуйте, – улыбнулся он всем троим сразу, садясь и быстро заглядывая в глаза.
Он был никакой, без возраста, с плешивой головой.

Втр 11 Фев 2014 20:03:57
>>62392250
>>62392255
>>62392310
>>62392329
>>62392565
Честно говоря, этот период в моей жизни я помню особенно четко, но и размыто в тоже время. Всякий раз, когда что-то напоминает мне об этом, а напоминает многое, я испытываю страх и какую-то совершенно кислую тоску.
Я тогда ехал с работы в автобусе, было довольно свободно, а потому очень приятно. Я смотрел в окно и думал о всяком разном, смотрел, как мимо бегут машины и пешеходы. Но вот подошла моя остановка, и я пошел к дверям и тут я ее увидел. Она выходила на моей остановке. Наверно она вошла после меня, а я задумавшись не заметил ее. Хотя какая вообще разница-то? Сейчас уже никакой. У нее в руках была большая туристическая сумка, довольно тяжелая по виду. И тут я сделал то, чего никогда не делал. Не потому что мне похуй, а просто не делал и все. Я сказал: «Могу ли я помочь?». Она просто протянула мне сумку и улыбнулась. И мне это понравилось. Ведь обычно начинают отговариваться, говорить, что не надо или шлют к хуям. А она просто отдала сумку и улыбнулась. Не пошло, но мило и благодарно.
Мы пошли до ее дома, а у меня в голове уже вертелась всякая дурь. Я выгляжу, конечно, не ужасно, но и не как всякие альфы с глянцев. Волосы у меня чистые, одежда опрятная: футболка, джинсы, кроссовки. Обычно все. Руки не накачанные, но и не тощие вместе с тем. Но мне все равно казалось, что такой девушки я не заслуживаю. Да и какой девушки? Я ведь просто тащу ее сумку, и не спросил еще имени даже.
Так в раздумьях мы дошли до подъезда, я даже не запомнил как идти. Она взяла сумку и только я открыл рот, как она заговорила сама. Сейчас я уже не помню, как именно она давала мне свой телефон, но я отлично помню как звонил на него. Я ходил по дому, с кружкой холодного кофе из пакетика и искал где получше сигнал. Гудки. Алло. Во рту тут же пересохло. А что нужно было говорить то дальше? Я не знаю. Я ожидал услышать вопрос» «Как дела?», но она спросила меня занят ли я завтра? Сама! Тогда я сразу подумал, неужели я достоин такого? Почему именно мне так повезло, что с моей нелюдимостью, мне как раз досталась девушка, которая может сама все говорить и так вовремя?


И понеслось. Мы встретились теплым вечером. Я помню, как тогда пахло вокруг, этот запах бывает после дождя. Ох, она была действительно красивая. Не "красивая", как сейчас принято считать, а именно красивая. Небольшого роста, с прекрасными формами. С темными, почти черными волосами до плеч и пышной красивой челкой. Странно, но мне было легко с ней, она сама рассказывала, а я только кивал или дополнял предложения вставками из своего опыта. Даже мои шутки ей нравились, а мне ее. В общем я почувствовал… Почувствовал, что я вроде бы даже молодец и мне повезло. Наверное, это можно назвать счастьем. Так мы встречались несколько раз, и каждый раз было что-то новое для меня. Она дотрагивалась до моей руки, или гладила меня ножкой под столом. Я, честно говоря, не привык к такому, но чтоб я сдох, если мне это не нравилось.
Мы разговаривали с ней обо всем: учебе, работе, семье, спорте (хоть я и не имею к нему отношения). Однако все изменилось, когда она спросила меня, если ли у меня то, чем я занимаюсь в свободное время и то, что я бы очень любил? Я несколько растерялся и не знал, как это сказать. Трудно объяснить это девушке. Я сказал, что «люблю красить… нууу мммм … как бы это?... Космических десантников». И так далее.
В туже секунду в ее взгляде что-то дрогнуло, что-то изменилось. Но тогда я не придал этому внимания, подумал, что она просто что-то вспомнила или удивилась. Однако через 15 минут она попросила счет и сказала, что сама заплатит. Это меня уязвило. Почему же так? Мне приятно угощать тебя. Но ладно, бывает.
До ее дома дорога показалась мне сущим адом. Молчание, натянутые нервы. Она не говорила со мной, а я не решался спросить в чем дело. Впрочем, я подумал, что она устала или меня разыгрывает. Хлопок домофона и все. Я остался один с сухими словом «пока» на щеке.
Домой я ехал убитый, усталый и огорченный. Но вечером следующего дня я решил что надо позвонить. А почему нет? Ведь я хочу видеть тебя. Один звонок, не берут трубку. Второй – выключен аппарат. Так продолжалось неделю, пока в трубке я не услышал ее усталое «Алло…». Я плел какую-то чушь, потому что не был готов к разговору. Я ведь уже не ожидал, что она снимет. Незаметно для себя я увидел, что умоляю ее о встрече, чтобы хотя бы узнать «почему?». Черт, и это все Я. Не, верю что это все со мной. Чушь какая-то…


Мы встретились на следующий день в парке возле ее института. Была довольно плохая погода, я весь промок и выглядел как бродяга. Она стояла в легком полу-пальто и не смотрела, как я приближаюсь. Купленные мною цветы она положила на скамейку.
Я хотел было заговорить, но как и в тот первый раз, при встрече с сумкой, она заговорила первой. Из этой речи я запомнил только это:
«… знаешь. Каждая женщина, хочет того, чтобы рядом с ней был мужчина сильный, серьезный и ответственный. Который может прокормить семью с детьми, купить себе автомобиль и делать свою избранную счастливой. Она хочет, чтобы ее мужчина делал карьеру и сам строил свою жизнь. Могу ли я говорить все это о тебе, когда ты занимаешься такой ерундой? Могу ли я рассчитывать на тебя как на мужчину, если ты играешь в солдатиков? Занимаешься целыми днями какими-то роботами? Могу ли я …? Прости. Мне пора. Меня ждут…».
Домой я приехал грязный, пьяный, обблеваный и даже кем-то отпизженый. Войдя в квартиру я сразу направился туда… вернее к Тем,кто отобрал у меня жизнь, молодость, любовь. Дрожащими руками я взял коробку с Ними со стола и поднял над головой. Так я простоял с минуту, но не опустил коробки. Я чувствовал, что Они там внутри. Я заплакал и упал на колени, обхватив коробку обеими руками. Приоткрыв крышку, я увидел их там и понял, что теперь Они – это все что у меня есть. Как могу я причинить им вред?
Потом я уснул как и сидел, с коробкой на руках и в грязной одежде. На следующий день я уже проливал и драйбрашил, грунтовал и зачищал. Но это уже не важно. Да и вообще я заговорился. Просто всякий раз, когда что-то напоминает мне об этом, а напоминает многое, я испытываю страх и какую-то совершенно кислую тоску.


← К списку тредов